Ты моя игрушка

Сознание возвращалось обрывками, как сигнал, пробивающийся сквозь помехи в эфире, а главным чувством была боль. Разлитая по всему телу и особенно острая в ступнях: они горели, будто их долго терли наждаком. Рихард помнил, как открыл глаза. Белое. Все было белым: потолок, стены, простыни. Свет оказался ярким, безжалостным, без теней, но не такой резкий и мертвый как в подвале. Он попытался сесть, но тело не слушалось, оно было тяжелым и ватным. Взгляд зацепился за трубку капельницы в вене. Потом из белесой мглы проступили контуры медицинского оборудования. Больница! И тут Рихарда прошиб ледяной пот — а она реальна? Или это новая игра?! Паника, острая и знакомая, сжала горло, он схватился за трубку и рванул капельницу из вены. Катетер выскочил, кровь забрызгала кровать. Но тут же появились люди в униформе врачей. Рихард пытался отбиваться, но два крепких афроамериканца-медбрата прижали его к кровати. А потом он почувствовал укол в бедро и химическая волна покоя накрыла его, смягчив острые углы паники. Он погрузился в него, как в густой сироп. В следующий раз он пришел в себя привязанным к кровати мягкими ремнями так, что дернуться было невозможно. Монитор мерно пищал, отображая на экране жизненно важные показатели. Лекарство снова стекало в вену. Рихард принялся лихорадочно изучать помещение, выискивая малейшие зацепки, пока не выключили свет. Он искал слабые места… На потолке была трещина, похожая на реку на карте какой-то страны, на хромированной спинке койки обнаружилось небольшое пятно ржавчины… Из-за двери то и дело доносились шаги, грохот каталок… Мозг Рихарда пытался анализировать — игра? Или нет? Он все-таки выбрался на свободу? Рихард принюхался: антисептик, моющее средство с лимонной отдушкой, какой-то букет аптечного запаха… Потом пришли полицейские. И он почему-то поверил им. А потом стал рассказывать про подвал, про привязь, про побег, про Нору… Но, глянув им в глаза, увидел не понимание, а сомнение. Копы — высокий круглолиций детектив Тейлор с неприятным колючим взглядом и его коллега — сухощавая смуглая обладательница копны черных волос детектив Мартинес, глядели на него с легко читаемым скептицизмом. С разрешения Рихарда они осмотрели его лодыжки, но ничего не нашли — конечно же, на нем же были толстые носки, потому браслет и не поранил кожу! Рихард понял, что полицейские видят в нем не столько жертву, сколько изможденного, обдолбанного мужчину со скандальной репутацией. Каждый их вопрос, каждый взгляд был иглой, вонзающейся в его уверенность. Копы заставили его усомниться не в их компетентности, а в собственных воспоминаниях. Они ушли, пообещав все проверить… А Рихард… он знал, какие глюки может вызвать наркота. Но… Он не мог такое намешать в своей крови! И… когда закрывал глаза, ему казалось, что он слышит плеск воды в тазу, дыхание Норы в темноте и… чувствует ее прикосновение к запястью. Осязаемое. Реальное. Химия не могла создать сложную тактильную память о силе и температуре касания. Наконец полицейские снова пришли. Выражение их лиц было мрачным, а в глазах Рихард отчетливо увидел отражение усталой рутины: «Еще один наркоман с бэд-трипом». — Вы точно не помните фамилию Норы? — уточнила Мартинес, уткнувшись в блокнот. — Нет! Она ее не сказала! Она сказала, что из Бостона, учится на психолога и ей двадцать три. Это все, что я знаю. — Мы проверили базы. За последний год нет ни одной пропажи женщины, полностью соответствующей вашему описанию. — А дом? Коттедж в лесу! — Рихард ухватился за еще одну улику. — Мы обработали спутниковые снимки, опрашивали лесников и риэлторов в радиусе, который вы указали… и в пять раз больше. Ничего подобного. Рихард едва не застонал от безнадежности. Это не могло быть глюком! Не могло! Он должен был помочь Норе! Она же осталась там! — Но это было реальностью! — воскликнул он в отчаянии. В палате повисла тягостная тишина. Детективы переглянулись, словно убеждаясь в своей теории: богатый рок-музыкант с зависимостью, исчез на десять дней, найден в Бронксе с гремучей смесью наркоты в крови, бредит пленом и пытками. Классика. — Мистер Круспе, — мягко вмешался детектив Тейлор. — Вам оказали прекрасную медицинскую помощь, но токсикологический анализ показал крайне высокое содержание психоактивных веществ. Иногда, особенно при стрессе и в сочетании с дегидратацией, мозг может создавать очень убедительные… — Это не глюки! — Рихард закричал так, что голос едва не сорвался. Он схватился за капельницу, готовый вырвать ее. — Я чувствовал боль, я чувствовал запах химии в подвале, я видел как Нора плачет! Это было наяву! Дверь в палату приоткрылась и в нее заглянула больничная охрана. — Мы продолжаем расследование, — нейтрально сообщил детектив Тейлор. — Мы свяжемся с вами, если будут новости. Выздоравливайте. Они ушли, унеся с собой последнюю тень официального интереса.

***

Когда прилетел Шнайдер, он, увидев Рихарда, не бросился его обнимать, а тяжело опустился на стул рядом с кроватью и долго молча смотрел на него. — Десять дней, Рихи, — наконец сказал он. — Десять дней тебя не было. Все думали, ты или валяешься мертвым в канаве, или укатил на частный остров с кокаином и моделями. Оказалось… почти угадали. — Что? — Рихард уставился на него, не понимая. — То. Ты намешал адский коктейль из всего, что пробовал, — Кристоф усмехнулся, но в его глазах не было веселья, а лишь усталость и разочарование. — Ну и глюки ты словил. Подвал. Привязь. Девушка с ошейником… Бля, Рихи, даже для тебя это мрачно. ЛСД-шные трипы были веселее. Рихард почувствовал, как пол уходит из-под ног, точнее из-под больничной кровати. Не только детективы, но и Шнайдер не верил ему! Кто-нибудь вообще увидит в его словах истину или он стал для всех свихнувшимся обдолбышем? — Это не глюки! Это было наяву! Они подсыпали мне что-то в еду! Ты должен мне поверить. Ты, черт возьми, должен, — горячо возразил Рихард. — Рихи… — Шнайдер вздохнул и потер переносицу. — Я верю, что тебе было чертовски страшно. Что ты пережил кошмар. — Не «кошмар»! Реальность! — Десять дней, Рихи! — с нажимом произнес Шнайдер и ткнул пальцем куда-то вверх. — Тебя не было! Ни звонков, ни следов! Арно чуть не свихнулся, виня во всем себя, и выел полиции нос чайной ложечкой через нос. А потом — бац! — он хлопнул ладонями. — Собачник нашел тебя в парке в Бронксе — в грязи, в крови и заправленным дурью по самое некуда! И теперь ты рассказываешь сказки про злодеев в подвале! Полиция все проверила. Твоей «Норы» не существует. Дома не существует! — Они богатые! Они все могли провернуть! — Рихард вцепился в эту мысль, как утопающий в соломинку. — Кто, Рихи?! Кто эти таинственные «они»? Зачем им это? — Шнайдер встал и прошелся по палате. — Послушай себя! Это паранойя! Это отходняк! Я знаю, как это бывает. Рихард замолчал, задыхаясь. Каждый аргумент детективов и Шнайдера был разумным, каждый факт — неопровержимым. — Они… они брили меня, — тихо, почти про себя, сказал Рихард, касаясь колючих щек. — Пока я спал. — Брили? — Шнайдер покачал головой. — Рихи, у тебя щетина. Конечно, не так чтобы ты уж сильно зарос, но вероятно, ты, пока зависал у кого-то, еще и бритву в аренду попросил. Ты же повернут на внешнем виде. А потом, я думаю, ты купил какую-то паленую дрянь и сам забыл у кого. Арно клянется, что с ним все в порядке и дилер из клуба не при делах. Потом тебя ограбили, накачали и выкинули. А твой мозг, чтобы справиться с травмой, состряпал эту… фантазию. С твоим-то воображением. Ну и сам посуди — эти десять дней ты торчал черт знает на чем. Твой организм был в нокауте, рост волос замедлился. Рихард откинулся на подушки, чувствуя, как реальность, твердая и неоспоримая, смыкается вокруг него, как бетонные стены. Ему не верили. Его история была слишком безумной, а его репутация — слишком говорящей. — Ее не существует, — прошептал он, глядя в белый потолок. — Нет, — мягко подтвердил Шнайдер. — Ее не существует. И подвала нет. Тебе повезло, что ты живой, — он подошел вплотную к кровати и наклонился. — Слушай, забудь этот бред. Завязывай с дурью, нахер. Ты сейчас нужен «Раммштайн», альбом сам себя без твоего участия не запишет. Тилль готов извиниться, Пауль обещал засунуть свой язык себе в жопу. Фанаты ждут нас. Шнайдер заговорил о музыке, о возвращении, о нормальной жизни, а Рихард чувствовал на запястье призрачное прикосновение тонких, холодных пальцев, слышал в отдалении фоновый шум от больничной громкой связи, так похожий на тот, подвальный шум. Ему говорили о жизни, о нормальности… Нужно было признаться самому себе, что все, что с ним произошло, оказалось глюками, вызванным наркотой. Он вздохнул и посмотрел на Шнайдера, который прилетел через океан, чтобы сообщить, что те идиоты в Германии осознали свою ошибку. — Хорошо, — хрипло произнес Рихард. — Выберусь отсюда и едем в Берлин… Кристоф широко улыбнулся и в его глазах мелькнуло облегчение: упрямый Рихард все-таки согласился играть по правилам здравого смысла. Когда тот вышел раздобыть пару стаканчиков кофе и что-нибудь перекусить, Рихард уставился в потолок. Где-то там, в недрах этой рациональной, не верящей ему реальности, существовал подвал. Существовала Нора. И существовал человек с обработанным голосом. И этот человек выиграл. Потому что единственный свидетель, единственное доказательство его существования, валялся сейчас в больнице с пометками в карте о наркоте в крови. Он зажмурился, и в темноте под веками почувствовал поток свежего воздуха из разбитого окна. Он жив. А Нора? Рихард сжал руку в кулак, ощущая, как на запястье пульсирует память о ее прикосновении. Там, где когда-то были ее пальцы. Призрачное прикосновение было единственным, что связывало его с той реальностью. Больше никаких доказательств. Только он. Его слово против мира. А потом в темноте под веками возник тот самый саморез, который он так долго выворачивал. Рихард четко видел скол на его шляпке, царапину от металлической пластины… Галлюцинация не могла быть такой подробной! Рихард открыл глаза, белый потолок снова навис над ним. Он знал, что все было на самом деле. Но окружающий мир будет лишь снисходительно улыбаться, предлагая ему таблетки и реабилитацию, думая, что лечит наркомана, а на самом деле — помогая тюремщикам стирать последние следы правды.

***

За стеклом, не пропускающим жару, простиралась ночная панорама Майами: сияющий гигантскими аквариумами-отелями Саут-Бич, черная лента океана, усеянная огнями яхт, и вечное, апельсиновое зарево города над бухтой Бискейн. Воздух в гостиничном люксе был прохладным, пахнущим лилиями и дорогим табаком. На кожаном диване, попивая шампанское, полулежала одетая в светлое шелковое платье девушка. Она была из тех, кто живет в своем собственном мире, по ту сторону глянцевых обложек, дверей ресторанов, закрытых на специальное обслуживание и президентских люксов. Светлая кожа была едва заметно тронута загаром, а ухоженные и сияющие светлые волосы рассыпались по плечам. Напротив, в кресле, расположилась жгучая смуглая брюнетка с умными, холодными глазами хищницы. Сигарета тлела в ее тонких пальцах с идеальны алым маникюром. — Настоящий кайф был, когда он начал готовить побег, — задумчиво произнесла блондинка, глядя на огни города. — Как он трясся над тем кусочком металла от сундука… Брюнетка фыркнула: — Повезло, что он наркоман, Кэтрин. Полиция сожрала все, что им подсунули. Очередной обдолбавшийся богач с глюками. — Доктор Брукс бесценен, Стелла, — кивнула Кэтрин. — Он составил чудесный коктейль, чтобы анализы сказали полиции все, что нам нужно. Папулины связи творят чудеса. — А еще пригодилось его ранчо на Аляске, — подмигнула подруге Стелла. — Вот уж не думала, что когда-нибудь скажу, что рада, что папочка купил его. Когда только услышала, что там сплошной лес и ни одной живой души на многие мили, была в шоке. Но зато… — Кэтрин уселась на диване и пристально посмотрела на Стеллу. — Там оказалось так легко разместить «декорацию» для частного фильма ужасов, — она хихикнула. — Твоя идея со студенческой короткометражкой в качестве прикрытия просто супер! Киношники, пока собирали и разбирали декорации, ничего не заподозрили. Все легально, все документы в порядке. И эти «охранники» тоже те еще идиоты. Папочка даже предложил мне какие-то свои связи в Голливуде. Он реально подумал, что я хочу стать режиссером! Они, довольно улыбаясь, помолчали, наслаждаясь совершенством своего плана. Потом Кэтрин подошла к окну и посмотрела вниз, на игрушечный мир. — До сих пор помню, как мне нравились его попытки быть нежным. Шептал мне эти немецкие словечки, думая, что прячет за ними свои планы. Я чувствовала, как бьется его пульс. Такой живой. Такой… податливый. — Я поражена твоими актерскими данными. Ты прям вжилась в роль Норы. Я даже заволновалась в какой-то момент, что наш сценарий пойдет не так, — усмехнулась Стелла. Кэтрин улыбнулась. Улыбка была красивой, но пустой. — Я была его фанаткой лет с пятнадцати. У меня была целая комната с плакатами «Раммштайн». Он был… богом, — она допила шампанское и развернулась к подруге. — А богов нужно низвергать. Заставить их бояться, плакать, ползать перед тобой. Увидеть, как ломается твой кумир… Это лучше любого секса. Особенно когда ты контролируешь каждый его вздох. — Ну, секс по команде тоже был ничего так, — усмехнулась Стелла. — Ну да… Он был бы хорош, если бы выложился на полную. Но все равно, даже в том, что он смог, был прикольный треш, — Кэтрин потянулась, как кошка. — А теперь, насчет следующего проекта. Твоя очередь выбирать. Стелла оживилась, ее глаза загорелись азартом охотницы. — Я присматриваюсь к одному хедлайнеру техно-сцены. Опять немец, кстати. Люблю таких — худой, высокий… Молодой, наглый, считает себя повелителем ритма и толпы. У папы в Неваде есть… скажем так, заброшенный комплекс с идеальной звукоизоляцией, оставшийся от военных. И нам будет проще — не нужно заморачиваться с джетом, достаточно использовать вертолет или вообще на машине все провернем. Представь: бог электронного бита, пойманный в ловушку абсолютной тишины. Или одного, навязчиво повторяющегося звука. Как тебе такое? Кэтрин медленно кивнула, ее взгляд стал отстраненным, будто она уже видела новый спектакль. — Интригующе. Тишина как орудие против того, кто продает шум. Поэтично. Только давай усложним правила. В этот раз — никаких поблажек. Никаких «гигиенических пауз» по расписанию. Полная непредсказуемость, чтобы у него не было даже крохи контроля. Стелла широко улыбнулась, обнажив белые, идеальные зубы. — Договорились. С нетерпением жду, чтобы оказаться в твоей шкуре. Наше маленькое хобби… оно ведь лучше любого кокаина, правда? — О, милая, — Кэтрин снова наполнила свой бокал, — это не хобби. Это искусство. Мы не похищаем людей. Мы создаем живые, дышащие шедевры из сломанных душ. А потом… выпускаем их в мир, чтобы они несли в себе наше творение. Она снова подошла к окну, глядя на бескрайний, покорный ей город. Где-то там, через океан, ее бывший кумир и игрушка пытался собрать осколки своей жизни. Он думал, что игра окончена. Он не понимал, что был всего лишь пилотным эпизодом. Премьерой. А шоу, как известно, должно продолжаться.