Паразит под рёбрами

Академия возникла перед ним как серый монолит, вырезанный из тучи. Здание занимало целый квартал — несколько корпусов, соединённых стеклянными переходами, которые блестели на солнце, как хирургические инструменты. Снег здесь был грязным, перемешанным с песком и солью, и под ногами хлюпал противно, издавая звук, похожий на чавканье. Семён вышел из машины, и холодный ветер ударил в лицо, обжигая щёки, но внутри уже горело — там, где билось чужое сердце, пульсировала тупая, тягучая боль, словно зверь просыпался и требовал внимания. Он огляделся. Главное здание было высоким, с узкими окнами, похожими на бойницы, и казалось, что оно смотрит на него множеством тёмных глаз. Над входом висела вывеска, но буквы на ней были стёрты — осталось только название, которое он прочитал как "Интернат №...". Цифры стёрлись, и это казалось символичным: он приехал в место, где его имя, его прошлое, его здоровье — всё это перестало иметь значение. Из дверей вышел мужчина. Лет тридцать, высокий, с короткой стрижкой и лицом, которое можно было назвать красивым, если бы не холод в глазах — серых, как бетон, без единого тёплого оттенка. Он был одет в тёмно-синий костюм, и Семёну показалось, что он пахнет не дезодорантом, а чем-то металлическим — озоном или старой кровью. — Семён? — спросил он, и голос был ровным, без интонации. — Я ваш классный руководитель и надсмотрщик. Меня зовут Аркадий Сергеевич. Вы будете подчиняться мне. Идите за мной. Он развернулся и пошёл, даже не глядя, идёт ли Семён следом. А тот, сжав зубы, чтобы не застонать от новой волны боли, двинулся за ним. Они вошли в жилой корпус. И первое, что ударило по ноздрям, был запах — смесь хлорки, лекарств, старого дерева и чего-то сладковато-гнилостного, как от перезревших фруктов. Коридор был длинным и узким, стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, который наводил тоску, а лампы на потолке гудели, разливая жёлтый, неестественный свет, похожий на растопленный воск. Пол был кафельным, и шаги отдавались эхом — цок, цок, цок, словно кто-то стучал костяшками. Семён шёл и смотрел по сторонам. В коридоре были люди — и каждый из них казался ему куском разбитого зеркала, в котором отражалась его собственная судьба. Мальчик лет двенадцати катился на инвалидной коляске, и под одеялом не было ног — только два коротких обрубка, замотанных в бинты, которые набухли от крови. Девочка сидела у стены, прижимая к груди пустую куклу, и когда она подняла голову, Семён увидел, что у неё нет глаз — вместо них были два чёрных провала, затянутых мутной плёнкой, как будто кто-то выжег их ложкой. Молодой парень стоял у окна, и его рука была искривлена, пальцы срослись в подобие клешни, и он пытался удержать ею книгу, но страницы всё время выскальзывали, падали на пол, и он издавал тихий, надрывный звук, похожий на плач. Отвращение подступило к горлу — горячее, липкое, с привкусом желчи. Семён хотел закрыть глаза, но не мог. Он смотрел на них, на этих людей, и внутри закипала злоба — не на них, а на тех, кто поместил его сюда. Я — здоровый, думал он. У меня просто сердце бьётся быстрее, но я не калека, не обрубок, не монстр! Почему я здесь? За что? И в этот момент зверь внутри него дёрнулся. Резко, сильно, будто его ударили кулаком в грудь изнутри. Боль была глухой, утробной, она разлилась по животу, поднялась к горлу, и Семён вдруг почувствовал вкус крови — тёплой, солёной, как морская вода. Он скорчился, схватившись за грудь, и из его горла вырвался хриплый, влажный звук. Ноги подкосились, и он чуть не упал на кафельный пол. — Что, не нравится зрелище? — раздался холодный голос Аркадия Сергеевича. Он даже не обернулся, стоял к нему спиной, и в его голосе было такое равнодушие, такое ледяное безразличие, что Семён почувствовал себя не человеком, а вещью. — Я… я не… — попытался выдохнуть Семён, но слова застревали в горле, превращаясь в клокочущий звук. Надсмотрщик только хмыкнул и пошёл дальше. Его шаги эхом разносились по коридору, и Семёну ничего не оставалось, как сжать зубы, стиснуть рукоятку боли в груди и побрести следом, чувствуя, как на него смотрят десятки незрячих, слепых, изуродованных глаз. Наконец они остановились у двери. Аркадий Сергеевич толкнул её, и Семён увидел комнату. Небольшую, но уютную — если так можно назвать пространство, где пахло чужой жизнью и больничной пылью. У стены стояла кровать с серым постельным бельём, рядом — шкаф, открытый, и внутри Семён увидел сложенные вещи: несколько футболок, джинсы, книги. На столе лежала одежда — чёрная форма, которую, видимо, нужно было носить. На полу — тёмно-синий ковёр, мягкий и пушистый, и на него хотелось упасть лицом, чтобы не видеть этот мир. Справа — балконная дверь, за которой виднелся серый снег и деревья, похожие на обугленные спички. — Обустраивайся, — сказал Аркадий Сергеевич, заглянув в комнату с порога. — Через час — в учебный корпус. Там познакомишься с одноклассниками. Не опаздывай. Иначе — последствия. Дверь закрылась, и Семён остался один. Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как дрожат руки и как в груди зверь продолжает своё дело — колотится, сокращается, вгрызается в мышцы. Он попытался сделать шаг к кровати, но ноги подкосились, и он упал на колени, а затем на бок, прижав ладонь к сердцу. Пот выступил на лбу, и он чувствовал его вкус — солёный, как слёзы, которых он не мог выплакать. — Сука, — прошептал он, и голос его был влажным, ломающимся. — Как же это больно. Моё тело… оно не слушается! Он лежал на ковре, смотрел в потолок — белый, с трещинами, похожими на карту неизвестной страны. И думал о том, что он здесь один. Совсем один, без мамы, без папы, без друзей. Без Юли. Он закрыл глаза, и перед ним всплыло её лицо — улыбка, глаза цвета синего кита, оранжевый пуховик. И тут же рядом возник образ тех людей в коридоре: обрубки, чёрные провалы, искривлённые руки. Они сливались в один липкий, тошнотворный ком, и Семён чувствовал, как ненависть закипает в нём — густая, чёрная, как дёготь. — Сука, — повторил он, уже громче. — Что это сейчас было? Откуда эта безумная боль? Он с трудом поднялся, опираясь о стену, и побрёл к балкону. Толкнул дверь, и холодный воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие, но это было лучше, чем тот спёртый, сладковато-гнилостный запах внутри. Он вышел на балкон, схватился за перила и смотрел вниз — на серый снег, на голые деревья, на стены академии, которые окружали его со всех сторон, как клетка. Он вдруг понял, что здесь не люди живут. Здесь — обрубки, куски того, что когда-то было живым. А он, здоровый, сильный, молодой, оказался среди них. — Как можно, — прошептал он, и голос его дрожал от злобы, — как можно здорового человека отправлять на убой с этими… даже не людьми, а обрубками? Твою мать! Он ударил кулаком по металлическим перилам, и боль от удара отозвалась в запястье, но он не обратил на неё внимания. Внутри него зверь забился сильнее, будто он питался этой ненавистью, рос, раздувался, заполняя каждую клетку. Семён чувствовал, как его плоть меняется — становится твёрже, горячее, как будто кровь внутри закипала и превращалась в пар. Он был зол. Он был бешен. Он готов был рвать этот мир зубами, но понимал, что не может. Он был заперт здесь, среди монстров, и сам постепенно становился одним из них. Он стоял на балконе, сжимая перила, и ветер трепал его волосы. Снег летел в лицо, таял на коже, смешиваясь с потом и слезами, которые он так и не пролил. И внутри, где билось чужое сердце, он слышал его смех — глухой, хриплый, словно зверь торжествовал победу. Ты мой, — говорил этот смех. — И никуда ты не денешься.