Паразит под рёбрами

Семён стоял в центре комнаты, сжимая в руках чёрную форму интерната, и чувствовал, как стены сдвигаются. Ему казалось, что ещё мгновение — и они сомкнутся, раздавят его, превратят в лепёшку, в кусок плоти, который бросят в общий коридор, где бродят монстры. Каждая секунда в этом аду была невыносима — она имела вкус горелого пластика и цвет мутной желчи, она давила на виски, заставляла зверя внутри биться быстрее, сильнее, почти в истерике. Он подошёл к зеркалу, висевшему на двери шкафа, и посмотрел на своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, взгляд, в котором больше не было испуга — только холодная, колючая злоба. Он видел в этом отражении единственное настоящее, живое существо, которое не притворялось монстром. Я — человек, подумал он. Я не такой, как они. Я не обрубок, не кусок мяса. Я живой. Он натянул форму — чёрные брюки, белую рубашку, тёмный жилет с эмблемой интерната — и вышел в коридор. И сразу понял, что зря. Коридор был заполнен людьми. Или тем, что когда-то было людьми. Они шли медленно, хромали, катились на колясках, ползли, опираясь на костыли, и каждый из них был куском разбитого зеркала, в котором отражалась его собственная судьба. Девочка с лицом, покрытым багровыми пятнами, как будто кожу облили кипятком, проходила мимо, и от неё пахло мазями — сладко, приторно, как от больничной палаты. Мальчик без рук шёл, балансируя телом, и его пустые рукава болтались, как крылья подбитой птицы. Старик в инвалидной коляске смотрел в одну точку, и его голова была неестественно вывернута — шея срослась с плечом, и он не мог повернуться, только шевелил губами, издавая влажный, хриплый звук. Ком подступил к горлу — горячий, липкий, с привкусом желчи. Семён почувствовал, как его тошнит, как внутренности переворачиваются, и зверь в груди забился с новой силой, словно требуя вырваться наружу. Отвращение было осязаемым — оно имело цвет грязно-зелёный, как плесень, и текло по телу, обволакивая каждую клетку липкой слизью. Он шёл, сжимая зубы, и шептал про себя: — Мерзость. Сплошная мерзость. Боль раскалывала грудь, но он не обращал на неё внимания. Он не покажет этим существам свою слабость. Не покажет им, что его тело предаёт его, что зверь внутри грызёт его заживо. Он будет идти, смотреть вперёд, не замечать этих обрубков, этих кусков плоти с костями. Сука, думал он, шагая по коридору и пытаясь найти учебный корпус. Была бы здесь Юля, я бы на всех наплевал. Просто забил бы хер и смотрел только на неё. Но её нет. И никогда не будет. Потому что она тоже считает меня калекой. Он смотрел на карту, висевшую на стене, и пытался разобраться в хитросплетениях коридоров. Чёртов классрук, думал он. Даже не удосужился проводить. Бросил как щенка. Ладно, я сам. Я всё сделаю сам, как всегда. И чем больше он злился, тем сильнее билось сердце, тем глубже зверь вгрызался в его плоть, пуская корни в лёгкие, в позвоночник, в каждую клетку. Наконец, после пятнадцати минут блужданий, он вышел в новый корпус. Здесь уже не пахло медикаментами и гнилью — здесь пахло деревом и полировкой. Стены были тёплого коричневого цвета, и на них висели плакаты с бодрящими лозунгами: "Ты сможешь!", "Каждый день — новая победа!", "Мы вместе!". Семён смотрел на них и чувствовал, как тошнота подступает с новой силой. Психдиспансер, прошептал он про себя. Настоящий психдиспансер. Он нашёл свой класс. Аркадий Сергеевич стоял у двери, сложив руки на груди, и смотрел на него с тем же ледяным безразличием. — Здравствуйте, — бросил Семён холодно, чувствуя, как боль разрывает грудь, но не позволяя себе показать ни единой эмоции. Он смотрел на классрука с ненавистью, и ему хотелось плюнуть ему в лицо, в это каменное лицо, которое не выражало ничего. Мужчина кивнул, даже не улыбнувшись, и показал пальцем в сторону класса. — Заходи, представься и садись на свободное место. И Семён хотел что-то сказать. Хотел закричать, что это ничтожество даже не может проводить его до класса, что оно заставляет его самого представляться, что ему наплевать, куда он сядет. Но сердце пропустило удар — сука, подумал он, только этого не хватало. Боль была такой сильной, что он чуть не упал, но взял себя в руки, стиснул зубы и зашёл в кабинет. И обомлел. Цирк уродов, пронеслось у него в голове. Настоящий цирк уродов. В классе сидело около двадцати человек, и у всех на лицах было написано, что им осталось недолго. У кого-то были белые, как мел, лица, у кого-то — синие круги под глазами, у кого-то — руки, искривлённые и неподвижные. В дальнем углу сидела девочка с протезами вместо ног — металлические прутья торчали из-под юбки, и они блестели, как оружие. Возле входа сидела девочка, на первый взгляд обычная, но на её столе лежал учебник по жестам для немых — она была немая. И все они смотрели на него, и в их взглядах не было злобы, только любопытство и какая-то пугающая пустота. — Привет всем, — сказал Семён, и голос его звучал холодно и глухо. — Меня зовут Семён. Я новенький. Мне шестнадцать. Приятно познакомиться. Последние слова он выдавил из себя, как клешнями. Всё его тело кричало, что если он сконцентрируется на ком-то из них, его вырвет прямо здесь. Он быстро оглядел класс и увидел два свободных места: одно — рядом со странной девочкой, у которой половина лица была закрыта волосами, а другое — возле парня, который пускал слюни на парту. Выбор был скудным. Семён, не думая, пошёл к девочке. — Привет, — бросил он, садясь рядом. — Привет, — ответила она, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она повернулась к нему, откинула волосы, и Семён обомлел. Половина её лица была полностью сожжена — кожа превратилась в красные, бугристые наросты, похожие на расплавленный воск, который застыл неровными волнами. Глаза не было — только чёрный провал, затянутый мутной плёнкой, и из этого провала сочилась едва заметная влага. Она улыбнулась, и улыбка её была кривой — обожжённая сторона лица не двигалась, оставаясь маской из мяса и рубцов. Семён почувствовал, как к горлу подступает рвота — горячая, кислая, с привкусом желчи и металла. Он сжал зубы, зажмурился, пытаясь удержать тошноту, но комната поплыла, и перед глазами затанцевали фиолетовые пятна. Внутри зверь забился с новой силой, заколотился в груди, как птица в клетке, и боль, острая, режущая, пронзила его от шеи до живота. Он не мог дышать. Не мог смотреть. Я не смогу здесь жить, подумал он в отчаянии. Это не интернат. Это ад. И они все — демоны. А я… я уже один из них. Просто ещё не знаю об этом.