Паразит под рёбрами

Зимний день был таким, каким его рисуют на открытках: небо — выбеленное молоко с тонкой розовой глазурью у горизонта, снег — хрустальный, с синим отливом в тенях, воздух — настолько прозрачный, что каждый вдох резал горло, оставляя на языке привкус свежего льда и замёрзшей мяты. Семён стоял у входа в парк, вжимая подбородок в воротник куртки, и смотрел на часы. Он ждал Юлю уже пятнадцать минут, но не злился — наоборот, внутри разливалось тёплое, чуть щекочущее волнение, похожее на газировку, которую долго трясли. В кармане лежала маленькая стеклянная фигурка — синий кит, который он купил в ларьке, просто потому что она напомнила ему цвет её глаз. — Семён! — голос Юли разорвал тишину, и он обернулся. Она бежала по заснеженной дорожке, размахивая варежками, и снег под её ногами звучал как сахарный хруст. На ней был ярко-оранжевый пуховик — пятно цвета апельсиновой цедры на сером полотне зимы, и Сёмен вдруг почувствовал, что во рту стало сладко, будто он разжевал дольку. — Ты замёрз? — спросила она, запыхавшись, и из её рта вырвалось облако пара. — Уже нет, — улыбнулся он. — Ты как солнце — пришла, и сразу тепло. Она засмеялась, ткнула его в плечо и крикнула: «Пошли, я знаю одну горку, там никто не катается!» — и они побежали. Парк был пустым, только вороны сидели на голых ветвях, похожие на чёрные ноты. Они катились с ледяной горы на картонках, визжали, падали в сугробы, и снег забивался за воротники, таял на коже холодными пальцами. Семён ловил её за руку, кружил, и мир вокруг размывался в бело-голубых кругах. Он чувствовал её тепло сквозь варежки, слышал запах её шампуня — сладкий, с ноткой ванили — и внутри его разгорался огонь, который не имел отношения к морозу. — Знаешь, — сказал он, когда они остановились перевести дух, присев на скамейку, — мне кажется, я никогда так не смеялся. Ты — мой личный антидепрессант. — Ой, только не начинай своё философствование, — фыркнула она, но глаза её блестели. — Лучше скажи, ты правда не устал? У тебя вид какой-то... бледный. — Это от холода, — соврал он. И в тот миг его сердце ёкнуло — просто так, без причины. Он списал это на бег. Они ещё долго бродили по аллеям, разговаривая обо всём и ни о чём. О школе, о дурацкой контрольной по литературе, о том, как она ненавидит лук в супе, а он — когда ветер срывает шапку. Он рассказывал ей про свой сон, в котором летал над городом, а она смеялась и говорила, что он глупый. Диалоги лились рекой, лёгкие и искристые, как искры от костра. А потом она остановилась. Посреди заснеженной аллеи, где фонари уже начали зажигать тёплый жёлтый свет, похожий на растопленное масло. Она долго смотрела на него, и вдруг шагнула ближе, почти вплотную, прижалась щекой к его плечу. Он почувствовал, как она дрожит — но от холода ли? — Семён, — прошептала она, и голос её стал хрупким, как иней на стекле. — Я тебе сейчас скажу одну вещь. Я боялась. Очень боялась. Но я больше не могу молчать. Он замер. Её рука сжала его ладонь, и в этом прикосновении было что-то болезненно реальное — пульс её бился о его пальцы, и этот ритм вдруг слился с его собственным. — Знаешь... Я тебя люблю, — выдохнула она в его куртку. — Я люблю тебя, Сёма. Очень давно. Просто не знала, как сказать, боялась, что ты... что это будет глупо, или ты не ответишь. Слова упали в тишину, и внутри Семёна что-то щёлкнуло. Сначала он подумал: это счастье. Это то самое, о чём он боялся даже мечтать. Сердце забилось быстрее, заколотилось, как птица в клетке, и он хотел ответить, хотел обнять её, сказать, что тоже, что она — всё, но вдруг удар стал слишком сильным. Слишком громким. Словно внутри, за грудиной, открылся чёрный колодец, и оттуда вырвался зверь — горячий, липкий, с зубами, которые впились в мышцы. —Это взаимно? — спросила она, подняв на него глаза. Её лицо было близко, и он видел в зрачках отражение фонаря — два жёлтых огонька. Он хотел кивнуть. Но вместо этого почувствовал, как в горле разрастается ком — металлический, солёный, с привкусом ржавой воды. Мир поплыл: цвета стали маслянистыми, запахи смешались в один — ваниль и спирт, снег и железо. Он слышал, как она говорит ещё что-то, но слова превратились в гул, как вода в раковине. Его рука выскользнула из её ладони, ноги подкосились, и он увидел, как снег под ним становится алым — но это был не снег, это был цвет его собственного пульса, который вырвался наружу и разлился кровавым пятном перед глазами. — Семён?! — крикнула она, но голос её утонул в писке, который раздался у него в ушах. Писк был зелёного цвета — он видел его, слышал, чувствовал на языке, как кислую леденцовую горечь. А потом — чёрное. Мягкое, ватное, беззвучное. И где-то далеко-далеко осталась Юля, её оранжевый пуховик, её глаза цвета синего кита, и её признание, которое он так и не услышал до конца. Он упал. И когда его голова коснулась снега, он почувствовал только одно: что его сердце, его собственное сердце, вдруг стало чужим. Оно билось не для него. Оно билось против него. И это был первый раз, когда Семён испугался по-настоящему — не холода, не темноты, а того, что живёт внутри него и никогда не замолкает.