Сломанный гобелен

Холод был первым, что сломало меня. Не тот холод, что пробирает до костей зимой в Хогвартсе, а что-то первобытное и живое. Оно вцепилось в легкие еще до того, как сомкнулась вода. Я стоял на крошечном каменном островке посреди подземного озера. Бассейн с зельем был пуст, медальон–подделка, которую я оставил вместо настоящего, зловеще поблескивал на дне. В руке же находился настоящий. Тяжелый, золотой, с буквой «S». Триумф длился долю секунды. Но за эти секунды я потерял бдительность, совершенно перестав обращать внимание на окружающее меня пространство. Руки. Десятки, сотни рук, мокрых и склизких, цвета старой кости, что давно должна была сгнить, прорвали черную гладь воды. Я даже не успел вскрикнуть. Они схватили меня за лодыжки, за пояс, за горло. Инферналы не дышат, не думают и уж точно не чувствуют боли. Они просто исполняют приказ: убить всякого, кто коснется воды. Меня дернули вниз, словно я был не живым человеком, а тряпичной куклой. Погружение оказалось не резким — это было медленное, садистское топление. Я еще успел сделать судорожный вдох над поверхностью, но второй глоток воздуха превратился в коктейль из ледяной воды и собственной паники. Легкие взбунтовались. Они горели так, будто я проглотил раскаленный уголь. Не было ничего ужаснее этого чертового мгновения. Не дыши. Не дыши же, идиот. Ты продержишься минуту. Может, две, в бессознательном состояние секунд тридцать. Твоя смерть будет через каких-то жалких двух с половиной минут. Я извивался, брыкался, пытался вырвать кисти из мертвой хватки. В этой чернильной тьме я видел только размытые силуэты — их лица, пустые глазницы, вечно раскрытые рты, словно они застыли в беззвучном крике. Дементры выглядят посимпатичнее. Мерлин, о чем ты думаешь, ты сдохнешь через минуту. Воздух в груди кончился. Там, где только что кипела жизнь, теперь образовалась пустота, которая начала жадно сжиматься, втягиваться, превращая грудную клетку в смятый пергамент. Дальше пришла иррациональная, животная фаза. Тело перестало подчиняться разуму. Оно захотело дышать любой ценой. Даже водой. — Нет, — мысленно закричал я. — Ты не откроешь рот. Не откроешь. Ты не... Я открыл. Ледяная вода хлынула в горло, в трахею, а после в бронхи. Это было похоже на то, как если бы кто-то залил расплавленный свинец прямо внутрь меня. Мозг вспыхнул в новой агонии. Последнее, что осознавал мой разум перед тем, как погаснуть, была ирония. Темный Лорд боялся смерти. А я, Регулус Арктурус Блэк, только что совершил самый глупый поступок в своей жизни — добровольно пошел на неё ради того, чтобы его остановить. В конце концов у меня было всего два пути, на один из которых мне закрыта тропинка, а второй убивал бы меня ещё долгие годы. Молодец, Регулус, ты нашел третий путь, покончить со своей жизнью гребаным суицидом, лучшего способа и не нашлось. Сознание не выключилось, как свеча. Оно растворилось во времени мира. А после резко ударило. Вначале не было вообще ничего. Не чернота, потому что чернота предполагает наличие хотя бы отсутствия света. А здесь не было даже этого. Просто ноль. Я не чувствовал своего тела. Не было рук, ног, головы. Не было ни холода, ни боли. Только чистое, абсолютное «я», сжатое до размеры горошины, парящее в бесконечной пустоте. Я умер? — подумал я. Или мне показалось, что подумал. Мысль была вязкой, как неудвшее клейкое зелье. Затем появилось ощущение движения. Я не плыл — потому что нечем было грести. Я просто перемещался. Вектор задавала не сила, а отчаяние. Где-то там, за гранью этой пустоты, осталась моя мать. Сириус, который меня ненавидел. Тот самый медальон. И план, который никто никогда не узнает. Одиночество было таким плотным, что его можно было резать ножом. Вечность длилась секунду. Или секунда длилась вечность. Я не знал сколько времени прошло. По ощущениям было не понятно, вроде и вечность, а вроде и секунда. Но через какое то время вдалеке, на самом краю этого не-пространства, замерцало пятно. Свет. Настоящий, живой, золотистый свет. Маленький и слегко потряхивающий, величиной с ноготь большого пальца. Он плыл ко мне (или я к нему) медленно, как одуванчик в безветренный день. Я потянулся к нему всем, что от меня осталось. Мгновение контакта — и шар не лопнул. Он нырнул в меня, просочился сквозь ту самую горошину сознания, и мир взорвался красками. Я стоял на ковре в гостиной Гриммо, пятнадцать лет, только что получил значок старосты. Мать смотрела на меня с редкой, драгоценной улыбкой. «Я горжусь тобой, Регулус», — сказала ровным тоном она выглядя при этом так, будто по другому и быть не могло. Её голос был таким четким, таким настоящим, что у меня перехватило горло. Я почувствовал запах ее духов, жасмин и старую пыль, увидел блики огня в камине на её черных волосах. Это была не просто картинка. Я прожил это заново. Со всей юношеской радостью, с той глупой гордостью, когда показалось, что я наконец-то стал лучше, чем Сириус в глазах родителей. Воспоминание растаяло, оставив во рту привкус пепла и невыплаканных слез. Но пустота вокруг уже не казалась такой враждебной. Я снова двинулся вперед. Второй шар нашелся быстро. Он был тёмно-красным, с прожилками, как мрамор. Я коснулся его — и меня вывернуло наизнанку. Гостиная Гриммо, 1976 год. Через некоторое время после получение значка старосты. Сириус стоит у камина с рюкзаком, из которого торчит угол метлы. Его глаза горят тем самым бешеным огнём, который мать всегда называла «проклятием Блэков». Только сейчас я понимаю: это был не проклятие. Это была свобода. — Ты не посмеешь, — голос матери звучит стеклянно. Она держит палочку наготове, но почему-то не колдует. Почему? — Посмею, матушка. Ухожу к Поттерам. И обратно не вернусь, никогда. Ноги моей в этом серпентарии больше не будет. Сириус смотрит только на неё. На меня — ни взгляда. Я стою в дверях, сжимая перила лестницы. Внутри — странная пустота вместо боли. — Тогда ты больше не Блэк. — Я никогда им и не был. Она поднимает палочку. Я зажмуриваюсь. Комнату освещает зелёная вспышка, и когда я открываю глаза — на гобелене, там, где только что горело золотом имя «Сириус Орион Блэк», — чернеет опалина, похожая на кратер. Сириус уходит не оборачиваясь. Дверь хлопает так, что осыпается штукатурка с потолка. Домовики совсем распоясались и перестали следить за домом, отдаленно подумал тогда я. Мать долго стояла у гобелена, не двигаясь. Я не смел к ней подойти. А потом она поворачивается ко мне, и её лицо — маска, не выражающая ничего. — Теперь ты — наследник, Регулус. Не опозорь меня, как твой брат. Я киваю. Голос не слушается. Стал лучше брата получив значок? Ха. Внутри — ни радости, ни гордости. Только это странное, липкое чувство, которое я тогда не смог определить. Безысходность. Меня снова выбросило в это странное место. Мысли в голове текли медленно. Зачем я полез к этому шару, чувствовал ведь, что он не принесет ничего веселого и светлого. Но даже не смотря на это, нужно двигаться дальше. Я все еще надеюсь, что это не конец. Я блуждал недолго, да и как понять "долго", время не ощущалось, я просто плыл? парил? пока снова не наткнулся на шар. Только взглянув на него я уже понимал, что ничего хорошего я там не увижу. Прикосновение — и меня скрутило. Подвал особняка Малфоев. Мне шестнадцать. Ряды капюшонов. Темный Лорд возвышается надо мной, его лицо — маска из кости и змеиной плоти. «Ты сомневался в моем плане, мальчишка Блэк?» Круциатус. Сотни игл, входящих в каждую клеточку тела одновременно. Я кричу. Люциус Малфой отворачивается. Беллатриса смеется — её смех похож на звон колокольчиков, в которые ударили молотком. Воспоминание закончилось так же внезапно, как началось. Я дрожал, хотя тела у меня не было. Зачем я вообще пошел к нему? — мелькнула безумная мысль. Ради того же, зачем и умер. Потому что кто-то должен. Новый шар, новое воспоминание. Цвет был золотистым, почти праздничным. Я взял его с горькой усмешкой — неужели в моей жизни было что-то светлое после всего этого? Оказалось — да. И это была самая ужасная ложь. Мне только исполнилось шестнадцать. Я на первом собрании Пожирателей Смерти. Не как участник, как гость, как подающий надежды отпрыск древнего рода. Темный Лорд сидит во главе стола, и я смотрю на него с тем же чувством, с каким смотрел на драконов в сказках. Ужас вперемешку с величием и могуществом. «Чистота крови — это не просто привилегия, — говорит он, и каждый его глас — как заклинание. — Это долг. Мы, древние роды, должны очистить мир от скверны. Вы согласны, юный Блэк?» — Да, мой Лорд. — Мой голос не дрожит. Я горжусь этим. Я вижу его — не человека, а идею. Магию, сбросившую оковы морали. Он улыбается мне, и в тот миг я готов отдать за него жизнь. Но шар не останавливается на этом. Дальше — обрезками, как плёнка в магловском кинематографе — летят другие кадры. Полугодом позже. Та же комната. Те же капюшоны. Темный Лорд убивает семью маглорожденных — мать, отца, девочку лет восьми. Без причины, просто чтобы показать, как это делается. Девочка плачет, зовёт маму. А когда она замолкает, на её месте — лишь выжженная тень на каменном полу. Я смотрю на это и не узнаю того существа, которому поклонялся. "Нет, — думаю я тогда, застывая в ужасе. — Это не очищение. Это не мир чистоты крови. Это просто банальная резня". Но я молчу. А потом — ещё кадр: Темный Лорд пытает своего же сторонника, потому что тот посмел задать вопрос. Слышится безумный смех Беллатрисы и крики его последователя. И понимание, которое обрушивается на меня, как стена: он не строит новый мир. Он просто ломает старый. Ему плевать на чистоту крови, на магию, на нас. Ему плевать даже на собственных змей. Он хочет только одного, упиваться криками боли и никогда не умирать. Воспоминание гаснет, оставляя во рту привкус рвоты. Я преклонялся перед трусом. Перед самым жалким существом из всех, кто когда-либо хватался за палочку. Я «плыл» дальше, собирая шары, как безмозглый нюхлер. Они сыпались на меня дождем, градом, снегопадом. Новый шар был чёрным, матовым, как траурная лента. Я почти не хочу его касаться, но он сам втекает в меня. Гриммо, 1977 год. Я сижу в кабинете отца. Отец уже болен, лицо серое, руки дрожат, чаша с огневиски почти пуста. Он говорит мне то, чего никогда не говорил Сириусу: — Ты сделал выбор, оставшись и не последовав за Сириусом. Сильный — не тот, кто убегает, Регулус. Сильный — тот, кто выдерживает. Я слушаю. Мне все еще шестнадцать. И я все еще хожу на собрания Пожирателей. И я только что понял, что ненавижу их всех — но не могу уйти. Потому что если уйду я — род Блэк умрёт. Отец делает глоток. Его голос становится тихим, почти заговорщицким. — Знаешь, почему я не остановил Сириуса? Почему мать просто выжгла его, вместо того чтобы приковать цепями к стене? Причем заметь, выжгла с гобелена, а не отрезала от рода. Я мотаю головой. Мне нечего сказать. Не то чтобы я не думал о Сириусе, но последнее время голова занята совершенно другим. — Потому что мы позволили ему уйти. — Он смотрит на меня, и его глаза — такие же, как у меня — полны странной горечи. — Бунтаря не удержать. Его можно пытать, проклинать, запирать — он всё равно сбежит или сломается. А наследник, который остаётся по своей воле — он выстоит. Ты выстоишь, Регулус. Я хочу спросить, даже закричать: «А если я тоже захочу сбежать!?» Но я молчу. Потому что в этот момент понимаю: я не хочу. Не потому, что люблю этот дом. А потому, что если я уйду — некому будет смотреть на гобелен. Некому будет помнить, что мы были семьёй. Даже такой уродливой, как наша. Воспоминание отпускает. И я плачу в пустоте. Впервые после смерти, впервые, как вступил в Пожиратели. Глаза застилает соленая вода, а мой взгляд направлен ещё на множество шаров. Вот я вижу форт. Падение Темного Лорда в 81-м году. Я — призрак, парящий над руинами дома Поттеров. Слышу детский плач. Вижу, как Лорд рассыпается в пыль, не умирает, ооо нет, эта тварь так просто не умрет, он добился своего, он просто... исчез. Это не приносит облегчения. Он вернется. И я это знаю. Ведь я умер, чтобы он не вернулся. Но он все равно вернется? Мысль была настолько несправедливой, что я закричал в пустоту, только голоса моего слышно не было. Душу, если от нее хоть что то осталось, рвало на части. Седьмой шар был маленьким, бледно-серым, похожим на безликую гальку. Я ожидал чего угодно — но не этого. Разговор с матерью за ужином. Мне четырнадцать. Она говорит о «грязи» как о чуме. Я киваю, автоматически, потому что так надо. Но внутри — ничего. — Ты понимаешь, Регулус, что эти твари забирают нашу магию? Что каждый маглорожденный — как воришка? Я киваю снова. И вдруг ловлю себя на мысли: мне всё равно. Если маглорожденный варит зелье лучше меня — мне плевать на его кровь. Если грязнокровка умнее на занятиях по защите — меня раздражает не её происхождение, а моя собственная тупость. Я должен их ненавидеть — это диктует семья, это диктует Тёмный Лорд. Но когда я остаюсь один, когда я просто смотрю в потолок в спальне — я не чувствую ничего. Злость? Да, на Сириуса. Обиду? Да, на отца, который пьёт и умирает, а и на Сириуса тоже. Страх? Каждый день. Но магии маглорожденных я не боюсь. Им просто не повезло родиться не в том доме — так же, как и мне. Я никогда бы не сказал этого вслух. Но шар срывает эту маску, и я вижу себя настоящего: подростка, которому нравится экспериментировать с зельями, улыбаться на Слизерине и играть в квиддич. И который просто устал притворяться, что ему не всё равно. «Чистота крови» — это политика. И я умер из-за политики, в которую не верил до конца. Еще один шар был двойным. Я не знал, что такое возможно, таких пока что ни разу не было, он распался на две половинки, и я провалился сразу в два воспоминания, переплетённых, как ветки одного дерева. Мне шесть, Сириусу восемь. Мы играем в догонялки в коридорах Гриммо. Кричер пытается нас утихомирить, но мать сегодня на ушла на какое-то очередное мероприятие. И мы носились, как сумасшедшие, сбивая со стен портреты, и Сириус смеялся так громко и открыто, и я ловил себя на мысли, что его смех — единственное, что согревает этот дом. — Догонишь меня, Рег? Не догонишь, мелкий! — Догоню! Я бежал изо всех сил, сбивая дыхание. И когда наконец хватал его за рукав мантии — он упал на пол, утягивая меня за собой, и мы вместе хохотали до колик. «Ты мой брат, — шептал он иногда, когда думал, что я сплю. — Ты и я. Против всех». А потом всё сломалось. Хогвартс, 1972 год. Распределение. Мать говорит какую-то бессмыслицу, что то вроде, что Сириуса распределили на Гриффиндор. Мне не хочется в это верить. Но, чёрт, это Сириус, он всегда был непредсказуемым. Просто сейчас понимание, что мы разделимся навсегда обрушается словно лавина. После, через год меня распределяют на Слизерин. Мать гордится, отец, как обычно смотрит своим пустым взглядом. А в душе нет ничего, кроме пустоты. В голове "Я не подвел, я не как мой Сириус". В первые месяцы после распределения он пытается меня навещать. Приходит к столу Слизерина во время завтрака — я отворачиваюсь. Зовёт полетать на метлах — отказываюсь. Однажды ловит меня в пустом коридоре, хватает за плечи и говорит: — Послушай, Регулус. Ты не обязан быть таким, как они. Ты можешь быть собой. Пойдём со мной, я представлю тебя своим друзьям. Джеймс — хороший парень. Люпин — умнейший из всех. И Петтигрю... ну, он просто есть. — Ты предатель, — шепчу я. И это слово обжигает мне губы, потому что я не верю в него. Но мать сказала так говорить. И я говорю. Я правда не хочу, но подвести матушку и род я не могу. У меня нет стального характера, как у него, я не могу так поступить. Сириус отпускает меня и отступает на шаг. Его лицо становится каменным, а взгляд пустым, таким же, как у отца. — Если ты выбрал их, — киваю в сторону учительского стола, где сидят Снейп и Малфой, — то прощай, брат. — Прощай, — отвечает он. С этого дня мы не разговаривали. Два года — только холодные взгляды в Большом зале, только слухи о его выходках, только письма от матери с требованием «следить за отребьем». Но по ночам, когда все спят, я достаю старую фотографию, где мы с ним обнимаемся в саду Гриммо, летом, перед первым курсом. Смотрю на неё, провожу кончиками пальцев по гладкой поверхности и ненавижу себя за то, что всё ещё хочу, чтобы он вернулся. Шар гаснет и исчезает. Но осколки его впиваются мне в душу. Вот она, цена. Я потерял брата не тогда, когда он ушёл. Я потерял его в тот самый момент, когда испугался быть рядом с ним. Когда не смог пойти против Рода. Следующий шар — огромный, багровый, пульсирующий, как рана. Азкабан. Мой брат сидит в камере, его некогда красивое лицо — маска безумия. Он смеется над дементорами. Тринадцать лет. Тринадцать гребаных лет за убийство, которого он не совершал. Я попытался дотронуться до него сквозь видение, провести рукой по его спутанным волосам. Но мои пальцы прошли сквозь. Когда последний раз я касался его? Лет в 8? Когда все было еще приемлемо. Больше я его не обниму. Не прикоснусь. Потом — Гриммо, 1985. Моя мать стоит посреди гостиной. Паутина покрыла люстру, пыль лежит слоями. Она достает гобелен, проводит пальцем по моему имени. Родители всегда говорили, что дети должны умирать после родителей. Она гасит свечу. И сердце Вальбурги Блэк останавливается в ту же секунду. Я смотрю на её лицо в последний раз и вижу несколько слезинок, что скатились с уголков ее глаз. Впервые в жизни. Шар за шаром, год за годом. Сириус возвращается на Гриммо, 1995. Он похудел, осунулся, но в глазах все тот же дикий огонь. Он подходит к гобелену, отодвигает шторы, за которыми шестнадцать лет прятали мое лицо. «Регулус Блэк. 1961-1979». Сириус не плачет. Он просто стоит, прижав кулак ко рту, и дышит так, словно только что тоже вынырнул из воды. А потом шепчет: Какой же ты дурак, Рег. Чертов идиот. Младший идиотский брат, который полез не в свое дело». Его голос ломается. «Почему, почему, Реджи, что с тобой случилось, почему ты мертв... ". Голос под конец совсем стих и последние слова было почти не разобрать. Я хотел заорать ему, что я здесь, что я вижу, что я прошу прощение, Сириус, прости, что я был трусом и не ушел с тобой из этого проклятого дома. И я кричал, кричал, но не слышал своего голоса, ведь, как известно, голоса не может быть существа без тела. Дальше — Турнир Трёх Волшебников. Какой-то мальчишка, Гарри Поттер, вытаскивает из портала тело Седрика. А перед этим было кладбище, ритуал, возрождение Волан-де-Морта. У меня не было глаз, но я зажмурился. Нет. Нет нет нет. Только не снова. Я погиб ради этого! А потом — 1996. Отдел тайн. И Арка смерти, слишком близко к Сириусу, который буквально через пару секунд падает туда после заклинания Беллатрисы. Её смех звенит в ушах, такой же, как тогда, на собрании, когда меня пытали. Я чувствую, как пустота вокруг меня схлопывается. Я не просто смотрел это воспоминание. Я влетел в него лицом, впечатался, как в стену. Я попытался поймать Сириуса за пальцы, но моя рука прошла сквозь. Он смотрит на меня, прежде чем исчезнуть за завесой? Нет, он смотрит на кузину. В тот же день, когда Гарри Поттер в слезах и со стихийным выбросом, разрушившим кабинет, сообщает Дамблдору, что Сириуса больше нет — я стою рядом, и чувствую, как моё не-сердце разрывает на части. Воспоминания кончились? Когда они уже кончатся. Я так устал, так бесконечно устал от этой боли. Война за Хогвартс толпы тел в Большом зале. Волан-де-Морт падает на землю, и его тело, обычное, смертное тело, с гулким стуком ударяется о камень. Я смотрю на это и жду ликования. Жду, что станет легче. Но ничего нет, только всепоглощающая пустота. Такая же, как здесь, в этом междумирье. Я умер за это. Я умер двадцать лет назад, чтобы остановить его. А он убил еще сотни, если не тысячи. Он убил моего брата. Он убил меня дважды — один раз в пещере, а второй раз — когда всё, что я сделал, оказалось бесполезным. Шары закончились. Пустота снова сомкнулась вокруг, но теперь она была не просто пустой. Она была тяжелой от знания будущего. От того, что моя смерть была напрасна. Я не знаю, сколько времени я провел просто блуждая по этому пространству. Шаров больше не было, так же как и света. В душе снова пустота. А затем вдалеке что-то загорелось. Это не было похоже на шар, слишком большая площадь была озарена светом. Это были Врата. Клубящееся серебристо-белое сияние, пульсирующее в ритме сердца, которого у меня не было. Врата были похожи на Арку Смерти. Я устремился к нему, потому что оставалось только одно направление — вперед. Я прошел сквозь свет и пространство вокруг изменилось. Я стоял (у меня снова были ноги!) на чем-то, что напоминало пол, но не имело цвета. А напротив… Никого. И Всего. Голос не шел извне. Он рождался внутри меня, но был абсолютно чужим, древним и нейтральным, как само время. «Тебе понравилось то что ты видел? Я уверено, что нет. Теперь ты все знаешь. Знаешь к чему все привело, как все закончилось, и что твоя смерть была абсолютно бессмысленна. Путь, выбранный тобой, привел к ничему. Ты не победил, но ты и не проиграл. Твой путь привел тебя к пустоте, к долгой боли, которую ты не смог предотвратить.» — Я старался, — мой голос (у меня снова был голос!) сорвался на шепот. — Я украл крестраж. Я хотел... «Ты хотел искупления. Но смерти не искупают. Жизнью — да.» Пауза. В этой паузе уместились все те шары. Все те воспоминания. Крик Сириуса у гобелена, смех Беллатрисы и холод воды, заливающей легкие. «Измени.» — Что? «Ты не умер, Регулус Блэк. За то что ты увидел, с тебя считается плата — ты лишаешься дара предвидения, который вот уже долгое время не посещал Род Блэков.» «Живи, как хочешь. Теперь ты понимаешь, к чему приведёт твое слепое послушание матери. Живи как хочешь ты.» Свет перед глазами стал невыносимым. Голос растворился, но последние слова вплавились в сознание каленым железом: «Живи, как хочешь.» А потом была боль, невыносимая боль. Я не смог сдержать крика. Я метался по какой то мягкой поверхности, а рядом слышались причитания. Чьи они были? А потом я осознал, что снова могу дышать и боль отошла на задний план, начиная стихать. Я дышал и это было прекрасно. Сознание начало улетучиваться и я просто напросто отрубился. Проснувшись я почувствовал теплый и пыльный воздух лондонского Гриммо-12. Я лежал на кровати, шторы были задернуты. Взмахнув рукой пожелал, чтобы они открылись. Перед мои взглядом предстала моя комната на Гриммо. На стене — плакат «Квиддич сегодня» с изображением Слизеринской команды. На тумбочке — палочка. И книги по темной магии, которые мать дала мне на прошлое Рождество. Я сел на кровати, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Мои руки — четырнадцатилетнего подростка, с тонкими запястьями, без шрамов и без тремора от круциатуса. В спальне напротив, через стенку, я услышал приглушенный рокот Сириуса. Точно, он притащил недавно гитару и теперь терроризирует все семейство ей. Мог бы и заглушку поставить, так нет же, все что может доставить матушке головную боль, будет использовано на максимум. Мой брат. Который еще не сбежал окончательно. Который еще дышит. Который умрет через двадцать лет, если я не... Я взмахнул рукой, вызывая Темпус, август, 1975 год. Сегодня ночью было мое малое магическое совершеннолетие. Я медленно выдохнул. Сжал простыни в кулаках. И впервые за всё время — за всю свою мертвую, прожитую заново, болезненную вечность — я улыбнулся. Не той вежливой улыбкой материнского сына. А настоящей, жесткой, полной ярости и надежды улыбкой человека, который уже тонул и больше не боится воды. — Я буду жить — прошептал Регулус Блэк в темноту своей комнаты. За стенкой заиграла гитара. Где-то внизу мать переставляла тарелки. А в его памяти до сих пор пульсировал свет, шары, и голос.