За дверью напротив

Осень в этом году наступила не по календарю, а по ощущениям: резко, с ледяным ветром, который забирался под форменный пиджак, и серым небом, давящим на плечи. Первый учебный день в старшей школе Синхва всегда был шумным: первогодки жались к стенам, вторые курсы важно обсуждали каникулы, а тот самый третий проходил сквозь эту толпу, как остро отточенный нож, — уставший, повзрослевший, с единственным желанием поскорее закончить этот год. Сынмин стоял у окна в коридоре третьего этажа, наблюдая за тем, как дождь размывает меловые линии на спортивной площадке. Рядом с ним, прислонившись спиной к подоконнику, стоял Феликс. Он что-то увлеченно рассказывал про новый трек, который услышал утром, но Ким особо не слушал его. Не потому что ему было неинтересно, просто с самого утра в воздухе висело какое-то странное напряжение, липкое и неприятное, как предчувствие грозы. А потом шум в коридоре изменился. Это была особая тишина — не та, что бывает в библиотеке, а гробовая, наэлектризованная, когда десятки людей одновременно задерживают дыхание. Он повернул голову и сразу понял причину. Хван Хёнджин… Он шел по коридору небрежной, чуть ленивой походкой, и на все сто процентов уверенный, что всё вокруг — его территория. Высокий, с черными волосами, небрежно падающими на глаза, и лицом, которое могло бы быть красивым, если бы не выражение вечной ярости, которая застыла на нём как прочная маска. Школьная форма была шуткой. Для него форма – то, что было чистым с утра, ну или просто по-хорошему сохранившийся спортивный костюм. За ним как тень возвышался Бан Чан — единственный, кто мог идти рядом с Хёнджином, не опасаясь быть сметённым. Чан был выше и мощнее, с добродушным, но усталым лицом человека, который привык присматривать за этим холодным палачом. Они о чём-то негромко переговаривались, и гул голосов вокруг начал постепенно возвращаться, когда первый шок прошёл. Сынмин лениво перевёл взгляд дальше по коридору и заметил парня из параллельного класса. Ким Сону, кажется. Он стоял, прижавшись к шкафчикам, и смотрел на приближающегося Хёнджина с тем самым ни с чем не спутанным ужасом. Сону имел неосторожность на прошлой неделе еще до начала учебы ляпнуть что-то о семье Хвана в компании общих знакомых. Это было глупо. Еще глупее было то, что он пришел сегодня в школу. Не повезло мальчишке. Хёнджин остановился. Его глаза, тёмные и острые, нашли лицо Сону. На долю секунды в коридоре повисла звенящая пауза. Бан Чан, заметив это, сделал едва уловимое движение, словно хотел положить руку другу на плечо, но остановился. Было поздно. — Ты… — голос Хёнджина был обманчиво спокойным, почти ленивым. Он не повышал тона, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Так и будешь прятаться, крысёныш? Знал ведь, что со мной так не обходятся. Сону дёрнулся, побледнев. Он попытался что-то сказать, но издал лишь сдавленный жалкий писк. Его друзья, стоявшие рядом, инстинктивно отступили на шаг, оставляя его одного. Струсили. Закон школьных джунглей в действии: каждый сам за себя, когда рядом главный хищник. — Я… Хёнджин-сонбэ, я ничего такого… — залепетал он, но Хёнджин не слушал. Он схватил Сону за ворот пиджака и с силой впечатал в металлические дверцы шкафчиков. Грохот разнёсся по всему этажу. Кто-то вскрикнул, кто-то начал поспешно уходить, делая вид, что ничего не видит. Учителей, как назло, поблизости не было. Вот тебе и элитная школа. — Ничего такого? — переспросил Хёнджин, и на его губах заиграла улыбка, от которой у Сынмина кровь застыла в жилах. Это была улыбка человека, которому процесс предстоящей драки доставляет физическое удовольствие. — Ты про моего отца говорил, верно? За спиной язык без костей, а сейчас что? Язык проглотил? Первый удар пришелся в живот. Глухой, отвратительный звук. Сону согнулся пополам, хватая ртом воздух и заходясь в беззвучном кашле. Хёнджин не торопился. Он смотрел на свою жертву холодным оценивающим взглядом. Второй удар в скулу развернул Сону и швырнул его обратно на шкафчики. По металлу расползалась тонкая алая струйка из разбитой губы. Толпа молчала. Это было самым мерзким. Десятки людей стояли и смотрели, как один человек методично избивает другого, и никто не вмешивался. Страх — отличный парализатор. Сынмин чувствовал, как внутри закипает знакомая бессильная злость. Все знали, кто такой Хёнджин. Он был самым опасным учеником школы, тем, кого боялись даже старшекурсники. Про него ходили легенды: говорили, что он один раскидал пятерых в подворотне, что ему ничего не стоит сломать человеку руку, что у него нет тормозов и нет сердца. И, глядя на это, Сынмин понимал, что легенды не врут. — Боже, — тихо выдохнул Феликс рядом с Кимом. Его веснушчатое лицо было бледным, а в больших глазах плескалась искренняя боль. Он всегда всё принимал слишком близко к сердцу. — Почему никто не остановит его? Он же его убьет. Сынмин и сам не понял, что делает, пока не сделал шаг вперед. Это было глупо. Самоубийственно. Он не боец, у него нет ни силы Бан Чана, ни репутации, которая могла бы его защитить. Но была одна черта характера, которую ни он, ни родители, ни Феликс не могли контролировать: Ким не умел молчать. Его язык жил своей жизнью, острой и беспощадной, и в моменты самой вопиющей несправедливости он просто отключался от мозга. — Закончил цирк? Голос Сынмина прозвучал громко и отчётливо в наступившей тишине.Толпа качнулась, отшатываясь от него, как от прокажённого. Феликс судорожно вцепился в его рукав. — Сынмин, ты с ума сошёл! — зашипел он. Хёнджин замер. Его кулак, уже занесенный для очередного удара, застыл в воздухе. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд, который только что буравил сжавшегося на полу Сону, переместился на него. Сынмин физически ощутил его вес: это был тяжелый, давящий взгляд. В нём не было злости, которую он ожидал. Было, скорее, любопытство. Голодное, звериное любопытство хищника, который во время трапезы заметил другую, более наглую добычу. Он выпрямился во весь рост и отпустил Сону, который мешком сполз по шкафчикам на пол. Хёнджин сделал шаг в сторону язвительного Кима. Потом еще один. Толпа расступалась перед ним, плотно прижимаясь к шкафчикам. — Что ты сказал? — спросил он тихо, почти интимно. Его голос обволакивал, как дым, обещая невысказанные угрозы. Сынмин сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони похолодели. Но отступать было не в его правилах. Он поднял подбородок и посмотрел ему прямо в глаза. — Я сказал: закончил цирк? — повторил Ким четко, чуть громче. — Ты так стараешься доказать всем, какой ты опасный и крутой. Бедного парня избить — много ума не надо. Ты можешь ударить меня. Но умнее от этого не станешь. Последнюю фразу он произнёс уже тише, почти доверительно, и она упала в звенящую тишину, как приговор. Сынмин видел, как расширились его зрачки на долю секунды, всего на мгновение. Там, в глубине, промелькнула настоящая, живая эмоция. Не ярость. Скорее шок, смешанный с непониманием. Но Сынмин не испугался. Он не отводил взгляда и не дрожал. И этого Хёнджин не мог понять. Мир вокруг них замер. Феликс за спиной, кажется, перестал дышать. Даже Бан Чан — огромный и невозмутимый Бан Чан — нахмурился, вглядываясь в Сынмина с новым интересом, будто увидел впервые. Хёнджин молчал. Он просто смотрел на Кима сверху вниз, и тот чувствовал себя кроликом перед удавом. А потом он сделал то, чего Сынмин явно ожидал меньше всего. Он усмехнулся. Это не была весёлая усмешка. Это была кривая, горькая усмешка человека, который нашёл что-то забавное в самой отвратительной шутке. — Запомни этот день, отличник, — сказал он, наклонившись чуть ближе. Его дыхание коснулось уха Сынмина. — Ты только что подписал себе приговор. Он обошёл его, даже не задев плечом, и пошёл дальше по коридору, как ни в чём не бывало. Бан Чан, бросив на Кима долгий задумчивый взгляд, молча последовал за ним. В ту же секунду тишина взорвалась гулом голосов, криками, суетой: кто-то побежал за медсестрой, кто-то бросился поднимать стонущего Сону. Но лишь Сынмин стоял как вкопанный, чувствуя, как дрожат колени. — Ты идиот, Минни, — выдохнул Феликс, хватая того за плечи и встряхивая. Глаза у него были на мокром месте.