Т.Е.Л.О.

Чтобы вы делали, если бы проснулись в другом теле противоположного пола? Наверное, как и все, стали бы рассматривать то, что скрывается под одеждой. Ну и пару раз удовлетворили бы себя — не упускать же такую возможность. Но что делать дальше, когда тело не меняется, и всё произошедшее оказывается не сном, а реальностью? Я решил проверить это на себе. Ноябрь, 1996 год. Шестой курс показался мне весьма сложным. Да, я никогда не был до боли послушным учеником, но и не бедокурил до потери репутации. Меня любили друзья, хвалили профессора, ненавидели слизеринцы — впрочем, они ненавидят всех, кто ниже по статусу и кому мать не позволяет купить колье, стоящее дороже кареты. Но я любил свою жизнь. Любил ли я своё тело? Не знаю. Моё тело мало кто любил. Короткий опыт не позволяет думать об этом слишком долго. Ещё на пятом курсе я понял: плотская любовь — дело суровое. Я не любил до безумия тело Чжоу. Не любил до безумия тело Рона, особенно после того, как мы пытались мастурбировать друг другу в сентябре. С тех пор остался всего лишь осадок от пьяной ночи после вечеринки в подземельях Слизерина, в которые нас пустили только после того, как мы упали на колени и сказали, что ненавидим Гриффиндор. Но что до моего тела? Я решил найти ответ не в себе, а в других. Гостиная Гриффиндора встретила привычным полумраком. Факелы чадили ровно настолько, чтобы отбрасывать пляшущие тени на стены, портреты дрыхли — кто-то в голос, кто-то притворно, украдкой подглядывая одним глазом. Хотя снаружи выл ноябрьский ветер, в башне было тепло. Почти душно. Камин догорал, и угли тяжело оседали, роняя снопы искр. Я сидел в дальнем углу, вжавшись в продавленную кожу кресла, и слушал. — Ну, как бы сказать... — Джордж потянул паузу, откидываясь на спинку дивана. В его глазах плясали те самые огоньки, которые обычно предвещали либо гениальную шутку, либо грандиозный провал. — Мы ведь не видели даже, — легко подхватил Фред, перебивая брата ровно на том дыхании, где тот собирался продолжить. И его рука скользнула к подолу моего свитера. Я отдёрнулся. Резко. Как ошпаренный. Спина врезалась в подлокотник, а по шее растеклась предательская волна жара — тот самый дурацкий румянец, который появляется всегда, когда совсем не нужно. Такие вещи заставляли терять всю нарочитую смелость, и я ненавидел себя за это. Фред хмыкнул. Джордж медленно — подчёркнуто медленно — обвёл взглядом гостиную. Портреты: спят. Проход к спальням: пуст. Большие окна, за которыми хлещет дождь: ни одной любопытной тени. Гостиная вымерла. Только мы трое, камин и тишина, нарушаемая редким треском прогорающих поленьев. И пока Джордж играл в смотрителя, Фред уже действовал. Он поднялся с противоположного дивана и, не спрашивая разрешения, опустился рядом, слева. Тесно. Бесцеремонно. Я почувствовал тепло его бедра через ткань брюк. Джордж — секундная задержка, улыбка — пристроился справа. Два источника тепла. Две почти одинаковые усмешки. И я между ними, как кролик перед удавом. — Что тебе не нравится? — Джордж наклонил голову, разглядывая меня с таким видом, будто я был задачей по трансфигурации. — Отсутствие мышц? — Или маленький член? — Фред не стал ждать ответа. Он округлил ладонь и начал плавно поднимать и опускать её — жест, не оставляющий места для двусмысленностей. — Сколько? — Что сколько? — Я переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как воздух в гостиной становится гуще. — А... ну, я не мерил. Может, около тринадцати. Фред улыбнулся. Не усмехнулся — именно улыбнулся, и это было хуже. Потому что в этой улыбке сквозило искреннее, почти дружеское веселье. Он боролся со смехом, но пока держался. Джордж выдохнул сквозь зубы — тоже собрался. Потом откинул со лба рыжую прядь и заговорил, загибая пальцы: — Слушай сюда. Есть «Великий Жезл». Временно увеличивает длину и толщину. Проверено на нас — работает, но эффект держится час. Потом член превращается в изюм, ссохшийся и жалкий. Не советуем, если планируете долгий вечер. — «Неудержимая Мандрагора», — Фред подхватил эстафету, подавшись корпусом вперёд, так что его плечо почти касалось моего. — Убирает рефрактерный период напрочь. Можешь кончать раз за разом, как пулемёт. Минус: после третьего оргазма начинаются галлюцинации. Гермиона после тестирования два дня раскланивалась с книжным шкафом и называла его «милордом Стефаном». Я невольно хмыкнул. Близнецы переглянулись — первый крючок закинут. — «Боевая Стойка», — продолжил Джордж, загибая следующий палец. — Делает эрекцию каменной на шесть часов. Побочка — не спадает даже после спермы. Приходится просто ждать, когда само пройдёт. — Он кинул на брата короткий взгляд. — Фред однажды простоял до утра. Бедный. — Не жалею, — усмехнулся Фред, и его голос понизился ровно настолько, чтобы в нём прорезалась хрипотца. — Мэри была в полнейшем восторге. Ты бы видел её лицо утром. Он не отвел взгляда. Смотрел прямо на меня, когда говорил это. И отчего-то стало жарко. — И наш самый любимый проект, — Джордж понизил голос до полушепота. Теперь от него пахло мятными леденцами и порохом — они всегда пахли порохом, словно сами были ходячими фейерверками. Он подался ближе, почти касаясь губами моего уха. — «Слизеринский Удав». Название говорит само за себя. Длина становится... впечатляющей. Но испытуемый потом три дня ходит переваливаясь. Фред тихо засмеялся, запрокинув голову. Я сидел, чувствуя, как пульс стучит в запястьях — слишком громко, наверняка они слышат. Потому что они смотрели. Оба. — А есть что-то, — спросил я, и голос прозвучал хриплее, чем хотелось бы, — что вы ещё не тестировали? Близнецы переглянулись. Медленно. Многозначительно. Фред закинул руку мне на плечо — тяжело, по-свойски, пальцы сжались на ключице. Джордж положил ладонь на моё колено, слегка сжал, и это короткое давление отдалось где-то внизу живота. Я никогда не понимал их игр. Слишком уж сложные они — и игры, и близнецы. Никогда не знаешь, чего ожидать. Судя по историям, Фред мог запросто рассказать, как целовался с Когтевранцем в обмен на конспекты — и это условие было именно от Фреда, когда он захотел «попробовать что-то новенькое». А Джордж как-то обмолвился, что участвовал в тройничке со слизеринцем и пуффендуйкой, хотя они практически не были знакомы между собой. И снова я увидел их улыбку. Но не ту, привычно-хулиганскую. Такую, от которой мурашки пробили половину тела, заставляя ноги дёрнуться. — Есть одно, — сказал Фред. Голос низкий, почти интимный. — Мы его ещё никому не давали. — Даже себе, — добавил Джордж, и его пальцы на моём колене чуть сильнее вдавились в ткань брюк. — Потому что боимся. Они сказали это одновременно. Не сговариваясь. Словно один голос, разделённый на два рта. И почему-то от этого стало не по себе. По-настоящему. До холодка между лопаток. — Что за зелье? — спросил я, поправляя очки — нервный жест, от которого не мог избавиться с одиннадцати лет. Близнецы переглянулись в третий раз. — Т-Е-Л-О, — произнёс Фред по буквам, и в его голосе проступило что-то почти торжественное. Как перед великим фокусом. — Тотальное эротическое лишение оболочки, — тихо закончил Джордж, наклоняясь ближе. — Оно меняет пол. На время. — А срок... — начал Фред. — ...неизвестен, — закончил Джордж. Пожал плечами, но взгляд остался серьёзным. — Но, вероятно, около суток. Возможно, пару часов. — Но только подумай, — Фред понизил голос до шёпота, провёл собственной ладонью по своей груди — медленно, почти демонстративно. — Трогай сколько влезет. Смотри сколько влезет. И самое главное... — ...пользуйся сколько влезет, — продолжил Джордж, усмехаясь. Я долго думать не стал. — Да у меня и желания особого нет что-то там трогать, — выдавил я, растирая горящий шрам на лбу. Пальцы дрожали. Или показалось. Близнецы переглянулись. В четвёртый раз. И в их взглядах мелькнуло что-то — понимание? азарт? голод? — Тогда это сделаем мы, — сказал Джордж. Без паузы. Без сомнения. — Всё-таки ты первый испытуемый. Нам нужны будут сведения о твоём теле и о его реакции. — А взамен, — Фред наклонил голову к плечу, и его рука на моей ключице чуть сместилась, пальцы коснулись шеи, — это зелье будет для тебя бесплатным. Как первому клиенту. Я нервно сглотнул накопившуюся слюну. Не зная, чего ожидать. Боясь упустить подобный шанс. Да ещё и бесплатно. Я кивнул. Через десять минут я уже был в их комнате. Дверь за спиной закрылась с тихим, но окончательным щелчком. И тут я понял: отворачиваться поздно — догонят. Дверь заперта, окна зашторены, кровать застелена, на столе — куча пробирок с сомнительными жидкостями и порошками. Комната близнецов с другой стороны была похожа на комнату пыток: под кроватью пылились верёвки, и я увидел кончик плетки, а в ящике письменного стола, приоткрытом, лежал фиолетовый фаллоимитатор, покрытый пупырышками. — Для чего это? — я указал пальцем на игрушку, в то время как Джордж усадил меня на кровать. Простыня под ладонями оказалась прохладной, почти ледяной. Фред, стоящий у стола, медленно повёл бровью — будто я спросил что-то странное и нелогичное. Что-то, что не требует ответа. — Пытаемся развиваться во всех направлениях. — Он взял игрушку, покрутил в пальцах и бросил обратно в ящик. — А что, его тоже хочешь попробовать? Я покачал головой. Быстро. Может, слишком быстро. Джордж кивнул, забирая из рук брата маленькую колбу с ярко-бордовой жидкостью. Она переливалась в тусклом свете свечей, будто внутри горел свой собственный огонь. — Это и есть ТЕЛО, — сказал он, поднося колбу к моим губам. Пальцы Джорджа приоткрыли мой рот — хотя в этом не было никакой нужды. Я бы открыл и сам. Но он сделал это так, будто я уже не принадлежал себе. Будто с этой секунды моё тело перестало быть моим. Я проглотил всё до последней капли. Сначала — ничего. Тишина. Только вкус малины и чего-то острого, похожего на имбирь, остался на языке. А потом мир качнулся. Не больно. Не страшно. Просто — резко. Будто кто-то дёрнул за ниточку, которую я даже не знал, что имею. Я опустил взгляд и почувствовал, как кровь приливает туда, куда не должна была приливать так быстро. Возбуждение нагрянуло внезапно — волной, которая ударила в пах и заставила брюки натянуться. Складки ткани поползли вверх, выдавая всё, что я пытался скрыть. Я прикрыл своё достоинство руками. Поздно. Бесполезно. Но инстинкты брали своё. Фред подошёл ближе — я услышал его шаги, скрип половиц. Он убрал мои руки, сжав оба запястья в своей ладони. Одна его рука держала меня крепко, почти грубо. Другой он не касался. Не нужно было. Они смотрели. Оба. Не на лицо. Туда. — Боже, как мне стыдно, — выдохнул я, закрывая глаза. Глаза жгло. Не от слёз — от света свечей, от их взглядов, от этого дурацкого позора, который почему-то не гасил возбуждение, а только раздувал его. — Открой глаза, — сказал Джордж. Голос звучал приглушённо, будто издалека. Что-то невнятное, но я понял: пора. Я открыл глаза. Джордж стоял передо мной, держа зеркало. Обычное ручное зеркало в потёртой деревянной раме — я видел в нём себя. Но это был уже не я. Я менялся быстро. Слишком быстро, чтобы испугаться. Волосы удлинялись на глазах — тёмные пряди струились до плеч, ложась мягкими, почти прямыми полосами. Ресницы стали длиннее, губы — полнее, аккуратнее, будто их прорисовали заново. Скулы смягчились. Челюсть потеряла свою грубую угловатость. Я перевёл взгляд ниже. Ткань свитера натягивалась прямо на глазах, обрисовывая контуры груди. Сначала лёгкие — два холмика под шерстью, потом отчётливее. Твёрже. Грудь показалась небольшой, но оттого не легче — свитер натянулся до предела, а там, где плечи, наоборот, опустел, повиснув мешком. Руки стали ухоженнее — исчезли мелкие царапины от квиддича, пальцы удлинились, кожа стала глаже. Ноги по ощущениям стали мягче, хотя с виду остались прежними. Я всё ещё был в одежде, но уже чувствовал, как она мешает. Сдавливает там, где раньше было пусто. Болтается там, где раньше что-то было. Я поднял взгляд на близнецов. Фред выпустил мои запястья. Они оба смотрели с открытыми ртами. Джордж медленно опустил зеркало. — Твою мать, — выдохнул Фред. — Это... — начал Джордж и замолчал, подбирая слова. — Это сработало. Фред сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он обошёл меня по кругу, как ловец вокруг снитча. — Нам нужно... — его голос сел, он прокашлялся. — Нам нужно найти эрогенную зону. Для документации. — Это научный интерес, — добавил Джордж, опускаясь на корточки рядом с кроватью. Фред опустил ладонь мне на шею — скользнул по ключицам, замер на плече. Потом ниже, по ткани свитера, обводя контур груди. Я дёрнулся, но он не убрал руку. — Тёплая, — сказал он тихо. — Кожа мягче. — А здесь? — Джордж положил ладонь на мою талию — там, где раньше были рёбра, а теперь появился изгиб. Он сжал. Потом провёл большим пальцем по боку, почти невесомо. Я не сдержал выдох. Громче, чем хотел. Фред усмехнулся. И его ладонь скользнула ниже — к паху. Он не спрашивал разрешения. Просто положил руку там, где только что были складки брюк, а теперь — что-то другое. Нажал. Провёл по ткани, ощупывая контуры. — По ощущениям, — сказал Фред, поднимая на меня глаза, и в них не было ничего, кроме сосредоточенного, почти профессионального любопытства, — там всё, как у женщины. Джордж стал стягивать с меня одежду. Сначала свитер — через голову, и мои новые волосы рассыпались по голым плечам. Потом рубашку — пуговицы щёлкнули, разлетаясь в стороны. Я не хотел. Правда. Точнее, одна из моих сторон не хотела. Вторая, по ощущениям, словно приняла женскую часть. Или она всегда была во мне? Да. Она была всегда. Я просто старался искоренить её. Мне вдруг стало так приятно, что словами не описать. Каждое прикосновение воздуха к открытой коже отдавалось мурашками. Я почувствовал, как всё моё нутро сжимается и разжимается каждые четыре секунды — ритмично, глубоко, будто внутри завелся собственный пульс. Каждый раз, когда их руки пляшут по моей теперь румяной, мягкой коже. Я видел, как они смотрят на мою грудь. Чувствовал, что они хотят коснуться её, сжать, надавить и ещё что-то — до чего ещё не доползла моя фантазия. А у них ведь с ней проблем не было. — Сейчас я кое-что сделаю, Поттер, — тихо сказал Фред, глядя на мою оголённую грудь. Его рука прижалась к левой груди — широкая, горячая ладонь накрыла почти полностью. Вторая сжала сосок, покручивая его в разные стороны. Я выгнулся, не успев сдержать звук. Горло выдало что-то среднее между стоном и выдохом. Голос стал нежным, бархатным, девчачим. Фред улыбнулся. Джордж молчал, но я чувствовал его взгляд на своём лице — изучающий, жадный. Всё действие длилось около десяти минут. Джордж заставлял меня озвучивать всё, что я чувствую. А чувствовал я немало. — Горячо. Щиплет. Нет, не больно... приятно. Когда крутишь — сильнее. Когда давишь — по-другому, глубже. Я перечислял, как список ингредиентов для зелья, но голос дрожал. И они это слышали. Через некоторое время, не успев насытиться грудью, близнецы прильнули ладонями к моим брюкам. Фред расстегнул ширинку — металл молнии звякнул в тишине. Спустил брюки вниз, по ногам, и он усмехнулся, глядя на то, как на мне теперь выглядят боксеры. Джордж не стал ждать. Схватил резинку и стянул и их — одним рывком, без церемоний, не оставляя на мне места, которое можно было спрятать. — Теперь моя очередь, — сказал Джордж, глядя на брата. Не спросил. Сообщил. Фред отошёл на шаг, скрестил руки на груди. Наблюдал. У него, кажется, потекла слюна — он стёр её тыльной стороной ладони, даже не моргнув. Джордж присел на корточки, рассматривая мою новую плоть. Сначала просто смотрел — так долго, что мне захотелось сжать бёдра. Потом поднял руку и пальцем провёл по влажной стороне губ — медленно, двигая то вверх, то вниз. Я вздрогнул. — Влажно, — констатировал он, будто делал пометку в дневнике наблюдений. — Джордж... — начал я, не зная, что хочу сказать. Остановиться? Продолжить? Он поднял на меня глаза. — Хочу проверить, что ты будешь чувствовать, когда мои пальцы будут внутри. И найти самую чувствительную точку. Я неуверенно кивнул. Но он, кажется, не ждал моего ответа. Его палец уже проскользнул внутрь — легко, потому что всё было мокрым. Он нажал на верхнюю стенку, и у меня потемнело перед глазами. — Там, — выдохнул я. — Ещё. Он добавил второй палец. Растянул. Согнул. Нашёл ту самую точку и надавил — ритмично, безжалостно, как будто хотел выжать из меня всё до капли. Я застонал, вцепившись в простыню пальцами ног. Бёдра дрожали. Каждое движение отдавалось искрами где-то в пояснице. Фред смотрел. Не отводил взгляда. Его дыхание стало тяжелее — я слышал это даже сквозь собственные всхлипы. — А что будет, если я оближу? — спросил Джордж, не останавливая пальцев. Я не успел ответить. Он наклонился, и язык скользнул туда, где только что были пальцы. Мягче. Горячее. Я закричал — не от боли, от того, что волна накрыла с головой, не давая дышать. Он лизал медленно, широко, от входа до самого верха, и каждый раз, когда язык касался точки, моё тело выгибалось дугой. Фред подошёл ближе. Положил руку мне на горло — не сжимал, просто держал, чувствуя, как вибрируют стоны под кожей. — Громче, — сказал он тихо. — Хочу запомнить этот звук. Я кончил, когда Джордж сжал губами и потянул. Тело свело судорогой — один раз, второй, третий. Я ничего не видел. Только белые вспышки под закрытыми веками. Мы закончили лишь через полчаса. Кажется, мои чувства стали сильнее. Моя чувствительность повысилась до предела, и казалось, что одно лишь случайное прикосновение заставит меня кончить снова. На этой мысли я быстро стал надевать свои тряпки, но Фред остановил меня, сунув в руки новую одежду. Он достал её из прикроватного сундучка, и неизвестно — готовился ли он к этому или эта одежда была у него всегда. Кружевное бельё. Красивое. Такое я часто видел на Чжоу — чёрное, с тонкой вышивкой, почти прозрачное. На мне оно выглядело слишком красиво. Неправдоподобно. Грудь легла в чашечки как родная, бёдра обтянулись ажуром, и когда я посмотрел на себя в зеркало, то не узнал. Поверх белья Фред натянул на меня тонкое поло — оно облепило талию, подчеркивая изгибы. Потом юбку. Короткую. Я не думал так резко отрекаться от мужской части гардероба, но по-другому было никак — Фред надевал её почти силой, не слушая возражений. — Сними это, — попросил я, глядя на юбку. — Нет, — ответил Фред. — Теперь ты носишь то, что я даю. Даже ноги мои уменьшились — кажется, размера так на три или четыре. Туфли Мэри Джейн пришлись впору, хотя я никогда их не носил. А на плечах изысканно висел женский широкий пиджак — он придавал мне вид то ли студентки, то ли девочки на побегушках у самой себя. Я посмотрел в зеркало. Из рамы смотрела незнакомка. Тёмные волосы до плеч, полные губы, грудь под кружевом, талия, бёдра. Но глаза те же, те же очки, шрам. Мои глаза. — И как тебя назвать? — спросил Джордж, опираясь плечом о стену. — Может, Гера? Та, которая из богинь, — предложил Фред, разглядывая меня с ног до головы, как экспонат. — Ты будешь цедить это имя с особым удовольствием, — усмехнулся Джордж. — Коротко, удобно, красиво. — Гера Поттер? — поправил я, недоверчиво глядя на близнецов. — В Хогвартс явилась сестра великого Гарри Поттера, — подловил Джордж, смеясь. Фред хлопнул брата по плечу. Они оба улыбались — довольно, хитро, будто только что провернули лучшую шутку в своей жизни. А я стоял перед зеркалом в чужой комнате, в чужом белье, в чужом теле, и понимал одну вещь. Мне это нравилось. Я боялся признаться себе в этом вслух, но внутри, где-то глубоко, пульсировало то самое чувство, которое я подавлял годами. Свобода. Или, может быть, просто разрешение наконец-то быть тем, кем я всегда был. Хотя, мне нравилось быть и мужчиной и женщиной. Гера Поттер. Я произнес это про себя, пробуя на вкус. Гера. Гарри. Одно и то же. И совсем разное. — Пойдём, — сказал Фред, протягивая мне руку. — Ужин уже начался, а я хочу посмотреть на лица слизеринцев. Джордж подмигнул. — Особенно на одного. Я не спросил на кого. Я и так знал.