Т.Е.Л.О.

Раз уж стало понятно, что станет делать человек при смене тела, то на ум приходит следующий вопрос — а как жить с новым телом дальше? Нужно ли менять ориентацию и следовать привычкам противоположного пола? Или оставаться собой, независимо от формы, которую приняла твоя плоть? Моё мнение таково: пусть будет как будет. Если решу поменяться — такова судьба моего нового тела. ТЕЛО не обмануть. В этом ноябре я чувствовал себя весьма подавленно — ещё до смены. Пару раз мне пришлось мастурбировать на Оливера Вуда, когда на глаза попадалась новая статья о его играх в Ист-Килбрайде, где на фотках был виден его торс. Он явно набрал массу с выпуска, но меня это не волновало. Мы долго играли рука об руку, пару раз встречались в Лондоне, а на Рождество я и вовсе думал пригласить его к Уизли — мало ли, согласится. Мало ли, что-то случится. Не случилось. Но я не любил его. И мне он совсем не нравился. Мне нравилось его тело. А ему, кажется, нравилось моё — пару раз я видел, что он подсматривал за мной в душе после игры. Я видел это в отражении плитки: он находился прямо у раздевалки, ещё не одетый, смотрел на меня с полуоткрытым ртом и просто стоял, не двигаясь. Хотя, возможно, он делал так со всеми. Никто не знал Оливера Вуда так, как он сам. Секреты должны быть у всех. И у каждого должны быть тайны, о которых никогда никто не узнает. Даже у меня. Поэтому я хочу вжиться в это тело так, словно оно всегда принадлежало мне.

***

Большой зал гудел привычным вечерним шумом. Стук приборов, голоса, хлопки совиных крыльев под потолком. Я стоял за спинами близнецов и чувствовал, как юбка непривычно щекочет ноги, а кружево бюстгальтера давит на грудь. Странно. Ярко. До мурашек. — А где Гарри? — недоверчиво спросила Гермиона, глядя на близнецов, прикрывающих меня своими спинами. Она сидела за гриффиндорским столом с книгой в руках, как обычно. На подносе перед ней остывала тарелка, но она даже не притронулась к еде — слишком занята ролью главной заучки. Рон рядом с ней сосредоточенно запихивал в рот картофельное пюре, не отвлекаясь на пустые разговоры. — Профессор отправил его в Лондон, — ответил Джордж, отходя на шаг вправо, открывая меня для обзора. — Говорит, какая-то научная работа. — И к нам отправили его сестру, — подхватил Фред, отходя влево. Теперь я был виден целиком. Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как все взгляды скользят по мне. Тёмные волосы, зелёные глаза, тонкая талия, которую поло даже не думало скрывать. Вся моя одежда — кружево, юбка, пиджак — вызывала странное ощущение, будто я участвую в чём-то театральном. Или в спектакле, где мне досталась главная роль, но текст я не учил. Гермиона уставилась на меня, приоткрыв рот. На её лице промелькнуло узнавание, смешанное с недоумением. Она смотрела на моё лицо, на волосы, на то, как я стою, и я видел, как в её голове с щелчком срабатывает механизм. Она что-то вычисляла, сопоставляла, и это пугало больше, чем взгляд Рона. — Гарри ни разу не говорил о сестре, — сказала она медленно, с подозрением. — Он не любит распространяться о семье, — пожал плечами Джордж. — Мы и сами удивились. Кажется, их разлучили ещё в детстве, судя по её шраму. Я недовольно кивнул, поправляя очки. Дурная привычка, от которой следовало бы избавиться. Я всегда поправлял их, когда чувствовал себя в затруднительном положении или лгал — всегда. Каждый. Раз. — Но она же… — Гермиона замолчала, рассматривая меня. — Она вылитый Гарри. — Ну да, — усмехнулся Фред, обнимая меня за плечи. — Гены — штука хитрая. Правда, Гера? Я стоял, чувствуя, как его ладонь лежит на моём плече, и старался не смотреть на Рона. Но он, как назло, поднял голову. Картофельное пюре застыло на его вилке. Он смотрел на меня с выражением, которое я видел тысячу раз — когда он впервые увидел Чжоу, когда разглядывал Флёр Делакур, когда подглядывал за слизеринскими девчонками. — Привет, — сказал он, и голос его сел на полтона. Я сдержал улыбку. — Привет, — ответил я. Джордж легонько толкнул меня локтем в бок, шепнув на ухо: — Похоже, у тебя появился первый поклонник. Я старался не придавать этому значения. Рон всегда западал на новеньких — для него любая незнакомая девушка казалась экзотикой, чем-то вроде редкого зверя, которого нужно срочно разглядеть поближе. Голову бы ему пару раз встряхнуть, чтобы вытрясти оттуда весь этот мусор, но кто я такой, чтобы лечить его диагноз? Пусть этим занимается Гермиона — они в последнее время слишком часто пропадают в запретной комнате. Рон не должен доставать меня. Грейнджер не должна пытаться подружиться. Близнецы Уизли — обходить стороной. Всё это нужно лишь для одного: чтобы я наконец мог попробовать что-то новое. И раз у меня новая жизнь — значит, старые устои летят в мусорку.

***

Утро ворвалось в комнату серым ноябрьским светом, который сочился сквозь красные занавески, оставляя на полу мокрые полосы. Восемь ноль-ноль. Я стоял перед зеркалом в своей комнате. Всё той же — старой, мальчишеской, которая пахла отварным зелёным чаем и белым шоколадом. Кусочек я ел каждое утро: Гермиона убедила меня, что это поднимает настроение и даёт силы. Помогало ли? Нет. Я лишь стал любить сладкое ещё сильнее. Шрам горел. Не так, как обычно — не пульсировал, не напоминал о чём-то плохом. Скорее жёг изнутри, словно кто-то приложил к лбу раскалённую монету. Я потёр его пальцами, но легче не стало. В зеркале отражалась незнакомка. До чёртиков красивая незнакомка. Серая шерсть свитера облегала руки, делая их тоньше, почти хрупкими. Чёрная юбка с высокой посадкой давила на талию, которую я всю жизнь не замечал, а теперь она вдруг стала главным акцентом тела. Те же туфли Мэри Джейн — на этот раз они сидели идеально, хотя вчера я едва не упал в них на лестнице. Я никогда не носил женскую одежду. А, хотя нет, один раз было дело — как раз на той вечеринке у слизеринцев. Тогда, как помню, кто-то из чистокровной элиты в алкогольной игре дал мне задание переодеться в женское. Кажется, тогда моя пьяная память решила вытеснить это воспоминание как что-то вроде травмы. Я тогда натянул на себя чужое кружево, слишком тесное и липкое, и чувствовал себя так нелепо, что мозг больше не хотел вспоминать это и я забыл почти всё, что происходило тем вечером. Но сейчас всё иначе. Теперь я не был пьян, не прятался в тёмном углу, не ждал, пока кто-то прикажет мне снять это. Теперь я стоял перед зеркалом в своей комнате, в своей одежде — пусть чужой, пусть женской, но добровольно надетой. И это меняло всё. Чувствую ли я стыд за тот вечер? Теперь нет. Потому что я больше не Гарри. По крайней мере, сегодня. Никто не знает, когда срок зелья истечёт — но я имею право брать смелость в свои руки. Сделаю что-то нелепое или плохое — попрошу близнецов дать мне отменяющее зелье, а потом скажу, что Гере здесь не понравилось, и она уехала куда-нибудь в Египет. Тогда о ней перестанут вспоминать, а я буду чист. Чист перед друзьями. Чист перед собой. И у меня будет эта ночь — одна, может быть, единственная, чтобы попробовать всё. За дверью раздались голоса. Кто-то торопился на завтрак, кто-то ругался из-за потерянной мантии. Обычное утро Хогвартса. Только теперь у этого утра было другое лицо. И лицо это было моим. Начинались занятия. И в тот момент я знать не знал, какие последствия принесёт моя игра. Кабинет профессора Слизнорта встретил привычным запахом старых книг, дорогих духов и чего-то сладковатого — то ли карамели, то ли амбры. — Сегодня мы поговорим о том, как внешние воздействия меняют лицо человека, — Слизнорт расхаживал перед классом, его живот колыхался под жилетом. — У кого-то вылезают прыщи, у кого-то меняется цвет кожи. Но есть и более радикальные примеры. Ох, Гарри, как тебе идея попрактиковаться на твоём шраме? Он заметил мой лоб. Я дёрнулся, но остальное тело закрывали фигуры однокурсников, стоящих впереди. Или это я стал ниже? Я посмотрел вниз. Парта казалась выше. Ноги едва доставали до пола. Чёрт. — Профессор, — раздался голос Рона, и моя рука взлетела вверх — он поднял её, чтобы стоящие впереди ученики расступились. — Это не Гарри. Слизнорт поменялся в лице — так, как и сам рассказывал. Мускул дрогнул, правый глаз дёрнулся, рот приоткрылся. Он смотрел на меня, и в его взгляде я читал то же, что и у Гермионы накануне — узнавание, смешанное с шоком. — Ох, ох, ох, — пролепетал он, подходя ближе. — Прошу прощения. И, мисс… — Мисс Поттер, — проговорил я, ощущая, как недоверчивые взгляды всех стоящих в кабинете студентов впиваются в меня. Слизеринцы. Гриффиндорцы. Все. Класс загудел. Шёпот пополз по рядам, как змея. Я стоял, чувствуя, как кружево давит на грудь, а юбка щиплет колени, и старался дышать ровно. Рядом стоял ещё один ученик. Его описание было знакомо каждому: светлые, почти пепельные волосы, серо-голубые глаза, недовольное лицо как у торговца, у которого украли пуделя. Зрачки его расширились почти до предела при взгляде на меня — видимо, не ожидал, что придётся терпеть ещё одного человека с фамилией Поттер. Драко Малфой смотрел на меня дольше всех. Кажется, обе его руки сжались в кулаки почти до хруста — не уверен, что услышал правильно, ведь, возможно, это был звук его челюсти. — Гера Поттер, — поправил я, избавляя публику от ещё одного вопроса. — Так, значит, вы — родная сестра Гарри Поттера? — Слизнорт наклонил голову, разглядывая меня с неподдельным интересом. — А где же он сам? — В Лондоне. Неизвестно, сколько ещё будет там пропадать, — скромно ответил я, пытаясь спрятаться от всех, при этом не двигаясь. — Поттер, — процедил Малфой сквозь зубы, поворачиваясь обратно. — И сколько же вас ещё будет? Он отвернулся, но я видел, как напряглись его плечи. Пальцы сжали перо так сильно, что костяшки побелели. Я хотел ответить. Привычка. Но вовремя прикусил язык. Меня ждала новая жизнь. Без старых споров, без бесконечных перепалок. Без Малфоя. Но почему-то внутри уже что-то зажглось. Маленький, гадкий огонёк, который отказывался гаснуть. Вечером того же дня, ровно в семь, по всем велениям судьбы, началась вечеринка. Разумеется, в зелёной башне. Гриффиндорцы редко устраивали вечеринки — слишком много правил, слишком мало смелости. А если и устраивали, то там не было того, что мог дать Слизерин: дорогого алкоголя, который кто-то из учеников стянул из отцовского погреба, травки, которую Забини продавал втридорога, и музыки. Слизеринцы презирали магглов, но делали одно исключение — маггловские магнитофоны. Они сопровождали каждую вечеринку, включая и эту. Громкие, хриплые, они выплёвывали ритм, от которого ноги сами начинали двигаться. Я стоял у входа в гостиную, чувствуя, как тяжёлая резная дверь давит на спину. Змеиный узор впивался в лопатки. Внутри доносился гул голосов, звон бокалов и смех — тот самый, который я ненавидел шесть лет подряд. Но теперь я был не Гарри. Теперь я мог войти. — Ну пожалуйста! — проговорил я, пытаясь перекричать музыку. Голос звучал выше, чем я привык, и это всё ещё сбивало с толку. — Я же сказала! Ненавижу Гриффиндор. Не-на-ви-жу! Да, я успел опозориться. На меня начали странно смотреть не только из-за шрама на лбу, но и из-за языка — пару раз я назвался Гарри, а когда меня о чём-то спрашивали, отвечал в мужском роде. Вопросы о прошлом Геры я и вовсе игнорировал. Придумывать биографию с нуля не было смысла — я запутался бы в середине и меня бы раскусили за пять минут. Может, следовало записать всё в дневник? Рост, вес, откуда у Гарри сестра и почему у неё тот же чёртов шрам, те же очки и та же комната. Но судьба в одном была благосклонна ко мне. У напыщенных дураков в зелёных одеждах не хватало ума расспрашивать о моём прошлом. Им хватало неодобрительного взгляда. Таким же недовольным на меня сейчас смотрела Пэнси Паркинсон. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, и прожигала меня взглядом, от которого плавился камень. Чёрные волосы стянуты в тугой хвост, глаза подведены так резко, будто она собиралась на похороны. Или на войну. — В прошлый раз это прокатило, да. Сейчас новые правила. — Какие? Я готова на всё, — радостно сказал я, вложив в голос всю ту театральную сладость, которую смог выдавить. — Гриффиндору — нет. — Паркинсон опустошила свой бокал одним глотком и отошла от двери. Та с лёгким стуком захлопнулась, отрезая меня от шума, тёмно-зелёного света и веселья. Чёрт. Как же сложна жизнь лоха. Или лохушки — кто я там. Я уже собирался долбиться в дверь, когда заметил Теодора Нотта. Он выполз из тени, как крыса из подвала, с хитрой улыбкой на румяных губах. В его руке дымился косяк, и он, заметив меня, быстро сунул его за ухо, будто я была профессором МакГонагалл. — У-у, Гера Поттер! — радостно проговорил он, и голос его звучал так, будто он нашёл потерянную сотню галлеонов. — О тебе вся Академия говорит. — Правда? А давай ты мне внутри расскажешь, так интересно послушать! — я натянул улыбку до предела, оголяя белый ряд зубов. Челюсть свело от напряжения, но я держался. — Ты же помнишь правила? — Помню-помню. Гриффиндору — нет. Но я ведь не из Гриффиндора. Меня закинули сюда только из-за брата. А сердцем я, разумеется, с вами. — Ну так бы сразу! — Нотт схватил меня за руку и потянул к двери. Она открылась без звука, и я шагнул внутрь. Гостиная Слизерина встретила меня стеной дыма, тёмно-зелёным светом и музыкой — такой громкой, что вибрировала грудная клетка. Огни отражались в чёрной воде озера за окнами, и казалось, что мы находимся в аквариуме, полном хищных рыб. Везде — на диванах, на полу, на подоконниках — лежали, сидели, стояли студенты. Кто-то целовался, кто-то пил, кто-то уже потерял связь с реальностью. В воздухе пахло потом, алкоголем и травкой. Теодор потерялся спустя три шага от входа — его оттащила Паркинсон, увлекая в танец. Я остался один. Стоял у стены, не понимая, что делать, хотя ноги просились пуститься в пляс. Тело хотело двигаться, но разум блокировал каждое движение. Потому что это было неправильно. Потому что я был Гарри Поттером, а Гарри Поттер не танцует на слизеринских вечеринках. Позади меня оказался Блейз Забини. Он заговаривал какую-то Когтевранку — рыжую, с веснушками, которая смотрела на него так, будто он был английским принцем. — Сколько детей ты хочешь? — лепетал он, проливая бренди ей в бокал. Алкоголь растекался по стеклу, но она не замечала. — Мы знакомы лишь полчаса, — ответила она, краснея. Щёки её горели ярче, чем волосы. — Полчаса — это не так много, чтобы влюбиться. Мой отец влюбился в мать с первых секунд. Кстати, я тебя с ними познакомлю как-нибудь. — Он отпил из своего бокала, затем придвинулся ближе, припал к её губам жадным, мокрым поцелуем, в котором чувствовался алкоголь и нетерпение. Рука Блейза скользнула по её бедру, задирая край мантии, и через секунду уже исчезла под тканью юбки, сжимая горячую кожу у самой промежности. Когтевранка всхлипнула ему в губы, но не отстранилась — наоборот, подалась вперёд, прижимаясь теснее. Он оторвался от её рта и сразу же склонился ниже, припадая губами к выпирающей из выреза груди, целуя её через ткань, мокро и жадно, оставляя влажные следы на кружеве. Она выгнулась, вцепляясь пальцами в его волосы, и тихо застонала. — Кстати, в моей комнате стоит семейная фотография. Хочешь взглянуть? Они отошли. И в тот же момент я заметил, что Забини обронил косяк. Маленький, аккуратный, с бумажным фильтром — он лежал на полу у ног, как подарок судьбы. Я оглянулся. Никто не смотрел. Все были заняты своими делами: кто-то танцевал, кто-то пил, кто-то исчезал в коридорах в сторону спален. Я поднял свёрток. Достал палочку. Поджёг. Дым мягко скользнул в лёгкие, и я почувствовал, как внутри разливается тепло — нежное, тягучее, совсем непохожее на тот дешёвый угар, которым мы баловались в гриффиндорской башне после победных матчей. Это было дорогое зелье, упакованное в траву, и я благодарил Забини за его растяпистость. Трава щипала горло, но я затянулся снова. И ещё раз. И ещё. Я делал это не потому, что хотел кайфа. Я делал это потому, что хотел забыть, кем был. Хотя бы на эту ночь. — Гера Поттер? — недоверчиво спросил голос позади меня. Я учуял запах амбры и какао. Он медленно смешивался с дымом и потом. Вульгарно, но красиво. И приятно. От запаха, от нового ощущения, от дорогой травки, которая досталась мне бесплатно — внутри разливалось что-то тёплое, почти пьяное. Я обернулся. Пришлось немного поднять голову, чтобы рассмотреть лицо гостя. Разумеется, это был Драко Малфой. Без него не обходится ни одна вечеринка. Он — олицетворение Слизерина для всех студентов, профессоров и авторов «Ежедневного Пророка». Сегодня он выглядел иначе: волосы не зачёсаны, а небрежно падают на лоб, влажные от алкоголя губы, тени под глазами. Он всё равно был прекрасен — той грубой, опасной красотой, от которой у людей перехватывает дыхание. Нравился ли он мне? Вопреки всем догадкам — нет. Я воспринимал его как часть надоевшего декора зелёной стаи богатеньких отпрысков, прячущихся за спинами влиятельных отцов и матерей. Да, его тело восхищало меня. Восхищало, когда мы переодевались в шатре перед матчем и после, когда стояли в соседних кабинках в душе, когда его свитер задирался, если он поднимал руку. И, быть может, я бы даже влюбился в него, если бы он не был Драко Малфоем. Но сейчас я не должен думать об этом. Я должен думать, что ответить этому ублюдку, чтобы он отстал от меня. — Угадал, — с театральной игривостью произнёс я, вдыхая дым. Голос прозвучал легко, с приятной хрипотцой — именно так, как я хотел. — Кто впустил тебя? Гриффиндорцы не должны быть здесь. — А я не из Гриффиндора, — пролепетал я, наигранно ухмыляясь. — Я лишь заняла место брата. Совсем ненадолго. И, если ты позволишь мне повеселиться сегодня, быть может, я не буду доставать тебя, как Гарри. Драко замолчал. Его глаза сузились. В них мелькнуло что-то новое — не просто ненависть, а что-то более сложное. Он смотрел на меня так, будто пытался разгадать головоломку. И я знал, что он близок к разгадке. — Убирайся, полукровка, — процедил он и схватил меня за рукав свитера. Его пальцы впились в шерсть, и он потащил меня к выходу. Сильно. Грубо. Как нашкодившего ребёнка, которого следует отшлепать, отругать и поставить в угол. Но я не ребёнок — меня не нужно ругать и ставить в угол. Хотя насчёт первой части их списка он, возможно, был не так уж и не прав. Мысль мелькнула и тут же сгинула где-то в глубине пьяного сознания. — Слизеринский принц не терпит полукровок? — Я отпрянул, толкая его в грудь. Ладони упёрлись в твёрдые мышцы под тканью рубашки. Он выпрямился. Хотел толкнуть меня к стене, но я закусил кончик косяка и двумя руками схватил его за рукава. Я не рассчитал сил. Или угла. Или просто судьба решила надо мной пошутить. Левый рукав Малфоя задрался. И я увидел её. Чёрную змею, выползающую из черепа. Метку Пожирателей Смерти. — Ой. Время остановилось. Музыка стихла. Или она стихла только для меня? Я не знал. Я смотрел на чёрный узор на бледной коже Малфоя и не мог выдохнуть. Драко смотрел на меня. В его глазах плескался ужас. Настоящий, животный, тот, который не скрыть за маской высокомерия. Я сделал что-то непоправимое. Но от этого игра становится только интереснее, правда? Правда ведь?