Элдариум

Макото проснулась так резко, будто её вытолкнули из воды. Несколько секунд она не двигалась. Просто сидела на кровати, сжимая пальцами край одеяла, и пыталась вспомнить, как дышать. В груди всё ещё стоял грохот рушащегося дворца, в ушах — крики, а перед глазами — золотой свет фонарей, падающий на мрамор, уже испачканный кровью. Дождь стучал по окну. Макото медленно повернула голову. Тусклый утренний свет просачивался сквозь шторы, ложился на столы, стопки учебников, развешанную у окна одежду и кружку с недопитым чаем, которую Эйвери вчера так и не убрала. На стене тихо тикали дешёвые часы, купленные ими в ближайшем магазине, а где-то за дверью уже слышались шаги других студентов. Макото лишь моргнула. Комната была слишком тесной для двух человек, но за последний год она почти привыкла к этому. Почти. В Дэ Раэм у неё были залы размером больше всего этажа общежития. Иногда воспоминания о прошлой жизни казались настолько нереальными, что пугали её сильнее самих кошмаров. Она осторожно села на кровати, стараясь не шуметь. Её пальцы всё ещё дрожали, упираясь в колени. Сердце всё ещё билось слишком быстро. Под рукавом пижамы тёмная материя медленно шевелилась, болезненно отзываясь на остатки сна. Она не вырывалась наружу, не рвала кожу, не тянулась к чужим эмоциям, но Макото чувствовала её так отчётливо, будто та тоже проснулась вместе с ней. Прошёл целый год. А она всё ещё возвращалась туда каждую ночь. — Макото? Голос Эйвери прозвучал сонно, но сразу настороженно. Макото закрыла глаза на мгновение. Она не успела лечь обратно, не успела сделать вид, что просто проснулась раньше будильника, и это раздражало сильнее, чем должно было. На соседней кровати зашевелилось одеяло. Эйвери приподнялась на локте, моргая от тусклого света. Её рыже-каштановые волосы, в полумраке почти бронзовые, спутались после сна и рассыпались по плечам. Зелёные глаза ещё были сонными, но взгляд уже стал внимательным. Макото провела ладонью по лицу, стараясь стереть с кожи ощущение дыма, которого здесь не было. — Прости. Я тебя разбудила. — Я даже ничего не сказала. Эйвери села на кровати, накинула на плечи одеяло и некоторое время просто смотрела на неё. Без давления, без той жадной тревоги, с которой люди обычно пытаются вытянуть чужую тайну наружу. Именно поэтому Макото терпела её рядом. Но даже так, она всегда замечала слишком быстро. — Ты опять не спала нормально? Макото отвела взгляд к окну. — Спала. Эйвери молча смотрела на неё ещё несколько секунд. — Ложь у тебя получается хуже, чем у Рена. Макото слабо выдохнула через нос. Почти смешок. Почти. — У него большой опыт. — Это не делает ситуацию лучше. Тишина ненадолго повисла между ними. За стеной кто-то уже собирался на пары. Хлопнула дверь. Послышались шаги в коридоре и приглушённые голоса. Мир людей просыпался шумно, быстро и совершенно безжалостно к тем, кто хотел ещё немного тишины. Макото до сих пор не понимала, как люди здесь вообще выдерживают такой ритм жизни. Эйвери помолчала, потом вздохнула и потянулась к телефону. — У нас через сорок минут выход. — Я знаю. — Ты говоришь “я знаю” так, будто собираешься ещё полчаса сидеть и смотреть в стену. Макото подняла на неё взгляд. — А ты говоришь так, будто это не вполне достойный план. — Для человека, который хочет снова получить замечание от профессора Такахаси, — вполне. Эйвери выбралась из кровати и босыми ногами прошла к столу. Она была почти одного роста с Макото, но двигалась иначе — проще, свободнее, без привычной выверенности, которую Макото не смогла полностью вытравить из себя даже за год. Эйвери часто ходила по комнате, как будто это пространство действительно принадлежало ей. Макото же до сих пор иногда ловила себя на том, что старается не занимать лишнего места. Комната была маленькой для двух человек, но за год они научились существовать в ней без постоянных столкновений. Полка Эйвери была заставлена медицинскими конспектами, баночками кремов, заколками и странными японскими сладостями, которые она покупала “попробовать”, а потом забывала. Полка Макото выглядела почти пустой: учебники, несколько тетрадей, аккуратно сложенная одежда и небольшой альбом для рисунков, который она прятала глубже остальных вещей. Эйвери подошла к окну и раздвинула шторы шире. Серый Токио сразу стал виден целиком: мокрые крыши, провода, неоновые вывески, люди под зонтами, спешащие куда-то с самого утра. Город никогда не останавливался. Даже дождь не мог его замедлить. — Сегодня опять ливень, — пробормотала Эйвери. — Ненавижу сезон дождей. Макото посмотрела в окно. А ей нравился дождь. В дождливые дни людей на улицах становилось чуть меньше, эмоции — тише, а город будто терял часть своего бесконечного шума. В такие моменты ей дышалось легче. Макото поморщилась. Люди в этом мире были странными. Они могли впустить чужого человека в свою жизнь так легко, будто это ничего не стоило. В Дэ Раэм доверие было роскошью. Здесь — привычкой. Пока Эйвери делала чай, Макото подошла к маленькому зеркалу возле шкафа. Она всё ещё иногда смотрела на своё отражение слишком долго. На неё смотрела девушка, которую в этом мире знали как Макото Сэйширо: чёрные волосы гораздо короче прежних, человечески округлые уши, спокойное лицо, глаза одного ровного оттенка, без той пугающей разницы, по которой в родном мире её узнавали ещё до имени. Почти обычная. Она поправила ворот домашней кофты, проверяя, не видны ли тёмные следы у ключиц. Тёмная материя никуда не исчезала, какой бы облик она ни принимала. Она могла изменить лицо, волосы, глаза, даже посадку голоса, если долго удерживала форму, но не могла вырезать из себя собственную кровь. Иногда ей казалось, что даже настоящее имя постепенно начинает звучать чужим. Не Амантересс. Макото Сэйширо. Эта мысль пугала её. — Держи. Эйвери протянула ей чашку. Тёплый пар мягко ударил в лицо. Макото осторожно взяла чай обеими руками. — Спасибо. — Ты выглядишь так, будто не ела минимум сутки. — Я ела. — Когда? Макото задумалась. Эйвери устало прикрыла глаза. — Это был риторический вопрос. Макото сделала маленький глоток чая. Вкус всё ещё казался ей странным. Слишком ярким. Люди в этом мире вообще любили слишком яркие вкусы, слишком громкие цвета, слишком шумные города. Иногда ей казалось, что человеческий мир специально создан таким, чтобы не позволять людям оставаться наедине с собой. В Дэ Раэм тишина была частью культуры. Здесь люди боялись её. Возможно, судьба всё-таки обладала странным чувством юмора. Эйвери усмехнулась и открыла дверь. — Пойдём. Иначе Рен опять будет стоять у входа с видом человека, которого бросили на поле боя. Макото взяла сумку и вышла следом. Коридор общежития уже ожил. Кто-то спешил к лестнице с тостом в зубах, кто-то ругался у автомата с напитками, кто-то сонно проверял телефон прямо посреди прохода. Воздух пах дешёвым кофе, влажной одеждой и утренней спешкой. Для Макото это всё ещё было слишком. Не так сильно, как в первые месяцы, когда любой крупный перекрёсток мог выбить её из равновесия. Но достаточно, чтобы она шла чуть ближе к стене и старалась не касаться людей плечами. Эйвери это заметила и молча сместилась так, чтобы идти с внешней стороны. Макото заметила это тоже. И ничего не сказала. На улице дождь уже почти закончился, оставив на асфальте зеркальные лужи и холодный запах мокрого города. Токио просыпался без торжественности, без колоколов и церемоний. Просто включались светофоры, открывались кафе, люди стекались к станциям, а машины шуршали по влажным дорогам. Этот мир не нуждался в магии, чтобы двигаться. Именно это в нём пугало. — Макото! Рен стоял у входа в университетский корпус под навесом, держа в одной руке стакан кофе, а в другой — зонт, которым явно ни разу не воспользовался. Его волосы были влажными, но уложенными так старательно, что Макото сразу поняла: он снова экспериментировал с человеческой модой. Сегодня его причёска была чуть слишком объёмной. Эйвери остановилась рядом с Макото и тихо сказала: — Он опять что-то сделал с волосами. — Не смотри слишком долго. Он решит, что получилось удачно. Рен заметил их взгляды и нахмурился. — Я всё вижу. — Это тревожная новость, — спокойно ответила Макото. — Я старался выглядеть прилично. — Стараться — не всегда значит преуспеть. Эйвери прыснула со смеху. Рен посмотрел на неё с видом оскорблённого достоинства, но долго удерживать выражение лица не смог. — Вы обе слишком жестоки утром. — Ты сам спросил без слов, — сказала Эйвери. — Я вообще молчал. — У тебя лицо громкое. Макото чуть отвернулась, скрывая слабую улыбку. С Реном было проще. Не потому что боль исчезала рядом с ним. Она не исчезала. Просто они оба знали её форму. Им не нужно было объяснять друг другу, почему некоторые звуки заставляли вздрагивать, почему вспышки света в ночном городе иногда напоминали магические разрывы, почему слово “дом” звучало как что-то слишком хрупкое. Эйвери этого не знала. И, возможно, именно поэтому всё чаще оставалась рядом. — Ты опять не спала, — сказал Рен уже тише, когда Эйвери отвлеклась на телефон. Макото посмотрела на вход в корпус, после устало отвела взгляд. Рен всегда замечал её состояние быстрее остальных. Потому что знал, как выглядит человек, которого медленно съедают воспоминания. В этом мире люди постоянно требовали объяснений. “Почему ты такая бледная?”, “Почему ты не любишь шум?”, “Почему вы с Реном говорите так, будто знаете друг друга лет сто?” Рен никогда не спрашивал лишнего. Не потому что ему было всё равно, а потому что он уже знал ответы. Эйвери подняла взгляд от телефона. — У нас десять минут. Если вы собираетесь дальше переговариваться взглядами, делайте это на ходу. — Мы не переговариваемся взглядами, — сказал Рен. — Ещё как переговариваетесь. Макото пошла к входу первой. Внутри университета было тепло и шумно. Студенты толпились у расписания, кто-то смеялся возле автоматов, кто-то спорил о предстоящей контрольной. По коридорам пахло мокрыми зонтами, бумагой и кофе. Обычный день. Обычная жизнь. И всё же Макото каждый раз чувствовала себя так, будто вошла в чужую пьесу и никак не могла запомнить свою роль. Первая пара проходила в большой аудитории на третьем этаже. Макото и Рен учились на одном факультете — международных отношений. Когда они выбирали направление, Рен сказал, что это поможет им понять устройство мира людей, их государства, союзы, войны и причины конфликтов. Макото тогда не стала спорить. На самом деле они оба искали следы дома. В библиотеках, архивах, старых картах, мифах, религиозных текстах, легендах о других мирах. И не нашли ничего. Только похожие истории, пустые символы и человеческое желание объяснить невозможное. Эйвери попрощалась с ними у лестницы. — Увидимся после второй пары. У меня анатомия, так что если я выйду оттуда с лицом мертвеца, не задавайте вопросов. — Ты изучаешь медицину добровольно, — заметила Макото. — Да. В этом и трагедия. Рен проводил её взглядом. — Она странная. — Ты говорил это о каждом человеке, который тебе понравился. — Мне не понравилась анатомия. — Я говорила об Эйвери. Он сделал вид, что не услышал. В аудитории было почти заполнено. Макото села ближе к окну, как всегда. Оттуда было легче дышать. Рен занял место рядом, положив сумку на пол и раскрыв ноутбук с той уверенностью человека, который давно сделал вид, что полностью понял технику. На самом деле две недели назад он всё ещё пытался увеличить яркость экрана, нажимая на клавиши слишком осторожно, будто ноутбук мог взорваться. — Ты подготовил доклад? — спросила Макото. — Конечно. — Сам? — Это оскорбительный вопрос. — Рен. Он выдержал паузу. — Я попросил Кэнто объяснить мне, почему программа “съела файл”. — Она не ест файлы. — Ты не можешь этого доказать. Макото посмотрела на него. Рен спокойно отпил кофе. — В человеческом мире слишком много вещей исчезает после одной неправильной кнопки. Это подозрительно. Макото хотела ответить, но в аудиторию вошёл профессор Такахаси, и шум постепенно стих. Лекция началась с темы международных конфликтов и роли ресурсов в политических решениях. Макото слушала внимательно, почти неподвижно, делая аккуратные записи. Человеческий мир любил называть свои войны сложными. Ресурсы. Границы. Идеология. Страх. Власть. Слова были другими, но смысл оставался слишком знакомым. На середине лекции профессор заговорил о том, как государства оправдывают насилие перед собственным народом. Макото почувствовала, как пальцы сами сжались на ручке. Рен слегка повернул голову. Не посмотрел прямо. Просто заметил её состояние почти сразу. Он слегка подвинул к ней стакан с кофе, который купил по дороге. Макото нахмурилась. — Я не люблю кофе. — Я знаю. Просто тебе нужно что-то держать в руках. Она замерла на секунду. А потом всё-таки взяла стакан. Она медленно выдохнула и заставила себя написать следующую строку. Иногда её раздражало, насколько хорошо он её понимал. “Власть создаёт образ врага, чтобы оправдать контроль”. Чернила на бумаге чуть расплылись от давления. Перед глазами на мгновение возник не университетский зал, а другой — огромный, сияющий, полный людей, которые ещё не знали, что через несколько минут начнут кричать. Макото моргнула. Аудитория вернулась. Профессор продолжал говорить. После пары студенты шумно потянулись в коридор. Рен закрыл ноутбук и встал, но Макото осталась сидеть ещё несколько секунд, глядя на собственные записи. — Пойдём? — спросил он. Макото просто кивнула и направилась в след за ним. Библиотека университета стала одним из немногих мест, где Макото могла находиться почти спокойно. Там было тихо, пахло бумагой, пылью и старым деревом. Люди говорили шёпотом, двигались медленнее, а чужие эмоции не обрушивались на неё такой плотной волной, как в метро или столовой. Они с Реном часто приходили сюда между парами. Сначала — чтобы искать информацию о мире, который потеряли. Потом — просто чтобы не забыть, каково это, когда вокруг тихо. Макото остановилась у полки с книгами по сравнительной мифологии. Рен прошёл чуть дальше, к разделу истории религий. — Ты правда думаешь, что мы что-то найдём? — спросила она негромко. Он не сразу ответил. — Уже нет. Честность прозвучала слишком спокойно. Макото коснулась корешка книги пальцами. — Тогда зачем мы продолжаем искать? Рен посмотрел на неё через ряд полок. — Потому что если перестанем, придётся признать, что у нас нет пути домой. Слова повисли между ними тяжелее, чем должны были. Макото отвела взгляд первой. Где-то за окнами дождь снова усилился. — Я не хочу забыть, как он выглядел, — тихо сказала она. — Дом? Она кивнула. Рен долго молчал. — Я тоже. На этот раз между ними не было шуток. Только тишина. И то, что осталось от мира, который они не смогли спасти. Когда они вышли из библиотеки, у лестницы уже ждала Эйвери. Она сидела на подоконнике, держа на коленях толстую медицинскую книгу, и выглядела так, будто последние полтора часа провела в битве не на жизнь, а на смерть. — Если я ещё раз увижу изображение человеческих мышц, я уйду в монастырь, — сообщила она вместо приветствия. — Ты сама выбрала медицину, — заметил Рен. — Тогда я была моложе и глупее. — Это было год назад. — Именно. Макото наблюдала за ними молча. Эйвери рядом с Реном вела себя свободнее, чем с большинством людей. Не заигрывала, не пыталась понравиться — просто не напрягалась рядом с ним. А Рен… Рен впервые за долгое время начал вести себя почти нормально рядом с кем-то из людей. Это пугало Макото. Потому что привязанность делала потерю больнее. — У вас следующая пара где? — спросила Эйвери. — История дипломатии, — ответил Рен. Эйвери состроила страдальческое лицо. — Почему ваши предметы звучат так, будто вас готовят к управлению государством? Макото и Рен переглянулись. Слишком быстро. Слишком синхронно. Эйвери замолчала. Макото почувствовала неприятный холод под рёбрами. Они опять забылись. Это происходило всё чаще. Эйвери медленно моргнула, потом отвела взгляд первой. — Ладно, — тихо сказала она. — Я пошла на следующую пару. Увидимся в столовой? — Да, — ответила Макото. Эйвери кивнула и ушла вниз по лестнице. Рен проводил её взглядом. — Она начинает замечать. Макото устало прикрыла глаза. — Я знаю. — Мы становимся неосторожными. — Нет, — тихо сказала она. — Мы просто устали. Рен ничего не ответил. Потому что это тоже было правдой.

***

К обеду дождь закончился окончательно. Столовая университета оказалась переполненной — шумной, душной и наполненной запахами еды, от которых Макото уже начинало мутить. Люди разговаривали слишком громко, стучали подносами, двигались между столами, и вся эта человеческая суета постепенно начинала давить на виски. Рен заметил это ещё до того, как она сама поняла, насколько напряжена. — Сядем дальше от центра, — спокойно сказал он. Макото только кивнула. Эйвери уже ждала их возле дальнего окна, задумчиво помешивая лапшу палочками. Рядом лежали раскрытые конспекты с пометками и рисунками костей. — Вы выглядите так, будто вернулись с допроса, — заметила она, когда они сели. — Столовая — это и есть допрос, — тихо сказала Макото. Эйвери слегка улыбнулась. — Ты никогда не привыкнешь к толпам, да? Макото помолчала. А потом неожиданно честно ответила: — Наверное, нет. Эйвери внимательно посмотрела на неё. — Иногда мне кажется, что ты вообще не отсюда. Но внутри Макото всё равно неприятно сжалось. Рен спокойно взял палочки. — Она просто плохо социализируется. — А ты будто хорошо. — Я стараюсь. Макото едва заметно выдохнула. Слава богам за то, что Эйвери пока воспринимала их странности как особенности характера. Она не видела: как Макото вздрагивает от громких звуков; как Рен автоматически оценивает все выходы из помещения; как они оба никогда не сидят спиной к двери. Люди редко замечают подобное, пока не начинают искать специально. — Кстати, — Эйвери подняла взгляд от еды, — вечером у нас свободно, да? — Зависит от количества домашнего задания, — ответил Рен. — У меня соседка с четвёртого этажа дала флешку с фильмами. Можно устроить вечер кино. Макото нахмурилась. — Это опять ужасы? — Почему ты всегда думаешь, что люди смотрят только ужасы? — Потому что в прошлый раз вы добровольно включили фильм, где человек семь минут убегал от демона по коридору. — Это был культовый фильм. — Это был плохой жизненный выбор. Эйвери неожиданно рассмеялась. И Макото вдруг поймала себя на том, что уже не помнит, когда в последний раз слышала настолько обычный смех каждый день. В Дэ Раэм люди тоже смеялись. Но тише. Осторожнее. Будто всегда помнили о том, кто может услышать.

***

К вечеру общежитие постепенно затихло. За окном снова моросил мелкий дождь, а комната Эйвери и Макото освещалась только настольной лампой и экраном ноутбука. На полу лежали упаковки от дешёвых снеков, учебники были сдвинуты в сторону, а Эйвери сидела у стены, укутавшись в плед. Рен устроился на полу рядом с кроватью Макото, скрестив ноги и глядя на экран с выражением человека, готовящегося к битве. — Почему ты выглядишь так напряжённо? — спросила Эйвери. — В прошлый раз главный герой умер через двадцать минут. — Это был триллер. — Это был плохой стратегический выбор персонажей. Макото тихо наблюдала за ними. Она почти не смотрела фильмы в этом мире. Слишком странно было видеть истории, где люди проживали целые жизни за два часа. Но человеческое кино удивляло её другим. Эмоциями. Люди здесь умели показывать чувства так открыто, будто не боялись выглядеть слабыми. Фильм оказался обычной драмой про семью. Без монстров, войн и магии. Просто история людей. И именно это почему-то оказалось тяжелее. Макото долго молчала, наблюдая за экраном. Люди в фильме ссорились. Мирились. Говорили друг другу вещи, которые в Дэ Раэм многие не произнесли бы даже перед смертью. — Странно, — тихо сказала она в какой-то момент. Эйвери повернула голову. — Что именно? Макото несколько секунд подбирала слова. — Здесь люди говорят о любви так легко. В комнате стало тише. Рен медленно перевёл взгляд с экрана на неё. Эйвери чуть нахмурилась. — Разве у тебя в семье было иначе? Макото замерла. Опасно. Очень опасно. Но усталость делала её менее осторожной. — В моей семье просто… реже говорили то, что чувствуют, — тихо ответила она. Это не было ложью. Рен отвёл взгляд обратно к экрану. Он тоже вспоминал. Макото знала это даже без слов. Потому что они оба помнили дворцы, в которых любовь чаще выражали долгом, чем словами. Помнили семьи, где люди были готовы умереть друг за друга — но не всегда умели говорить об этом вслух. Фильм продолжался. Эйвери постепенно начала засыпать, устроившись у стены с пледом, а Рен всё ещё смотрел в экран с удивительно серьёзным выражением лица. — Ты слишком внимательно это анализируешь, — тихо сказала Макото. — Я пытаюсь понять, почему главный герой не поговорил с братом раньше. Макото опустила взгляд. — Люди редко говорят вовремя. Рен ничего не ответил. Потому что они оба снова думали не о фильме. Фильм закончился далеко за полночь. Последние титры медленно ползли по экрану, пока за окном всё ещё моросил дождь. Комната погрузилась в мягкий полумрак — только свет ноутбука освещал лица и разбросанные вокруг вещи. Эйвери уснула первой. Она так и осталась сидеть у стены, завернувшись в плед почти полностью, с растрёпанными бронзовыми волосами и выключенным телефоном в руках. Во сне её лицо выглядело младше и спокойнее, без привычной живости и постоянной внимательности. Макото смотрела на неё несколько секунд молча. Люди в этом мире умели спать спокойно. Эта мысль одновременно казалась ей красивой и болезненной. Рен сидел на полу, опираясь спиной о край кровати. Ноутбук уже был закрыт, и теперь в комнате слышались только шум дождя и редкие звуки машин за окном. Тишина между ними была привычной. Не неловкой. Просто тяжёлой. — Она начинает привязываться к нам, — тихо сказал Рен, не поднимая взгляда. Макото медленно отвела глаза от Эйвери. — Я знаю. — Это плохо. — Я знаю. Но голос прозвучал слишком тихо. Слишком неуверенно. Рен наконец посмотрел на неё. В полумраке комнаты его лицо казалось старше, чем днём в университете. Спокойнее. Жёстче. Именно таким он становился, когда они оставались наедине и необходимость играть “обычных студентов” исчезала хотя бы ненадолго. — Мы не можем остаться здесь навсегда, Макото. Она ничего не ответила. Потому что он говорил правду. С самого начала они знали: Токио — не дом. Университет — не будущее. Эта жизнь — временная. Просто за прошедший год временность начала ощущаться слишком настоящей. Макото опустила взгляд на свои руки. Под длинным рукавом снова медленно шевельнулась тьма, будто реагируя на её мысли. — Иногда я ненавижу себя за то, что начинаю привыкать, — тихо призналась она. Рен долго молчал. А потом негромко ответил: — Это нормально. — Нет. Она подняла голову. — Если я привыкну… если начну чувствовать себя здесь дома… значит, я оставлю Дэ Раэм позади. Слова застряли где-то между болью и усталостью. Рен отвёл взгляд первым. За окном сверкнула далёкая молния, на мгновение осветив комнату холодным светом. — Дом нельзя оставить позади, — наконец сказал он. — Особенно такой. Макото медленно прикрыла глаза. Она хотела бы верить ему. Правда хотела. Но с каждым месяцем воспоминания начинали стираться по краям: запах садов матери, музыка дворцовых фестивалей, голоса слуг, цвет неба над Дэ Раэм на рассвете. Она всё чаще ловила себя на том, что боится забыть мелочи сильнее, чем большие трагедии. Потому что именно мелочи делали тот мир живым. Рен поднялся первым. — Уже поздно. Макото кивнула. Он осторожно забрал у спящей Эйвери телефон, положил его на стол и накинул плед ей на плечи чуть выше. Движение вышло удивительно аккуратным — почти семейным. Макото молча наблюдала за этим. Рен заметил её взгляд. — Что? — Ничего. Но уголки её губ едва заметно дрогнули. Он тихо выдохнул через нос — почти смешок — и направился к двери. У самого выхода Рен вдруг остановился. Всего на секунду. Макото сразу это почувствовала. Слишком резко изменилось выражение его лица. Он медленно повернул голову к окну. Тьма под кожей Макото дрогнула раньше, чем она успела понять почему. Что-то было не так. Совсем не так. Дождь продолжал идти. Общежитие было тихим. Город за окном жил своей обычной ночной жизнью. Но внутри вдруг появилось то старое, почти забытое ощущение. Ощущение надвигающейся беды. Рен нахмурился. — Ты почувствовала? Макото медленно поднялась с кровати. Где-то глубоко внутри тьма беспокойно зашевелилась сильнее. Так она реагировала только на одно. На резкие колебания маны или магии. В этом мире её не должно было существовать.