Александрийская роза

Впервые за долгое время Тан проснулся не рывком, готовый вскочить от малейшего звука рядом. Напротив — тело едва пришло в себя, даже грудь отказалась подниматься для вздоха. Конечности отозвались нехотя, с истощенным, почти смертным, упрямством, и ощущались налитыми не иначе как свинцом. Попытался поднять руку, убрать с лица что-то теплое, бархатистое, запутавшееся в волосах… Не получилось. Сам не понял, на что наткнулся, издал нечленораздельный хрип — от которого мигом стиснуло спазмом горло, высохшее от жажды. Почувствовал мягкое прикосновение к лицу. Забытое, давным-давно забытое касание, так похожее на те, какими обычно хотели успокоить. Да только Тана ничего не успокаивало, злость от собственного бессилия в очередной раз ужалила где-то под ребрами, вбитая годами паранойя стегнула её незримым кнутом и сделала лишь сильнее, пользуясь тем, что он не мог ни понять, где оказался, ни справиться с проклятой слабостью. Воспоминания снова походили на решето: полет над морем, предрассветный город, обрывки мелькавших рядом людей, какие-то травянистые ароматы, запах крови… Где он сейчас вообще? Голова ворочалась едва-едва, под веки словно меда налили, но поднять их наконец удалось. Перед глазами тьма расплылась мерзкими цветными пятнами, прежде чем зрение привычно заострилось, взрезав пелену слепоты и позволив рассмотреть окружающую обстановку. И сидевшую рядом женщину, чья ладонь не переставала осторожно поглаживать его лицо, убирать кудри со лба. Глупая. Они же всё равно всегда падали обратно. Стоило её темным глазам перехватить его взгляд, как незнакомка легко улыбнулась. — Арабский понимаешь? Сожми руку, если да, — голос у неё глубокий, негромкий. Но оно и понятно, что негромкий, ночь ведь на дворе… наверное. Тан сначала не обратил внимания, а потом осознал: вторая ладонь женщины и правда находилась в его руке, захваченная окоченевшими пальцами. Разжал их, чтобы не сломать ненароком никакую хрупкую человеческую кость. Силы понемногу возвращались, а жажда… подождет. Сколько раз уже приходилось на грани голода существовать? Сейчас ещё не так плохо — по крайней мере, ответить-то внятно сможет, а не как в голову раненый. — Понимаю, — прохрипел, пересиливая упрямое тело и привставая. Внутрь как песка насыпали: горло драло, грудь едва поднималась. — Где мы? Женщина хмыкнула и сложила руки на бедрах. — Александрия. Медленно моргнул. Чуть расслабился. От неожиданно глубокого вздоха локоть дрогнул, но Тан удержал равновесие и понадеялся, что незнакомка этой слабости не заметила. Полумрак вокруг, в конце-то концов… Осекся на полумысли. Она же видела его взгляд. Он точно это заметил, пока всматривался в её лицо. Люди не могли ничего разглядеть при освещении, где даже ему требовалось подстраивать зрачки. — Ты колдунья? Говорить Тану теперь почему-то было непривычно. Словно изменилось что-то в нем самом, неуловимо, и он не понимал, что. Это тоже раздражало. — Другая бы тебя побоялась, — в её глазах блеснула потусторонняя искра. Из груди сквозь сжатые губы непроизвольно вырвалось глухое рычание. Внутреннее чудовище искало способ выйти хоть каким-нибудь способом, подпитываемое больными уставшими мыслями, которые копошились в голове как мясные мухи в трупе. Вот и эта улыбка, это хмыканье, искорки эти колдовские, громко и ровно бившееся сердце… Резко перехватил руку, снова потянувшуюся было к лицу. Пальцы сомкнулись на хрупком запястье такой хваткой, что погнулись тонкие золотые браслеты, и Тан вмиг встрепенулся, глянув на это — а затем отбросил от себя, не желая повторить такую осечку. — Сколько я тебе должен? — произнес, раздражаясь на самого себя за несдержанность. Краем глаза отметил, как женщина выдохнула какое-то заклинание и прикрыла запястье свободной ладонью. — Что… — За твою помощь с моим… состоянием, — заставил упрямое тело напрячься и сел, оказавшись вровень с незнакомкой. Говорить до сих пор получалось кое-как, то ли язык заплетался, то ли ещё что мешало. — Деньги? Вещь? Услуга? — Ничего из этого не нужно, — покачала головой. — Тогда скажи, что нужно. Я отплачу. Не хочу быть должником колдуньи. И пользоваться чужой помощью дольше, чем того требовали обстоятельства. Серьезных ранений уже не было — а большего и не нужно, в бытность подручным своего родителя приходилось в состоянии куда плачевнее справляться с поставленными задачами. Если колдунья чего затребует, то силы выполнить её просьбу тем более найдутся. Нет такого смертного поручения, что не под силу айматису. — Ты мне не должен, а потому платить не обязан, — голос женщины стал увереннее. — Я помогла не потому что хотела бы завести такого должника, а потому что тебя терзала боль прямо у меня на пороге. К тому же, потерянные тобой клыки покрыли в сотню раз больше, чем стоит мое лечение. Тан на пару мгновений оцепенел. — Мои… что? Оскалился, поднял руку к лицу, пальцами ухватился за челюсть… И порезался. Отдернул ладонь — и правда порезался, кожа распорота так, словно посекли зачарованным кинжалом, пусть и срослась, как полагалось, за считанные мгновения, стоило только захотеть. Судя по тому, что успел почувствовать, конкретно клыков стало больше, будто ими усыпан весь рот, и стали они куда больше прежних, казавшихся родными. Ещё и стало всё странным. Тан, не размыкая губ, медленно опустил и точно так же медленно захлопнул челюсть, вслушиваясь в то, как иначе двигались мышцы и суставы, когда он открывал рот. Раз, второй, третий… Прикус изменился до неузнаваемости. Вот почему говорить было неудобно. — Это ты сделала? — снова глянул на женщину, которая, оказывается, наблюдала неотрывно за каждым его действием. — Только твоя природа. — И что это значит? — Тела тех из вас, чьи глаза окрашиваются кровью, следом тоже преображаются, — пожала плечами. — Тебе не рассказывали? Твой родитель. Или родительница. Мотнул головой. — Как бы там ни было, я просто усыпляла тебя время от времени, пока всё это происходило. Ничего больше, даю слово. Тан прикрыл глаза, но теперь без опасений, что его тронут без спросу или придется обороняться. Незнакомке не было смысла бить по тому, на кого потрачены силы и кому прощен нанесенный вред. Так он рассудил. И молчал, вдыхая запахи масел, медленно испарявшихся с чужого разгоряченного, живого, тела. Ну конечно же, среди них была мирра. Ни одна приличная женщина не обходилась без мирры, и конкретно эта добавляла к ней сладкий сандал, отдающий дымом и теплом, пряную чувственную гвоздику, а ещё — глубокий, богатый аромат, который не спутать ни с чем. Дамасская роза. С запахом сладким, как грех, или даже слаще. Концентрирование на этом неожиданно помогло отогнать от себя сгущавшийся на душе мрак. Ненадолго, правда. Вынужденное промедление тем не менее действовало на нервы, натягивало ещё сильнее и без того взведенную пружину внутри, а где-то ещё глубже непреклонный голос твердил о необходимости перестать уже сидеть, жалеть себя, да разговаривать с проклятой колдуньей. И уж тем более — отвлекаться на неё от того, что было действительно важно. Его цель, его… — Как твоё имя? — нарушила тишину колдунья. Распахнул глаза. — Сначала твое. Она издала тихий смешок и снова покачала головой. — Несчастный ночной охотник, — прозвучало почти ласково, — ты совсем никому не веришь, да? Тогда запомни, что меня зовут Меррит, и я помогу тебе снова, если понадобится. Эта чрезмерная благосклонность опять начала потихоньку раздражать всё больше. — Не понадобится, — подавил приступ жажды, а затем кивнул, будто приветствовал женщину. — Мое имя Атанасиос, колдунья. Но обычно я просто Тан. Представился полным именем, раз уж именно это сделала и женщина, не побоявшаяся разбрасываться такой ценностью. Впрочем, какая разница? Главное — айматис чувствовал в себе силы подняться и, вероятно, охотиться для их дальнейшего восполнения, а потому засиживаться нечего. Он по привычке рывком поднялся на ноги, едва удержавшись, когда перед глазами комната сделала кувырок, но сумел не покачнуться. — Теперь я хотел бы уйти, раз долгов перед тобой у меня нет, — глянул сверху вниз. — И забрать череп, который был при мне. Если он… если с ним ничего не случилось, когда я совсем сдал. Меррит снова улыбнулась в той же сдержанной мягкой манере. — Я бы удивилась, не сохранись он. Ты за него очень держался, — она плавно поднялась, сделала пару шагов совсем рядом, овеяв чарующими запахами, и поманила его рукой. — Пойдем. Он в соседней комнате. Иного приглашения Тану и не было нужно — он догнал колдунью в одном слитном айматисовском рывке, когда та едва не скрылась за дверным проемом, и бесшумными шагами последовал далее. Они сразу оказались в небольшой — меньше предыдущей — комнатушке, наполненой густым травяным духом, заставленной стеллажами с полочками и ящичками, где наверняка хранились и куда более экзотические ингредиенты, чем те, что продавались аптекарями. Если задуматься, то среди этого многообразия теперь покоились и его, Тана, клыки… Странное чувство. Но сейчас больше, чем копаться в себе, ему хотелось увидеть череп. Меррит прошла мимо столика со странно выглядящей посудой, по всей видимости глиняной, и взяла с полки рядом сверток льняной ткани. Бережно, как ценность. — Пожалуйста, — протянула обеими руками. — Можешь убедиться, что он цел. Слов не хватало. Нет, их попросту не было. Тан, стиснув зубы, осторожно взялся за ткань, начал медленными движениями разворачивать её, сперва расправившись с узелком, а затем — складками, скрывавшими… Да. Это он. Сефету. Лучший и единственный в не-жизни друг… которого Тан собственноручно и убил в припадке тупой, бездумной ярости каннибальского становления. Не сдержался, занес когти и ударил, мигом отняв жизнь, а затем — жадно поглотив её остатки, выскреб до дна сосуд с немертвой силой невзирая на сопротивление его обладателя. От мыслей о крови горло перехватило спазмом усилившейся жажды, точно раскаленными когтями кто-то провел от корня языка до самого желудка. Вздох никак не шел. Коснулся пальцами шероховатой поверхности кости, плавно провел по ней, ощущая каждую щербинку и легкое тепло. Обычно кожа немертвых удивительно холодная, а вот после смерти — кости нагревались подобно смертным останкам. Как если бы солнце возвращало им частичку жизни. Невеселая шутка судьбы… Тан был там — в воспоминаниях. Сперва терзал бывшую семью и родителя во главе, затем летел прочь, всё дальше от проклятого Дамаска, сам не зная, куда. Поймал крыльями ветер — и просто… кинулся за море. А остальное — видимо, тогда было не так важно, как быстрее оказаться подальше от места, где всё случилось. Полет как в тумане, только темное небо сверху и исчерна синее полотно моря внизу, пока в укрытом перьями теле и глубже, намного глубже, что-то ломалось, собираясь заново уже в изуродованном, гротескном виде. Каждая возникавшая мысль казалась чуждой, и Тан предпочел заставить себя не думать. Вообще. Прямо как сейчас. Он бы многое сделал иначе, но время вспять уже не повернуть, а значит не было смысла позволять себе слабость и сокрушаться или мечтать о несбыточном — голова ещё для другого пригодится. Руки сами завернули череп обратно в ткань. Неглядя он сдернул с пояса платок, скорее зная, чем помня, что тот там есть, и с помощью него пристроил сверток поперек груди, почти как младенца. Подергал, проверяя надежность, просто на всякий случай, автоматически. Всё равно ведь без надобности — полетит дальше птицей. — Вижу, не мне одной ты стремился отдать долг, — вырвала его из размышлений колдунья. — Что? Она как раз снимала с руки погнутые им браслеты. — Ты так смотрел на этот несчастный череп, будто жалел, что он не твой. Исполняешь последнюю волю близкого? Тан помолчал. Всё-то эти проклятые колдуны знали, всё-то понимали… И лезли в душу как будто им туда ковры расстелили. Какая ей вообще разница? Или это продолжение той самой благосклонности, от которой уже начало новоприобретенные зубы сводить? — Мимо, колдунья, — тряхнул кудрями, сгоняя и острый гнев в сторону Меррит, и прогорклое сожаление о прошлом. — Мне нужно в Луксор. “Город мертвых” и “город живых”. Немертвый, как сам Тан — и как был Сефету. — Дорогами или по реке? — На крыльях. — И быстрые те крылья? — с плохо скрытым смешком. А она совсем осмелела. — Лошадь не угонится. Так что? Меррит задумалась, глядя в окно, где небо уже не казалось таким синим и звездным, как в настоящую ночь. Под светом луны её кожа выглядела холодно, а рассыпавшиеся по обнаженным плечам пряди напоминали обсидиановые стрелы — такие же прямые и блестящие. До этого момента Тан особенно и не задумывался о том, что едва ли мог бы увидеть её такой, если бы эта полоумная женщина не позволила ему остаться в своем доме. На улице она уж точно не носила настолько свободных одежд, ещё и приятного, но сильно выделяющегося, цвета слоновой кости. Складки ткани будто намеренно не выполняли свою функцию — скрывать — и вместо этого лишь подчеркивали фигуру колдуньи: высокую, широкоплечую и широкобедрую, однако не особенно тяжеловесную. Хрупкую. И тонкую в талии, прикрытой узорчатым поясом. Молчала она не очень долго, но Тану и не нужно было много времени, чтобы успеть её рассмотреть. — По караванной дороге до Даманхура, оттуда — в Каир. Успеешь к рассвету. Там, кажется, есть места, где мог бы провести день кто-то вроде тебя, — сложила руки под грудью. — Ну, а дальше просто следуй по Нилу — не заблудишься. Перед Луксором он делает большой изгиб, да и Карнакский храм тяжело пропустить. Тебе понадобится… даже не знаю… — приложила пальцы к переносице, всерьез задумавшись, уже без своей прежней непосредственности. — Две ночи, если ни на что не отвлекаться. Три, наверное, если будешь тратить время на охоту. И все пять — если полетишь прямо сейчас. — Какой интересный подсчет. А вы, колдуны, точно великие умы? — Точно, можешь не сомневаться. Ты сейчас иссушен жаждой, я же вижу. Да и заклинания сказали, что твое тело еще не до конца пережило трансформацию, — встретила взгляд Тана с неожиданной твердостью. — Может подвести. Фыркнул и отвернулся. — Надо будет — не подведет, — ответил, прежде чем сделать пару шагов в сторону и распахнуть окно. А с жаждой всё можно решить и по пути. В лицо дунул прохладный ночной ветер, принесший теплые запахи города и сырые — моря, которое где-то там, вроде вдалеке, а вроде и рукой подать. То же, которое Тан совсем недавно, наверное с пару ночей назад, пересек… Точно, так и не спросил у этой Меррит, сколько лежал в беспамятстве. Но уже плевать. Плечи расправились в привычной осанке, руки налились силой, а взгляд простирался далеко-далеко, как полагалось ночному охотнику. Он восстановился, что бы там она ни говорила про свои заклинания. Может двигаться, да хоть ползти на клыках — значит должен лететь. Может поднять руку — поднимет и когти на того, кто вздумает помешать. Кем он будет, если не сможет исправить хоть часть своего предательства, того бесчестия, на которое обрек Сефету? Потом можно и сдохнуть, если совсем невмоготу станет. Главное — добраться, а остальное не важно. Конечно, смертной этого не понять. Люди всегда боялись переусердствовать, и она туда же: тряслась за тело, ведь не могла себе даже представить, как можно воспринимать его… иначе. Для Тана сейчас оно — не более чем инструмент, обязанный служить, но никак не ограничивать; оружие, позволявшее прорубаться сквозь жизнь, как сквозь строй врага. И так же, как любое оружие использовали до последнего, он намеревался использовать это проклятое тело, ведь знал: даже на самой грани возможностей оно всё равно будет пригодно. Если он заставит. А он обязательно заставит. Уж не какой-то колдунье рассказывать ему, что он мог и чего не мог. Присев прямиком в оконном проеме на одну поджатую ногу, Тан ожидал, что женщина постарается ему помешать, но нет. Никакого сопротивления. — Увидимся, Тан, — раздалось откуда-то сзади. Спокойным и безмятежным тоном. — Вряд ли, — повел плечом, как если бы оно было крылом, а после обернулся, захотев последний раз взглянуть на Меррит. — Спасибо, колдунья. И прощай. Всё же, она была очень красива…