Милость не требуется / Mercy not required

«Сейчас я и не счастлив, и не несчастен.

Но все пройдет»

Дождь над Суссексом шел третий день — мелкий, въедливый, превращающий остывшую июльскую зелень в серое месиво. Вода стекала по викторианским стеклам старого дома Горация Слизнорта, оставляя на них мутные, слепые дорожки. Гораций сидел в глубоком кресле у камина. Огонь почти прогорел, оставив после себя багровые, дышащие жаром угли. В руках он держал хрустальный бокал, но пальцы сегодня едва заметно подрагивали, заставляя темно-красную жидкость пускать блики по обоям с блеклым цветочным узором. Вдруг воздух в холле коротко, надсадно вскрикнул. Хлоп. Хлоп. Слизнорт замер. Бокал в руке звякнул о колено. Жидкость выплеснулась на сукно брюк, расплываясь темным, похожим на кровь пятном, но он даже не взглянул вниз. Медленно, со скрипом паркета, профессор поднялся. Тук. Тук. Гораций шагнул к овальному зеркалу в прихожей. Лицо в амальгаме казалось чужим — осунувшимся, оплывшим от вечного страха. Руки сами потянулись к шее. Пальцы путались в шелковых шнурках, но он упрямо, с тупым автоматизмом расправил помятый бархатный галстук-бабочку. Поправил лацканы домашнего смокинга, попытавшись держать марку, даже когда земля уходит из-под ног. Еще один удар в дверь. Ждать они не станут. Профессор потянул на себя тяжелую ручку. Холодный ночной воздух хлынул в прихожую, принеся с собой запах сырой земли. В фигуре на пороге сквозила хищная, сухая монументальность. На нем было длинное полупальто из тяжелой черной шерсти, наглухо застегнутое на все пуговицы, несмотря на лето. Капли дождя искрились на пепельных волосах, которые теперь казались не платиновыми, а мертвенно-белыми, как выбеленная кость. Драко Малфой. За его спиной, в темноте сада, безмолвными замерли трое пожирателей. Лица скрывали низко надвинутые капюшоны, а палочки в руках тускло поблескивали под дождем. — Профессор, — баритон Драко был подобен гудящему металлу. Скрежет и сталь. — В такую погоду порядочные люди сидят дома. Вы ведь порядочный человек? Слизнорт заставил себя улыбнуться. Губы затрещали, в уголках защипало. — Драко... мой мальчик. Какая неожиданность. Заходи, заходи, на улице совершенно невыносимо. Малфой перешагнул порог. Пожиратели остались снаружи, закрыв за собой дверь. В прихожей сразу стало тесно. Юноша не снял перчаток — тонкая черная кожа облегала длинные пальцы. — У Вас уютно, Гораций, — Драко медленно пошел по коридору, рассматривая развешанные по стенам портреты. Те замерли, боясь даже дышать. — Времена меняются, а Вы остаетесь островком прежнего мира. Гораций конвульсивно сглотнул, чувствуя, как капля пота медленно ползет по виску, теряясь в седых бакенбардах. — Я всегда ценил постоянство, Драко, — Слизнорт суетливо засеменил к буфету. — Налить тебе чего-нибудь? У меня есть превосходный херес урожая восемьдесят девятого года. Твой дед очень его любил. Малфой медленно повернулся, и два осколка серого полярного льда вонзились в профессора. Взгляд настоящего правителя нового порядка. Шаг вперед, и носок начищенного сапога слегка стукнул по половице. Скрип. Старое дерево отозвалось слишком громко. Слизнорт замер с графином в руках. «О Мерлин, спаси.» Ему показалось, что из-под пола донесся едва слышный, прерывистый вздох. Или это просто ветер в дымоходе? — Вы ведь знаете, зачем я здесь, Гораций? — Малфой подошел почти вплотную. Он был выше профессора на целую голову. — Министерство зачищает остатки неверных. Грязь должна быть выметена. Вся, до последней песчинки. Слизеринец поднял руку в черной перчатке и аккуратно, едва касаясь, поправил Слизнорту съехавшую набок бабочку. Пальцы были холодными даже сквозь кожу. «Он знает. Он все знает.» Паника горячей волной ударила в грудь: — Здесь никого нет, мой дорогой мальчик, — голос учителя дрогнул на секунду, но он вовремя вернул ему елейную мягкость. — Только я, мои книги и блеклые воспоминания. Я слишком стар для политики. Ты же знаешь. Малфой долго и молча смотрел на профессора. Взгляд скользнул по полу, задержался на ковре, а затем снова вернулся к лицу профессора. Минута тянулась как вечность. Дождь будто громче застучал по крыше. — Верю, — наконец тихо произнес Драко. Он отступил на шаг, и Слизнорт незаметно выдохнул через нос, чувствуя, как немеют пальцы на ногах. — Вы слишком умны, чтобы совершить глупость. Глупцы долго не живут. Особенно сейчас. Малфой повернулся к двери. — Херес оставьте себе. Боюсь, у меня впереди долгая ночь. Дверь открылась. Холодный ветер снова ворвался в дом, взметнув полы черного пальто, похожего на крылья огромной хищной птицы. Силуэт блондина на пороге вдруг застыл. Воздух в прихожей мгновенно стал плотным, осязаемым, словно комната до краев наполнилась невидимым тяжелым студнем. Шум дождя за окном отошел на второй план, превращаясь в монотонные помехи старого радиоприемника, а время замедлило свой ход, увязая в этой внезапной тишине. — Как прекрасна жизнь. Не правда ли? — Драко не обернулся. — Чт-то? — Гораций дрожа кашлянул в кулак, пытаясь собрать остатки мужества и вернуть голосу прежнюю профессорскую весомость. Но звук предал его, сорвавшись на жалкий, тонкий писк. — Я... я не расслышал… Несколько сантиметров. Вот насколько повернулась голова блондина. Медленно, с пугающей плавностью, совершенно несоразмерной с естественной анатомией человеческого тела. — Как жаль, если она прервется. Внезапно. И очень, очень больно, — Драко по-прежнему стоял спиной к комнате, плечи его не шевелились, но лицо теперь было обращено к Слизнорту в профиль. — Она оборвется не сразу. Еще долго — долгие темные ночи, в холодном поту — Гораций будет вспоминать этот змеиный оскал, неестественно растянувший бледные губы юноши, обнаживший ровный ряд белых зубов. В изломе рта не было ничего человеческого. Настоящая темная, затаившееся сущность, в теле утонченного аристократа. — Про-шу… я не понимаю, — губы Слизнорта онемели. Глаза старого волшебника наполнились крупными, жгучими слезами, размывающими силуэт гостя. Малфой вдруг резко повернулся всем телом. В одно мгновение лицо разгладилось, вернув себе мягкость, почти юношескую приветливость. Резкая смена эмоций, минуя все промежуточные стадии, напугала мужчину куда сильнее — в своей внезапности она выглядела зловещее, чем ледяная угроза мгновение назад. — Да уж. Вот жуть, — юноша коротко, рассыпчато хохотнул, — Где они? Слизнорт прижал пухлую ладонь к груди, чувствуя, как под бархатом смокинга бешено, со сбоями, колотится сердце. Пальцы другой руки вцепились в край комода. — Кто?.. — шепот стоил ему последних сил. — Где. Голос прозвучал легилименцией. В сознании старика. В лице Драко не отразилось ни гнева, ни раздражения. Напротив, его черты застыли в каком-то жутком, почти благочестивом спокойствии. Серые глаза подернулись матовой, неживой поволокой, словно у слепого хищника, что даже будучи незрячим, найдет жертву по запаху. В ту же секунду Гораций почувствовал физическое удушье. Воздух вокруг шеи сгустился, превращаясь в тугую, невидимую петлю из грубой пеньковой веревки. Она сжималась медленно, скрежеща, затягивалась, вдавливая воротник сорочки в кожу. Слизнорт закинул голову назад, пытаясь поймать ртом хоть каплю кислорода, но легкие горели пустотой. Одинокая, тяжелая слеза соскользнула по дряблой щеке, оставив влажный след на пудре, и упала на лацкан, затерявшись в складках дорогой ткани. Смерть стояла перед ним, надушенная полынью и одетая по последней моде конца века. — «Оливер Твист»... — прохрипел мужчина, указывая дрожащим, оплывшим пальцем на дальний стеллаж. Название магловской книги вырвалось вместе с остатками воздуха. — За... за третьим томом «Истории магии»... Редкое издание... Чарльз Диккенс. О, Мэрлин... Петля на шее мгновенно исчезла. Гораций рухнул вперед, опираясь руками на колени и жадно, с хрипом втягивая влажный воздух прихожей. — Думаю, здесь все. Я больше не побеспокою Вас, — Малфой улыбнулся почти с успокаивающей теплотой. Он изящно приложил обтянутый в черную кожу палец к своим губам. Тсс. Нога захлопнула входную дверь. Бесшумно словно скользя над паркетом, юноша подошел к книжным полкам. Движения были лишены суеты, в них сквозила царственная, ленивая грация. Не вынимая палочки, Малфой протянул бледную руку к корешкам. Он даже не коснулся старой кожи «Оливера Твиста» — книга сама, словно завороженная змеем, мягко подалась вперед, выдвигаясь из общего ряда на несколько дюймов. В ту же секунду плотная обойная ткань и толстая кирпичная кладка стены за стеллажом начали терять свою плотность. Пространство задрожало. Кирпичи истончались, превращаясь в прозрачный, колеблющийся туман, сквозь который уже проступали очертания потайной комнаты и три маленькие, сжавшиеся от ужаса фигуры на полу. Первым заговорил Люпин. Но так же быстро он заткнулся на полуслове. Кости шеи бывшего профессора хрустнули с пугающей легкостью, и его лицо в одно мгновение оказалось над спиной. Тело Римуса обмякло и грузно, безвольно осело на доски пола. Пальцы Уизли сильнее сжали тело девушки. Гермиона лежала у него на коленях, тяжелая и беззащитная. В этот страшный миг Рон мысленно, почти безумно поблагодарил неизвестного пожирателя за то, что тот лишил ее сознания во время погони. «Хорошо, что ее глаза закрыты.» Рон опустил голову, уставившись на начищенные, зеркально блестящие носки черных сапог слизеринца. На дорогой телячьей коже не было ни единой капли уличной грязи, ни одной пылинки. «Меня этот ублюдок убьет так же — без кровопролития. Чисто. Просто избегая досадной случайности запачкать безупречную обувь.» Взгляд рыжего гриффиндорца медленно, преодолевая противостояние задеревеневших мышц, пополз вверх по черному сукну пальто, встречаясь с абсолютно безэмоциональным лицом пепельного блондина. Что-то в этом человеке еще оставалось от прежнего Малфоя. Лишь малая, едва уловимая часть в разлете бровей и остром подбородке. И, наверное, только эта частица воспоминания не давала Рону окончательно сойти с ума от ломающего кости страха. Разум цеплялся за призрачное прошлое, помня школьного хорька как трусливого, визгливого зазнайку, прятавшегося за чужие спины. Уизли тщательно, из последних сил пытался избегать мысли, что он может умереть прямо здесь, на этом заплесневелом полу. Ему нельзя. Надо защитить Гермиону. Надо дождаться Гарри. Свет из пролома в стене струился теперь из-за спины Драко, превращая его силуэт в темное нечто. Лучи блеклого сияния пробивали полумрак, касаясь кончиков его мертвенно-белых волос и создавая вокруг головы подобие зловещего, слепящего ореола. Лицо Малфоя оставалось в глубокой тени, и лишь серые глаза мерцали из этой темноты, как у зверя, затаившегося в чаще. — Ты сам это сделаешь, или надо мне? Голос слизеринца приобрел характер. Рон мотнул головой, выверенная, чужая вежливость давалась ему с трудом: — Послушай… — Сам или надо мне? Гриффиндорец сглотнул. Он и вправду его убьет? Вот так сразу? — В каком случае… — кадык Рона дернулся, кожа на шее натянулась, но вопреки всему, голос не дрожал, — в каком случае у нее есть шанс? В наступившем тяжелом молчании Уизли слишком отчетливо слышал свое собственное прерывистое дыхание и колотящееся в самые ребра сердце. Успокаивало сейчас лишь одно — мерно, слабо бьющееся под ладонью, такое же живое сердце Гермионы. Рон вдруг почувствовал запах материнского пирога. Но, Молли была так далеко. Почему-то захотелось обнять отца. Когда в последний раз он говорил им, что дорожит семьей? Драко слегка наклонил голову набок, и свет скользнул по его тонким губам: — В том, если она быстро бегает.