Симфония разорванных струн

      Спустя несколько дней, всё так же наполненных напряжением и недосказанностью — теми самыми, тягучими, как смола, — наступила суббота. После полудня, уже ближе к вечеру, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотистые тона, начали прибывать специалисты на своих летающих кораблях. Главный Зал был полностью готов, украшен цветами, лентами, красивейшими декорациями. Свет софитов, переливающийся всеми оттенками радуги, освещал танцпол, создавая волшебную, почти нереальную атмосферу. Вдоль стен стояли столы со всевозможными яствами, напитками и угощениями на роскошных праздничных скатертях. Играла приятная, ненавязчивая музыка — Муза, Текна и Каджила настроили оборудование так, чтобы песни сменялись сами, одна за другой, в подходящее время, не требуя постоянного контроля. В зале находилось и фортепиано, заранее отлевитированное Кэллианом в нужное место. В общем, всё было на высоте.       Тёмный маг решил не заморачиваться и надел тот самый костюм цвета глубокой ночи со звёздной вышивкой, что он приобрёл на Атриэле. В конце концов, кроме Палладиума, никто его больше не видел в нём. Ткань, мягкая и бархатистая, облегала плечи, а золотые нити, вплетённые в узоры, вспыхивали при каждом движении, словно живые созвездия. Сам эльф пришёл на торжество, облачённый в серебристо-белый костюм с изысканной росшивью, который переливался на свету. Приталенный пиджак с узорами на лацканах и рукавах сочетался с белоснежной рубашкой и пышным жабо, придающим образу почти старинное изящество. Высокие сапоги завершали наряд, делая его ещё более благородным, аристократичным.       Кэллиан оценил данный образ. Взгляд его скользнул по эльфу — снизу вверх, от сапог до медово-золотистых волос, — и задержался на лице, на этих острых скулах и тёплых карих глазах, которые сегодня казались особенно яркими.       — Прекрасно выглядишь, — сказал он, подойдя ближе, и в его низком голосе прозвучала та самая, редкая теплота.       — Благодарю… — Палладиум смущённо улыбнулся, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец. — Ты тоже.       — Надеюсь, ты не слишком расстроился, что я надел наряд, который ты уже видел? — с тенью усмешки, игривой и почти кокетливой, произнёс тёмный маг.       Смешок вырвался из груди Палладиума — лёгкий, непринуждённый, слегка снимающий витавшее до сих пор напряжение.       — Нет, конечно. Это один из самых прекрасных образов, что я видел… — он запнулся, подбирая слова, и добавил тише, с долей какой-то мечтательности: — И я готов любоваться им вечность.       — Спасибо, — только и ответил Кэллиан, но его глаза — тёмные, глубокие, с золотистыми искрами — выдавали большее, чем простая благодарность. И вновь это обменивание взглядами — интенсивными, многозначительными, прожигающими. Каждый думал о своём, но все их мысли двигались в одном направлении.       Начали прибывать и ведьмы, и теперь в зале становилось слишком многолюдно и шумно. Кэллиан не смог не заметить Трикс, что явились при полном параде, словно главные звёзды вечера. Айси — в облегающем чёрном платье с ледяной диадемой в волосах; Дарси — в сиреневом, с загадочной полуулыбкой на губах; Сторми — в тёмно-фиолетовом, с молниями, вышитыми серебром по подолу. Они как ни в чём не бывало ходили по залу, будто осматривая свои владения, и кидали на всех высокомерные взгляды.       Толика раздражения кольнула где-то в районе груди, но мужчина быстро обуздал это чувство. При таком большом количестве свидетелей ведьмы вряд ли решатся что-то сделать. Поэтому он решил немного расслабиться, возвращаясь к разговору с Палладиумом.       Трикс стояли особняком, и внезапно Сторми, чьи глаза сверкнули озорством, воскликнула:       — Эй, смотрите, с кем это там Кэллиан?       Дарси и Айси обратили свой взор на пару, и у последней от увиденного внутри всё оборвалось. В груди почувствовалось острое жжение — словно кто-то раскалённой иглой проткнул сердце. Неверие, потрясение, гнев — всё смешалось в одну гремучую, взрывоопасную смесь.       — Великий Дракон, это что, Палладиум? — спросила Дарси, прищурившись, словно пыталась разглядеть детали. — Или меня зрение подводит?       — Быть того не может… — бросила Сторми, присвистнув. — Неужели тот самый эльф, что выглядел как школьник, стал таким?       Айси не хотелось верить в это — чтобы тот жалкий, неуверенный эльф, которого она презирала, которого считала ничтожеством, — и вдруг стать таким? Невозможно! Но по тому, как Кэллиан, обычно нелюдимый и холодный, близко стоял к нему, по их взглядам — долгим, многозначительным, — по случайным прикосновениям, когда их пальцы почти касались, ведьма поняла: это правда. И боль внутри вернулась — разъедающая, въедливая, вперемешку с ненавистью.       — Теперь неудивительно, что Кэллиан предпочёл тебе Палладиума, — жестко подначивая и скалясь, протянула Дарси, и в её голосе слышалось злорадство. — Такого красавца грех упустить.       Сторми прыснула, прикрыв рот ладошкой.       — Заткнись! — взревела Айси, и её голос, срывающийся на крик, разнёсся по их маленькому кругу. — Меня не интересуют предатели! И то, как выглядит этот глупый эльф!       Она отвернулась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, — чтобы не видеть этих двоих, воркующих так мило, что аж челюсть сводило. Ведьма дала понять, что данная тема окончена, но её плечи, напряжённые до предела, выдавали бурю, что бушевала внутри.       Блум при виде Трикс затопила тревога и даже страх — липкий, холодный, от которого перехватывало дыхание, — но она заставила себя успокоиться. Здесь ей точно ничего не грозит: рядом профессора, которые смогут прийти на помощь.       Стелла, что стояла рядом с ней и Флорой, поморщилась, и её лицо исказилось гримасой отвращения.       — Фу! Скользкие гадюки! — воскликнула она, не скрывая своей неприязни. — Они вообще не имеют права сюда являться после всего случившегося!       — Давайте просто будем веселиться и не обращать на них внимания… — примирительно предложила Флора, мягко коснувшись плеча подруги.       Стелла недовольно хмыкнула, но в следующий миг к ней подошёл принц Скай — высокий, статный, тёмноволосый, с лёгкой улыбкой на губах, — с которым она и Блум уже были знакомы.       — Принцесса… — он слегка поклонился, и его голос, тёплый и бархатный, разлился по залу. — Позвольте пригласить вас на танец?       Фея вмиг подобрела, лицо её просветлело, и она, вложив свою ладонь в его руку, упорхнула, словно бабочка.       — Какая очаровательная пара, — промолвила Флора мечтательно, провожая их взглядом. — Знаешь, кто это?       Блум рассказала о четырёх специалистах — Скае, Брендоне, Тимми и Ривене, — что пришли к ним на помощь во время нападения монстров в Гардении.       Девушки разговаривали вдвоём, стоя у стены, в тени высокой колонны, украшенной живыми цветами, пока совсем рядом не заметили некоторую сцену.       Кажется, это были ведьмы Облачной Башни.       — Но Люси! Куда ты уходишь? — встревоженно спросила миловидная девушка с веснушками и короткими красными волосами. Её голос дрожал, и в нём слышалась мольба.       — Мне некогда возиться с тобой, Мирта! — раздражённо выплюнула другая, с неприятным, озлобленным лицом, сгорбленная и тощая, с длинными тёмно-зелёными волосами, спадающими на лицо. — Я пришла на этот мерзкий бал только потому, что они здесь.       Ведьма резко выдернула свою руку из чужой хватки и быстро ушла, сверкнув глазами. Её подруга растерянно глядела ей вслед, и в её глазах блестели слёзы — крупные, солёные, готовые пролиться в любой момент. Она затравленно прижалась к колонне, словно пытаясь ото всех скрыться, стать незаметной, раствориться в этой праздничной, чужой толпе.       — Эй, ты в порядке? — спросила Блум, которой стало очень жаль эту девушку. В её голосе звучало искреннее, неподдельное участие.       — Я… Да… — ответила Мирта, и в её тоне слышалась дрожь, даже испуг. Она смотрела на них настороженно, как зверёк, готовый в любой момент сорваться с места.       — Не бойся… — успокаивающе произнесла Флора, делая шаг ближе. — Мы тебя не обидим.       Они представились. То же сделала и ведьма — Мирта, которая, как выяснилось, являлась первокурсницей в Облачной Башне. Её голос, сначала робкий, постепенно становился увереннее, когда она поняла, что ей ничего не угрожает.       Фея растений осторожно спросила, что случилось — но сразу уточнила: если Мирта не хочет, может не рассказывать.       Ведьма явно ощущала эту доброжелательность, сочувствие и поддержку, исходящие от этих двух фей, от их тёплых, открытых взглядов. Одни даже не знакомы, но беспокоятся за неё. В Облачной Башне всё по-другому: там на неё всем плевать, её наоборот корят за излишнюю чувствительность, называют слабой, неприспособленной.       — Это Люси… Моя подруга, — сипло, с трудом выдавливая слова, начала девушка. — С тех пор, как она познакомилась с Трикс, то сильно изменилась.       Мирта рассказала, что та стала слишком агрессивной, закрытой, грубой, и ей кажется, что она больше не желает с ней общаться. Голос её дрожал, и каждое слово давалось с трудом.       Флора с нежностью огладила плечо девушки, и от этого простого, тёплого жеста той словно стало легче — плечи опустились, дыхание выровнялось.       Блум, в чьих глазах загорелся огонь решимости, воинственно произнесла:       — Мы уже знакомы с Трикс; они и вправду ужасны!       Фея вкратце рассказала, что случилось при их первой встрече — о ледяном плене, о тёмном переулке, о Кэллиане, который пришёл на помощь. Мирта ужаснулась, прижав руки к груди.       — Теперь я понимаю, что они действительно опасны!       Они разом посмотрели на ведьм, и внезапно те посмотрели в ответ — взгляды Блум и Айси встретились, и та усмехнулась, криво, ядовито. Рыжая фея зло скрипнула зубами, чувствуя, как внутри закипает гнев.       В следующий миг Трикс неведомым образом оказались прямо перед ними — словно телепортировались, — от чего все трое вздрогнули.       — Надо же, Мирта… — Айси растягивала слова, смакуя каждое, и её голос сочился презрением. — В Облачной Башне не нашлось для тебя друзей, и ты решила опуститься до общения с жалкими мотыльками? — Она сделала паузу, окинув фей уничижительным взглядом. — Впрочем, весьма подходящая для тебя компания…       Блум взбесилась. Её глаза, обычно такие мягкие, словно вспыхнули пламенем — ярким, обжигающим, — и она воскликнула, забыв о всяком страхе:       — Это кто ещё тут жалкий?! Не вы ли валялись лицом на земле, когда вас связал ваш же бывший профессор?!       Челюсть Айси сжалась с такой силой, что побелели костяшки, а на скулах заходили желваки. Её глаза, холодные как лёд, сверкнули ненавистью.       — Ах ты мерзавка! — с гневом воскликнула Сторми, и в её руках опасно сверкнула молния — фиолетовая, потрескивающая, готовая сорваться в любой момент. — Да мы тебя уничтожим!       — Спокойнее, Сторми, — вымолвила Дарси, положив руку на плечо подруги, но её голос также был полон холодной злости. — Мы же на людях.       — Дарси права, — Айси, взяв себя в руки, ткнула пальцем Блум в грудь, от чего та опешила и отступила на шаг. — А ты, рыжая, впредь следи за словами! Ведь в следующий раз рядом может не оказаться того, кто сможет тебя спасти!       Внезапно её злость сменилась ухмылкой — уничижительной, насмешливой, от которой по коже бежали мурашки.       — Хотя… — протянула она, и в её голосе зазвучало притворное сожаление. — Ты уже сполна получила своё. Неприятно признавать, но Кэллиан был прав: нападать на ту, что и превращаться не умеет, низко даже для меня.       Трикс мерзко захихикали — синхронно, злорадно.       — Ты даже взгляда нашего не стоишь, слабачка! — с презрением бросила Айси, и стакан с напитком, что она держала в руке, «случайно» опрокинулся на Блум, заливая ей платье. Тёмно-бурое пятно расползлось по небесно-голубой ткани, и девушка, ахнув, отступила, прижимая руки к испорченному наряду. Мирта и Флора испуганно вскрикнули.       — Упс… Рука дрогнула… — ядовито протянула Айси, усмехаясь, и Сторми с Дарси вторили ей, их лица исказились в довольных, злобных улыбках.       Трикс грациозно удалились, а из глаз Блум брызнули слёзы — предательские, горькие, которые она не могла сдержать.       Кэллиан, стоявший неподалёку и краем глаза наблюдавший за ведьмами, видел всё это, но не успел предотвратить: увлечённый разговором с Уизгисом, Палладиумом и Селестой, он проворонил момент, когда всё пошло наперекосяк.       — Мне нужно отойти, — произнёс он, отстраняясь от компании, и эльф проводил его напряжённым взглядом.       Кэллиан подошёл к Блум, что пыталась утереть слёзы при виде профессора, но безуспешно — они всё текли и текли, оставляя влажные дорожки на щеках; Мирта и Флора пытались её успокоить, придерживая за плечи, шепча ободряющие слова.       — Блум, вы в порядке?       Глупый вопрос, который невольно вырвался из уст Кэллиана — к его собственному удивлению.       — Я… Нет! — всхлипывая, начала Блум, и её голос срывался. — Они испортили платье! Которое подарила Стелла!       Маг тяжко выдохнул — Трикс и вправду перебарщивали в своих злодеяниях. Когда они только успели стать такими? Такими жестокими, такими беспощадными?       — Успокойтесь, — произнёс он, и щёлкнул пальцами. Бурое пятно заискрилось — серебристыми, переливающимися искрами, — а затем вмиг исчезло, словно его и не было. — Непоправимых вещей не бывает.       Рыдания застряли в горле у Блум, когда она увидела воочию чудеса магии. Заплаканное лицо застыло в удивлении — глаза широко распахнуты, губы приоткрыты.       Кэллиан достал из кармана платок — белый, накрахмаленный, — протягивая его фее. Та вымолвила потрясённое «спасибо», принимая его дрожащими пальцами.       — Это не стоит ваших слёз, Блум, — сказал он ровно, но в его голосе, за этой внешней сухостью, слышалась едва уловимая, почти незаметная мягкость.       — Но они правы, — утирая слёзы платком, заявила она, и её голос дрожал. — Я даже превращаться не умею. Вчера на уроке трансформационной магии…       Девушка рассказала, что на занятии они превращались и летали сквозь различные препятствия, — и только Блум, одна-единственная, не смогла трансформироваться. Гризельда смотрела на неё своим строгим, прожигающим взглядом из-под очков, приказав наблюдать за остальными, а некоторые из фей, те самые, что всегда стремились быть первыми, даже посмеивались над ней и презрительно шептались.       От рассказа Блум, от её постоянных всхлипываний, огромных голубых глаз, что взирали на него так жалобно, так сокрушённо, Кэллиан ощутил глубоко в душе каплю сочувствия. Он сам удивился этому ощущению, что внезапно засело в груди — кажется, с каждым днём он размякал всё больше и больше. Таял, как лёд под весенним солнцем.       — Ничего непоправимого нет, — повторил Кэллиан, и его голос, низкий и уверенный, прозвучал как обещание. — Приходите завтра с утра в библиотеку. Посмотрим, что можно с этим сделать.       Глаза Блум просияли — в них зажёгся тот самый свет, который Кэллиан видел у Палладиума, когда тот смотрел на свои цветы.       — Вы мне поможете? — с надеждой, с мольбой вырвалось у неё.       Кэллиан скупо кивнул — коротко, отрывисто, — но его уверенный взгляд, тёмный и проницательный, говорил больше любых слов.       — Спасибо! — воскликнула фея, в сердцах собираясь накинуться на Кэллиана с объятиями.       Мужчина вовремя остановил её рукой — выставил ладонь вперёд, преграждая путь.       — Попрошу обойтись без столь бурных эмоций… — сухо сказал он, и от его строгого тона Блум пристыдилась, опустив голову. — Рано пока благодарить.       И, пожелав хорошего вечера, удалился — быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь.       Трое девушек проводили его удивлёнными взглядами.       — Какой профессор Кэллиан всё же хороший человек! — восторженно произнесла Флора, сжимая руки в молитвенном жесте.       Мирта задумчиво глядела на мага. Она не была с ним знакома — видела впервые, — но как только она переступила порог Облачной Башни, только и слышала разговоры о неком профессоре Кэллиане, что бросил школу ради глупых фей. Злые слова, оскорбления Алфеи, грустные вздохи — никого его уход не оставил равнодушным. Мирта гадала, что же за человек мог запасть в душу ведьмам настолько сильно, что вся школа до сих пор говорила о нём. Да и сейчас она заметила: ведьмы то и дело пялятся на него — некоторые гневно, озлобленно, некоторые влюблённо, с восхищением. Парочку самых смелых даже не побоялись подойти и завести разговор. Да что таить, сама мисс Гриффин весь вечер кидала злобные, завистливые взгляды то на Кэллиана, то на Фарагонду, и весь её вид выражал то, что здесь ей противно находиться.       — Нужна смелость, чтобы пойти всем наперекор, — только и ответила Мирта, и в её голосе, тихом и задумчивом, слышалось уважение. — Профессор не побоялся покинуть Облачную Башню, а вот я…       Девушка рассказала, что с тех пор, как она поступила в школу для ведьм, чувствует себя там чужой, чувствует, что это ошибка. Остальные как будто сразу невзлюбили её, смеялись над её слабостью и уничижительно сравнивали с феей — мол, ей место в Алфее, а не у них. Мирте было некомфортно там, неспокойно, словно она находилась в логове врага. От всего внутри замка веяло враждебностью, холодом, и, признаться, ей был не по душе вечный мрак, пропитавший каждый уголок. Но она ведьма, и не могла уйти — Люси была её единственной подругой, единственным близким человеком. Мирта страшилась её оставить — что же с той станет, если она уйдёт? Совсем падёт и уподобится Трикс?       Блум и Флора глядели на неё взглядами, полными сочувствия и тревоги. Рыжая фея поняла, что проблемы у неё с Миртой схожие — они обе боятся, не чувствуют себя на своём месте, страшатся будущего, не знают, куда идти и кому верить. Поэтому, чтобы хоть как-то утешить и поддержать девушку, они решили обменяться номерами телефонов — будут иногда общаться, переписываться. Тем более с недавнего времени у Блум заработал её мобильный, купленный на Земле — с тех пор как Текна усовершенствовала эти, как она выразилась, «примитивные технологии», он мог принимать сигнал почти в любой точке Магического Измерения. Звонить домой в Гардению — в том числе. За что Блум была очень благодарна девушке, осознавая — всё же не такая она чёрствая и равнодушная, как показалось на первый взгляд.       Девушки решили пока что забыть о грустном, весело общаясь, когда к Блум подошёл знакомый ей юноша со светлыми волосами — Брендон, один из тех, кто помог ей в Гардении. Он не стесняясь других пригласил её на танец, протянув руку с лёгкой, обаятельной улыбкой. Блум залилась смущённым румянцем — в первый раз за весь вечер на неё обратил внимание кто-то из мальчиков. Она не раздумывая согласилась, надеясь на то, что не отдавит этому милому пареньку все ноги.       

***

      Кэллиан вёл светскую беседу с выпускницами из Облачной Башни — вежливую, сдержанную — когда заметил, что к Палладиуму, до этого стоявшему одиноко у стены, подошла Дю Фор. Мужчина удивился — с чего это, ранее она максимум парой слов перебрасывалась с эльфом в коридоре, и то по делу. Ведьмы рассказывали ему планы на будущее, куда собираются поступать дальше, и Кэллиан слушал вполуха, слабо кивая, не вникая в суть. Взгляд то и дело возвращался к Палладиуму и Дю Фор, что начала как-то странно себя вести.       Женщина то наклонялась слишком близко — почти касаясь грудью его плеча, — шепча что-то на ухо, при этом её губы, накрашенные вишнёвой помадой, почти касались его кожи. То вдруг поправляла его жабо — якобы невзначай, — проводя пальцами по ткани дольше, чем требовалось. То клала ладонь ему на плечо, задерживаясь, поглаживая, и улыбалась — так мило, так кокетливо, так приторно, что у Кэллиана внутри всё кипело.       Кэллиан, державший в руке стакан с шампанским, крепко сжал его — так сильно, что хрупкий хрусталь чуть не треснул, покрывшись тонкой паутиной трещин. Мужчина сам не зная почему, разозлился. Нет, он знал почему. Дю Фор в прошлом году постоянно игнорировала Палладиума, не воспринимая его всерьёз, даже иногда подшучивала над его неловкостью, над его мягкотелостью, считая это недостойным мужчины. А теперь, когда он явился в своём новом, прекрасном облике, стал до одури привлекательным, этаким эльфийским принцем из древних сказаний, она резко обратила на него внимание. Кэллиан стиснул зубы — так сильно, что заныли челюсти. Эта женщина просто не имела никакого права себя так вести. Быть так близко к нему.       Студентки, что общались с тёмным магом, давно ушли, а он даже не заметил — весь был поглощён совсем другим, весь был там, с Палладиумом, у этого проклятого чужого прикосновения к его плечу.       Внезапно его окликнула Фарагонда.       — Кэллиан, вы стоите мрачнее тучи, — усмехнулась она. — Пугаете всех студентов.       Мужчина вздрогнул от её слов, отводя взгляд от причины своего беспокойства, и посмотрел на директрису. Та сияла извечной улыбкой с ноткой лукавства, и её глаза, мудрые и проницательные, блестели за стёклами очков.       — Позвольте пригласить вас на танец? — спросила она, загадочно блеснув стёклами. — Вам нужно немного отвлечься.       Кэллиан опешил от её предложения — такого неожиданного, такого непривычного, — но согласился. В конце концов, это казалось даже забавным. Они кружились в танце — плавно, грациозно, словно давно практиковали эти движения, — а Гриффин то и дело прожигала их ненавистным взглядом, от которого Фарагонда то и дело усмехалась, чуть заметно, едва уловимо.       Когда танец закончился, Дю Фор и Палладиум до сих пор о чём-то увлечённо беседовали, и у Кэллиана потяжелело на сердце. Эта женщина позволяла себе много лишних прикосновений к эльфу.       Внезапно к Кэллиану подошла Селеста — мягкая, улыбчивая, с бокалом шампанским в руках.       — Как вы тут, профессор? — спросила она, и в её голосе звучало искреннее, неподдельное участие.       — Терпимо, — процедил он сквозь зубы, и его голос, низкий и глухой, прозвучал как рык.       Женщина проследила за взглядом мага и понимающе усмехнулась.       — Дю Фор… Она бывает довольно настойчивой в том, что ей нравится, не так ли?       От этих слов всё внутри вскипело, и даже хвалёная выдержка Кэллиана пошатнулась. Он издал странный, сдавленный звук — сам не понимая, что с ним происходит. Мужчина протяжно выдохнул, пытаясь взять себя в руки.       — А вы почему не танцуете, Селеста? — резко сменил тему Кэллиан, чувствуя, что ещё немного — и он сорвётся.       Женщина, казалось, замялась. Неуверенным, скромным голосом, которого Кэллиан никогда в ней не слышал, она промолвила:       — Да знаете, как-то нет желающих…       Магу даже стало жаль её: то, с каким тоном она это произнесла, как поникли её плечи и опустился взгляд… И вновь его же собственные эмоции застали его врасплох. С каких это пор он стал столь неравнодушным к другим? Ответа Кэллиан не знал.       — Я приглашаю вас, — коротко и твёрдо произнёс он, и в его голосе не было места сомнениям.       Селеста, казалось, даже опешила от подобного. Она взглянула на него неверящими глазами, в которых таилась нотка столь непривычного для неё испуга.       Кэллиан подал руку женщине, заставив себя улыбнуться — той самой, безупречной, светской улыбкой.       — Прошу. Музыка сейчас начнётся.       Селеста неуверенно вложила свою ладонь в его, и маг начал её вести. Казалось, ползала, если не весь зал, начал за ними наблюдать, следя за каждым движением. Пошли шепотки, особенно от ведьм — как это так, профессор Кэллиан, до невозможности привлекательный, прекрасный мужчина, который буквально может пригласить любую, танцует с ней? С этой низкой, неказистой женщиной, похожей на бочку? К тому же ещё и странной, белой вороной среди них. Ведьмы прекрасно помнили, как она преподавала у них — слишком ярко, слишком эмоционально, она буквально была бельмом на глазу среди их родного, привычного мрака, раздражая своей неподобающей восторженностью. И они злились на неё — что вместо их любимого профессора Кэллиана, каждое слово которого вызывало мурашки, они вынуждены слушать вот это.       Айси презрительно фыркнула, отворачиваясь:       — Акция благотворительности, не более того. Кэллиан совсем размяк в этой мерзкой Алфее!       Дю Фор, наблюдавшая за Селестой и Кэллианом, тоже позволила себе пренебрежительный фырк. Из всех коллег её одну единственную она терпеть не могла. Профессор астрономии одним своим видом позорила звание феи. Фея должна быть лёгкой, изящной, как лепесток розы, парящий на ветру, а не такой… громоздкой и неаккуратной. Что вечно налегает на еду, совсем не беспокоясь об этом, и даже не пытается скрыть своих недостатков. Кэллиана Дю Фор тоже не жаловала, ещё с прошлого года — он, безусловно, красив, статен, воплощение искусства, которое она так любила. Но вот эта его тёмная аура, магия… Всё портила, она его уродовала. Истинный волшебник должен нести свет, быть как чистый мрамор, как античная статуя, а не как эта тьма, которая разъедает всё вокруг.       Таким, как Палладиум… С тех пор, как эльф вернулся после лета в Алфею в своём новом, столь дивном облике, Дю Фор поняла, что начала засматриваться на коллегу, которого раньше не замечала. Он стал просто прекрасен! Поразительная трансформация, как из грубого, неотёсанного камня явилась миру совершенная, отполированная статуя, где каждая линия, каждый изгиб продуманы великим художником. Но вот то, что Палладиум так тесно общался с Кэллианом… Это могло всё разрушить. Его тьма могла испортить чистого, наполненного светом эльфа, запятнать его своей чернотой, как капля чернил в прозрачной воде. Это никуда не годилось.       Чувство прекрасного внутри Дю Фор негодовало, почти вопило о неправильности их отношений. Поэтому она решила взять всё в свои руки и пригласила Палладиума на танец. Тот, явно не ожидавший подобного, слегка растерялся, но приглашение принял, от чего Дю Фор невольно сделала самодовольный вид.       Селеста и Кэллиан уже заканчивали танцевать, когда увидели направляющихся к танцполу коллег. Тёмный маг, прислонившись к стене — к холодному, мраморному камню, — подумал, что это уже слишком. В каждом движении Дю Фор, в её каждом жесте и касании явно виднелось неравнодушие к эльфу, от чего Кэллиану хотелось взвыть. Почему всё должно быть так? Почему он сам не может пригласить Палладиума на танец — открыто, не скрываясь, — чтобы все наконец узрели, кому он принадлежит! Вместо этого он должен снова играть, присутствуя на этом мерзком, отвратительном вечере, наполненном лицемерием и ограничениями. Очередной раз, когда они должны следовать каким-то нелепым правилам, носить маски приличия, делать вид, что между ними ничего нет…       Как же он всё это ненавидел!       Тьма подступила к груди — глубокая, древняя, отравляющая. Она растекалась по венам, заполняла каждую клеточку тела, пульсировала в висках. Внутренности скрутило в тугой, болезненный узел, а сердце, сорвавшись с цепи, забилось где-то в самом горле, мешая дышать, мешая мыслить.       Лишь замолкла последняя нота, как Кэллиан сорвался к Дю Фор и Палладиуму, что направлялись к столам.       — Палладиум, — голос его, низкий и жёсткий, прозвучал как приказ. — Ты мне нужен.       Эльф вздрогнул от его тона, от этой властности, которая резанула по нервам. Он обернулся, встречаясь с чужим взглядом — пристальным, обжигающим, не терпящим возражений. Сердце сделало кульбит, и дыхание перехватило.       Дю Фор фыркнула, поджав губы.       — Профессор Кэллиан… — её голос сочился уничижением, ядом. — У вас что, напрочь отсутствуют манеры? Не знаю, как у вас в Облачной Башне, но у нас в Алфее следуют правилам приличия. Врываться в чужой разговор с требованиями — это просто неподобающе!       Она, смакуя каждое слово, пыталась задеть его, унизить, пристыдить как маленького, невоспитанного ребёнка, как недостойного быть в Алфее, даже стоять рядом.       Но Кэллиан и бровью не повёл от её гневной речи. С абсолютно непроницаемым лицом, с холодной, ледяной усмешкой в уголках губ он произнёс:       — Вы уже битый час воркуете с Палладиумом. Позвольте и другим составить ему компанию.       Дю Фор стушевалась, покраснела — её щёки залил густой, пунцовый румянец, — и возмущённо выпалила:       — Ничего я не воркую! Просто у нас с профессором завязался интересный разговор!       Эльф растерянно переводил взгляд с одного на другую, не зная, что и подумать. Они что, боролись за его внимание? Непривычно. Странно. Волнующе.       Кэллиан фыркнул — коротко, презрительно.       — С каких это пор вы вообще общаетесь с Палладиумом? — спросил он, и в его голосе зазвучала сталь. — Помнится, в прошлом году вы даже лишний взгляд в его сторону бросить не желали.       Он сделал многозначительную паузу, давая словам осесть, и добавил, чеканя каждое слово:       — Неужели всё дело в его новом облике? Вы столь падки на красоту, профессор Дю Фор?       Палладиум побледнел от его слов, чувствуя, как внутри всё сжимается. Что Кэллиан творит? Зачем это всё?       Дю Фор побагровела, вся её хвалёная сдержанность и манерность улетучились, словно их сдуло ветром.       — Ничего подобного! — выкрикнула она, и её голос дрожал от гнева.       Тёмный маг изогнул бровь — насмешливо, надменно.       — Правда? Тогда назовите хотя бы одну причину, почему вы резко воспылали интересом к профессору Палладиуму, до этого игнорируя его годами.       Дю Фор молчала. Вся красная, разгневанная, потерявшая дар речи. Ей было нечего добавить.       — Так я и думал, — небрежно, снисходительно бросил Кэллиан, и его голос сочился ядом, отравлял, уничтожал. — Вы, светлые маги, кичитесь своим благородством, добротой и принятием. Возвышенно твердите о душе, о внутреннем мире, о том, что внешность не главное. Но почему-то все эти чувства, вся эта неземная любовь к ближнему в большинстве своём относятся к тем, кого вы считаете конвенционально привлекательными. А тех, кто не вписывается в ваши узкие рамки красоты, вы просто не замечаете. До тех пор, пока они не превратятся в нечто, достойное вашего взгляда.       Дю Фор, казалось, поперхнулась воздухом от его слов. Её лицо исказилось — гнев, стыд, унижение отразились на нём. Эльф никогда не видел такой ненависти на её обычно сдержанном, безупречном лице. Женщина гневно удалилась, даже ничего не сказав, и её платье развевалось за ней, как чёрное знамя поражения.       Кэллиан не сдержал довольной, злорадной ухмылки.       — И что это было? — спросил Палладиум, и в его голосе, тихом и растерянном, слышалось непонимание.       Вместо ответа Кэллиан схватил его за руку — крепко, не терпя возражений, — и повёл за собой, уводя прочь из зала. Эльф опешил от этой сильной хватки — пальцы сжались на его запястье, — но что-то внутри него заставило трепетать от этой мощи, от этой властности в движениях тёмного мага.       — Куда мы? — только и спросил он.       — Подальше от этого парада лицемерия.       Кэллиану было плевать на шепотки, на взгляды, что преследовали их, когда он вёл эльфа за руку через весь зал. Пусть смотрят. Пусть знают. Он — единственный, кто был с Палладиумом всегда. Единственный, кто видел его в моменты радости и горечи, единственный, кто принимает его в любом облике. И только Кэллиан имеет на него право.       — Эй, куда это они намылились? — с усмешкой спросила Сторми, провожая их взглядом. — Решили уединиться?       От её слов Айси скривилась в лице — губы сжались, глаза сузились, — а в сердце завыла глухая, животная ярость. Но она вмиг приняла равнодушный, а потом даже довольный вид.       — Отлично, это наш шанс! — произнесла она, и в её голосе зазвучала деловая, холодная решимость. — Скажите Люси, чтобы занялась делом.       Дарси и Сторми хитро переглянулись.       

***

      Выйдя из Главного Зала — прочь от этой духоты, от этого шума, от этих лживых улыбок, — Кэллиан вёл Палладиума по коридорам, пока они не зашли в случайный, пустой кабинет. Только когда дверь захлопнулась за ними, тёмный маг отпустил руку эльфа, от чего тот ощутил укол разочарования — так быстро, так неожиданно.       Кэллиан защёлкнул замок — щелчок, громкий, отчётливый, — и в тишине аудитории этот звук показался оглушительным, а также столь будоражащим, что Палладиум невольно сглотнул. Они остались с Кэллианом наедине, и от этого кровь внутри закипала, пульсировала.       В данном кабинете зона преподавателя со столом находилась на возвышении, куда вели три ступеньки. Тёмный маг поднялся медленно, вальяжно, и звук его каблуков отдался гулким эхом от стен, от высоких потолков, от пустых парт. Он отодвинул стул из-за стола, тяжёлый, массивный, и поставил рядом — так, чтобы видеть Палладиума, оставшегося внизу. Сел, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку и взглянул на эльфа сверху вниз — тем самым пристальным, обжигающим взглядом, от которого внутри всё переворачивалось, замирало.       Палладиум прислонился к одной из парт — к холодной, гладкой столешнице, — не зная, что делать. Что за игру вновь устроил Кэллиан?       — Зачем мы здесь? — спросил эльф, и его голос, тихий и дрожащий, прозвучал в тишине особенно отчётливо.       — Надоело всё это, — с глухим раздражением, которое он даже не пытался скрыть, ответил мужчина. — Захотелось побыть в тишине.       Палладиум лишь кивнул, а потом, после минуты молчания и обдумывания ситуации, вновь задал вопрос — осторожно, почти неслышно:       — Почему ты набросился на Дю Фор?       — Разве ты не слышал всё, что я ей сказал? — Кэллиан усмехнулся, и в этой усмешке, короткой и безрадостной, слышалось презрение. — Другой причины нет.       — Ты что, ревнуешь?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая гиря.       Кэллиана словно окатили холодной водой. Ревнует? Он задумался. Ранее он никогда не испытывал ревности. Да и причин не было — к эльфу никто не выражал интерес, кроме тех навязчивых родительских попыток найти ему невесту, которые казались далёкими, эфемерными, почти нереальными. А теперь, когда Палладиум предстал перед всеми в своём новом облике — статном, величественном, прекрасном, — многие внезапно начали им интересоваться. Лицо Кэллиана скривилось в гримасе — презрение и усмешка одновременно. Никто! Никто не имел на него права так, как он.       — Получается, ревную, — не стал скрывать мужчина, отвечая ровным, спокойным голосом, в котором, однако, слышалась сталь.       От его прямолинейности щеки Палладиума обдало жаром — густым, пунцовым, залившим скулы и шею.       — Но всё же… — протянул он растерянно, отводя взгляд, — думаю, не стоило так с Дю Фор. Она же всё-таки наша коллега.       — Плевать. Пусть знает своё место и не зарится на чужое.       От этих слов сердце эльфа ухнуло вниз, а потом взмыло вверх, к самому небу; каждую клеточку тела затопило огнём — страстным, пылающим, всепоглощающим. От того, с какой собственнической интонацией Кэллиан произнёс «не зарится на чужое», колени подкосились. Как хорошо, что он опирался об парту, иначе, наверное, рухнул бы на пол. Эльф смущённо отвёл взгляд, более не в силах выдерживать этого прожигающего насквозь, раздевающего взгляда.       В следующий миг тёмный маг внезапно встал со стула и в один прыжок — лёгкий, почти невесомый — спустился. Он медленно, словно хищник, крадущийся к добыче, приближался к Палладиуму, и от этого мощного, надвигающегося тела эльф невольно задрожал в предвкушении.       Кэллиан подошёл вплотную — так близко, что эльф ощутил жар его тела, — и поставил руки на парту по обе стороны от Палладиума, заключая того в ловушку. Тот замер, не дыша, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.       — Посмотри на меня, — сказал мужчина тоном, не терпящим возражений. Коротко. Властно. Приказ.       Эльф вновь не смог не подчиниться — никогда не сможет, кажется, он готов сделать что угодно ради него, пойти на любые жертвы.       Палладиум, страшась и смущаясь, поднял глаза, встречаясь с обжигающим золотом чужого взгляда. Сердце забилось быстрее — где-то в горле, в висках.       Лицо Кэллиана приблизилось — сантиметр за сантиметром, — и эльф почувствовал чужое горячее дыхание на своих губах.       — Знаешь, что я заметил, Палладиум…? — Кэллиан гладил его по скуле — медленно, невесомо, кончиками пальцев, — а после взял игриво прядь волос в руку, накрутил на палец, поглаживая. Его голос, низкий и бархатный, вибрировал, проникал под кожу, вызывая мурашки.       Тот сглотнул застрявший в горле ком — во рту пересохло, стало трудно дышать.       — Что…?       — Тебе нравится, когда я приказываю, — вымолвил он тихо, выдыхая ему прямо в рот, почти касаясь.       Палладиум прикусил губу — так сильно, что почувствовал привкус железа. По щекам разлился жар — жаркий, обжигающий, невыносимый. Он не мог ничего ответить. Не мог найти слов.       Кэллиан тем временем с бесстыдством, с откровенной, неприкрытой наглостью просунул колено ему между ног, слегка надавив, от чего изо рта эльфа раздался взбудораженный, сдавленный вздох.       — Ты прямо наслаждаешься, ощущая власть над собой, не так ли? — продолжил тёмный маг, и каждое его слово отдавалось бешеным стуком сердца у Палладиума внутри.       Кэллиан с обманчивой нежностью — почти ласково — провёл рукой по голове, по шелковистым, рыжеватым волосам, огладил острый подбородок, спустился к соблазнительной шее, где бился пульс — учащённо, лихорадочно. Всё это время он не сводил взгляда с дрожащего, красного эльфа, который тем не менее не прятал глаза, следуя приказу мужчины. Тот тяжело дышал — прерывисто, сбивчиво, — чувствуя усиливающееся давление чужого колена между ног. Кровь хлынула от головы куда-то вниз, скапливаясь томным, пульсирующим ощущением в паху, там, где становилось тесно, жарко, невыносимо.       Палладиум признавал — маг был абсолютно прав. Одна из причин, по которой его сразу привлёк Кэллиан — это его тёмная, мощная аура, которая будоражила дух, заставляла трепетать, подчиняться. Эльф постоянно наблюдал, впитывал, как тот властно, повелительно относится к другим, как одним словом или даже взглядом мог подчинить, заставить замолчать, заставить сделать, что нужно. Но тёмный маг, наоборот, прятал всю свою тьму при общении с Палладиумом. Он был бережным, заботливым, таким, каким не был ни с кем другим, показывал светлые стороны своей души, те, что, наверное, считал слабостью. Это заставляло эльфа чувствовать себя особенным. То тонкое, трепетное отношение Кэллиана, эта мягкость, столь непривычная для него, столь редкая — Палладиум любил всё это, любил всем сердцем и не желал терять.       Но другая, потаённая часть сознания, та, что пряталась в самых глубинах души, желала ощутить ту самую власть, тот самый напор на себе самом. Отдаться в эти сильные руки, почувствовать их тяжесть на своих бёдрах, на своей груди, на своей шее. Сделать всё, что прикажет этот низкий, манящий, бархатный голос.       — Да… — выдохнул он, и этот выдох был подобен молитве. — Да, наслаждаюсь…       Кэллиан удовлетворённо хмыкнул. Ему всего лишь нужно было услышать это. Безоговорочная капитуляция Палладиума. Его добровольное, осознанное подчинение.       Более он не стал его мучить — чувствуя чужое сумасшедшее желание, пульсирующее в каждом вздохе, в каждом взгляде, в каждом дрожании ресниц. Тёмный маг накрыл его губы своими.       Это ощутилось как долгожданное освобождение, как спасение, как свобода. Когда они целовались в последний раз — летом, на Атриэле, в саду поместья Сильванор? Кажется, целая вечность прошла с тех пор.       Кэллиан целовал его медленно, одуряюще, со вкусом — облизывал, покусывал, дразнил, заставлял открыть рот. И эльф с готовностью, с жадностью, с отчаянной мольбой сделал это. Он почувствовал, как маг усмехнулся — уголками губ, лёгким движением, — прежде чем войти в его рот медленными, томными движениями языка, которые заставили Палладиума цепляться за его широкую спину в исступлении, в экстазе. Кэллиан взял его за голову — за затылок, сжав пальцы в густых волосах, — и оттянул их назад, не грубо, но ощутимо, чтобы из губ эльфа вырвался приглушённый, сдавленный стон.       В следующий миг мужчина разорвал поцелуй — мокрый, глубокий, оставляющий после себя только желание продолжать, — и взял эльфа за ягодицы, приподнимая и усаживая на стол. Палладиум, не успевший опомниться, охватил ногами талию прильнувшего к нему мужчины, притягивая ближе. Тёмный маг снова потянулся к прекрасному лицу — к этим припухшим, алым губам, — и ему тут же ответили поцелуем, жадным и ненасытным.       Ладони Кэллиана — сильные, властные, горячие — обнимали его талию, гладили спину, скользили по позвоночнику, прижимая к себе сильно, крепко, держа как самое драгоценное сокровище в этом мире. От его напора, страсти и нежности одновременно, всё внутри Палладиума перевернулось, дыхание сбилось, член пульсировал и требовал внимания. Плотно приникший к нему Кэллиан создавал трение — бёдрами, животом, грудью, — от чего эльф то и дело постанывал, вцепляясь в его плечи, в его спину, в его волосы, выбившиеся из причёски.       Они не знали, сколько это продолжалось — минуты или вечность, — всё заполнилось горячими прикосновениями, жадными поцелуями и томными вздохами. Пока в следующий миг Кэллиан, случайно бросивший взгляд на часы, висевшие на стене, не отстранился, воскликнув с не свойственной ему тревогой:       — Феникс бы всё побрал!       Палладиум, всё ещё красный, тяжело дышащий, с растрёпанными волосами, рассыпавшимися по плечам, и смятой одеждой, и явным, ничем не прикрытым возбуждением, выделяющимся в штанах, растерянно взглянул на него. Его глаза, затуманенные желанием, с трудом фокусировались.       — Что такое…?       — Я… совсем забыл, — выдохнул Кэллиан, и в его голосе, обычно таком ровном и спокойном, слышалось непривычное смятение. — Мне нужно выступать. Время поджимает. Извини.       От его слов всё внутри Палладиума оборвалось. Волна отчаяния — холодная, липкая, всепоглощающая — затопила всё внутри, погасив тот жар, что только что горел в груди.       Тёмный маг привёл себя в порядок заклинанием — щёлкнул пальцами, и одежда расправилась, волосы собрались в хвост, лицо приняло безупречное, непроницаемое выражение, — и в последний раз бросил взгляд на потерянного, опустошённого Палладиума. А затем вышел из кабинета, не оглядываясь.       При виде его удаляющейся спины — широкой, прямой, безжалостной — в глазах эльфа заблестели слёзы. Ему показалось, что нечем дышать. Обида вперемешку с возбуждением горели внутри, разрывали на части. Почему? Почему всё случилось именно так? Кэллиан вновь оставил его в самый неподходящий момент. Раздразнил, разгорячил до невозможности, до дрожи, до боли, а потом резко ушёл, хлопнув дверью…       Внезапно волна столь непривычного для Палладиума раздражения — острого, колючего, почти болезненного — кольнула в груди. Он, слезая со стола, схватился руками за его край и с силой сжал, так, что побелели костяшки. Он был зол на ситуацию. И, чего скрывать, на Кэллиана тоже. Тот, если знал, что ему выступать — зачем устроил всё это? Зачем на мгновение дал почувствовать желаемое, показал, что вот оно, у него в руках — а потом резко всё оборвал?       Сдавленный звук — не то стон, не то рык — вырвался из груди эльфа, и он провёл рукой по губам, всё ещё хранящим чужой жар прикосновений, чужой вкус, чужое дыхание. Возбуждение не проходило — пульсировало, ныло, требовало внимания, не давая мыслить ясно.       В таком виде Палладиум не мог вернуться на бал. Да и не хотелось — всё внутри горело огнём, требовало выхода, разрядки. Бросив взгляд на часы, он понял, что мероприятие подходит к концу, и выступление Кэллиана должно было стать кульминацией вечера. Поэтому эльф решил.       Он пойдёт в комнату Кэллиана и дождётся его. А потом наконец возьмёт своё. И в этот раз у того не будет отговорок, чтобы сбежать.       

***

      Кэллиан, внешне холодный и безэмоциональный, направился к Главному Залу. Шаги его были размеренными, уверенными, спина прямой — ничто не выдавало бури, что бушевала внутри. Но под этой непроницаемой маской всё горело пламенем: кровь пульсировала в висках, сердце колотилось где-то в горле, а мысли возвращались к Палладиуму — к его непонимающему лицу, к тому, как он смотрел ему вслед. Хотелось всё бросить, послать всех в Омегу и вернуться к эльфу.       Растерянное лицо Палладиума отпечаталось у него на подкорке, и, кажется, в первый раз в жизни Кэллиан ощутил укол совести — острую, непривычную боль, от которой заныло в груди. Даже стыда. Он нехорошо поступил с ним. Заставил надеяться, раздразнил, разгорячил, а потом оставил в самый будоражащий момент, когда тот был таким уязвимым, таким открытым. Мужчина тяжко выдохнул — глубоко, надрывно, — пытаясь успокоить бурю внутри. После своего выступления он, не задерживаясь, должен найти Палладиума. И извиниться.       Войдя в Зал, Кэллиан обнаружил, что ничего не изменилось — все так же веселились, шумела музыка и смех, гул разговоров отдавался в ушах, заставив мага поморщиться. Слишком ярко, слишком громко, слишком много людей. Мужчина к своему удивлению заметил, что Селесту пригласил профессор из Красного Фонтана — кажется, Кодаторта, тот самый, что славился своей суровостью и непреклонностью. Они кружились в танце, абсолютно разные — он огромный, высокий, мускулистый, с острым, хищным лицом, и она — невысокая, мягкая, с плавными изгибами и нежными чертами. И как ни странно, эта пара смотрелась довольно гармонично, словно две половинки одной мозаики, которые наконец соединились. Глубоко внутри Кэллиана возникла искра удовлетворения от увиденного — тихая, тёплая. Даже у такой белой вороны, как Селеста, нашёлся тот, кто её оценил.       В это же время Трикс стояли в тени колонны, скрытые от чужих глаз. Их лица, освещённые лишь отблесками софитов, казались бледными, почти призрачными. К ним подошла Люси, вернувшись, завершив поручение.       — Ну!? Всё сделала?! — требовательно спросила Айси, сверкнув глазами.       — Д-да… — голос ведьмы дрожал, и она начала копошиться в карманах платья трясущимися руками, выуживая что-то невидимое для посторонних.       — Дура, не здесь же! — гневным шёпотом воскликнула ведьма, и её рука, холодная как лёд, сжала запястье Люси с такой силой, что та чуть не вскрикнула. — Отдашь, как только вернёмся в Башню.       Девушка судорожно кивнула, втягивая голову в плечи.       — А теперь отойди, не загораживай вид, — с презрением бросила Айси, и Люси, стушевавшись, отступила в темноту, растворяясь в ней, как испуганная мышь.       Музыка замолкла, и Фарагонда, выйдя в центр зала, похлопала в ладоши, привлекая внимание. Разговоры стихли мгновенно — даже самые громкие компании умолкли, обратив взгляды к директрисе. Она поблагодарила всех присутствующих за то, что пришли, за то, что разделили этот вечер, и с особой торжественностью объявила:       — В завершение нашего вечера для вас выступит профессор Кэллиан.       Директриса попросила его к фортепиано, и в тишине свет софитов осветил его одного — шагающего уверенной, плавной походкой к инструменту. Полы синего костюма развевались сзади, а сверкающие золотые нити на них переливались при каждом движении, словно живые созвездия, сошедшие с небес. Мужчина невольно притягивал взгляды, источал ауру холода, недоступности, совершенства, к которому так и хотелось прикоснуться, дотронуться, почувствовать.       Он присел, откинув крышку фортепиано, и весь зал замер в предвкушении. Пальцы, длинные и сильные, коснулись клавиш — и раздалась мелодия.       Первой зазвучала композиция, полная яростных, порывистых аккордов, которые сменяли друг друга с каскадной быстротой, словно раскаты грома в летнюю ночь. Ноты взлетали и обрушивались, дрожали и затихали, чтобы через мгновение вспыхнуть с новой силой. В этой музыке чувствовалась мощь — неукротимая, дикая, первозданная. Казалось, сам Кэллиан изливал в неё свою душу — ту самую, что привыкли видеть лишь стены Облачной Башни да тени, что всегда были с ним.       Затем мелодия сменилась — медленная, возвышенная, полная какой-то неземной, почти божественной красоты. Аккорды лились один за другим, словно золотые капли, падающие в бездонную чашу. В этой музыке было что-то от звёздного неба — бесконечного, загадочного, завораживающего. Некоторые из присутствующих прикрыли глаза, отдаваясь во власть этих звуков. Кто-то, напротив, замер, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, мгновенное волшебство.       И третья лёгкая, искрящаяся, воздушная, словно солнечные зайчики на воде. Ноты порхали, переливались, дразнили, заставляя губы сами собой расплываться в улыбке. В этой мелодии не было ни боли, ни тьмы — только свет, только радость, только та беззаботность, которую Кэллиан, наверное, никогда не испытывал, но о которой, возможно, мечтал.       Все смотрели с замиранием сердца. Муза, всегда замечавшая любые несовершенства в чьей-либо игре — фальшивость, неправильный ритм, недостаточную глубину, — сейчас стояла заворожённая, раскрыв рот в удивлении, и каждая нота отдавалась в её сердце, трогала то, что она считала самым сокровенным. Фея подумать не могла, что Кэллиан играет так… Восхищение, благоговение затопило каждую клеточку тела. Наконец нашёлся кто-то, кто чувствовал музыку так же глубоко, как и она. Может быть, это судьба?       Дю Фор, всё ещё разгневанная поведением Кэллиана — его грубостью, его прямолинейностью, его унизительными словами, — тоже замерла. Она даже не знала, что тот играет. В душе возник диссонанс — острая, режущая боль непонимания. Как из-под пальцев этого человека, тёмного мага, несущего тьму и разрушение, может литься столь чистое, столь светлое и возвышенное? Женщина, связавшая свою жизнь с искусством, с красотой, с гармонией, не могла не признать изящество, великолепие музыки Кэллиана. И это раздражало — до зубовного скрежета, до боли в висках. Но она позволила себе на мгновение забыть о том, кто играет, и просто насладиться.       Айси смотрела тоже. Она была равнодушна к музыке и всему подобному — для неё это были просто звуки, ничего не значащие и не трогающие душу. Но то, с каким видом играл Кэллиан — с какой неземной отрешённостью, с видом божества, спустившегося с небес, с этой осязаемой, почти физической аурой, заставил её сердце на мгновение оборваться. Почему всё сложилось так? Почему!? Если бы Кэллиан не отправился по обмену в Алфею, ничего этого бы не случилось… Возможно, они бы стали союзниками в поиске Пламени Дракона, а потом правили этим миром рука об руку! А теперь они стояли по разные стороны баррикад, и это вызывало неистовую, всепоглощающую ярость у ведьмы. Она обязательно отомстит этим мерзким феям, этому эльфу, разрушит эту школу, за то, что отняли у неё то, что принадлежало ей по праву!       Когда Кэллиан закончил, и последний аккорд затих, зал окутала оглушительная, абсолютная тишина. Все стояли, не дыша, боясь пошевелиться. И спустя мгновение, два — раздались оглушительные, громоподобные аплодисменты. Крики «браво», свист, восторженные возгласы — всё смешалось в единый гул, от которого закладывало уши.       Маг принял овации с равнодушием — лицо его оставалось непроницаемым, холодным. Он с вежливостью, с той безупречной светской учтивостью, которой научился за годы, поклонился, не ощутив ничего, кроме желания как можно быстрее уйти отсюда, оказаться рядом с Палладиумом. Все эти восхваления, восторженные отклики, восхищённые взгляды многочисленной толпы для него ничего не значили. В этом мире его волновало мнение лишь одного существа — того, кого сейчас здесь не было.       Как только овации стихли, и последние хлопки замерли в воздухе, Кэллиан, не мешкая больше ни секунды, растворился в толпе, скрытый тенями, и покинул зал. Он хотел найти Палладиума, пока в коридорах не стало слишком шумно и людно.       

***

      Быстрыми уверенными шагами мужчина направился в ту аудиторию, где он оставил эльфа — и там его встретила пустота. Тишина, только свет луны, пробивающийся сквозь незашторенные окна, да пылинки, танцующие в её лучах.       Кэллиан решил проверить оранжерею — там тоже никого не было, только растения, тянущиеся к лунному свету, да тихий шелест листьев. Кабинет Палладиума — пуст. Его комната — тоже.       Сердце оборвалось куда-то вниз, и тёмный маг ощутил нарастающее беспокойство — впервые за долгое время. Тяжёлое, гнетущее, от которого становилось трудно дышать. Куда же он делся? Сбежал? Прячется? Не хочет больше видеть Кэллиана? Тяжесть в груди усилилась, ноги стали ватными, а мысли — путаными, разрозненными.       Мужчина решил вернуться в свою комнату, обдумать, что делать дальше. За окнами сияла луна — огромная, полная, серебристая, — и в первый раз родная тьма ночи не успокаивала, не приносила облегчения. Тени, его верные спутники, замерли в углах, словно тоже не знали, что сказать.       Кэллиан, открыв дверь, зашёл в свою комнату и сразу же встретился взглядом с Палладиумом. Тёмный маг не сдержал облегчённого выдоха — такого глубокого, что он раздался оглушительно громко в осенней тишине.       Эльф сидел на диване, закинув ногу на ногу, сложив руки на коленях, и пристально смотрел на Кэллиана. И всё в нём: его поза — прямая, напряжённая, — его взгляд — холодный, изучающий, — выражение лица с поджатыми губами и слегка нахмуренными бровями кричало о том, что он недоволен.       — Что-то ты долго, — непривычно холодно произнёс Палладиум, и его голос, обычно такой мягкий и тёплый, прозвучал как лезвие.       — Я искал тебя везде… — промолвил Кэллиан, и в его тоне не было привычной твердости — только растерянность и облегчение пополам. — А оказалось, ты здесь.       — Да…? — эльф склонил голову набок, и в его глазах мелькнула усмешка — не добрая, но и не злая, скорее испытывающая. — И для чего же ты меня так упорно пытался найти?       Слова дались тяжело — в горле пересохло, язык прилип к нёбу, — но маг был обязан их произнести.       — Чтобы извиниться. Прости, что всё так вышло. Я… действительно забылся и потерял счёт времени. Правда, не хотел оставлять тебя в подобном состоянии.       В его голосе слышалась столь не свойственная для него растерянность и, кажется, искреннее раскаяние, от чего эльф поумерил свой гнев — брови разгладились, плечи опустились, но лицо оставалось серьёзным.       — Подойди, — произнёс он, и в этом коротком слове, сказанном тихо, но властно, чувствовалась такая сила, что у Кэллиана сердце пропустило удар.       Он сделал шаг — один, второй, третий, — останавливаясь прямо перед эльфом. Палладиум посмотрел на него снизу вверх, но с такой непривычной требовательностью — прищуренным взглядом, чуть приподнятым подбородком, — что тёмный маг не знал, что и подумать.       В следующий миг эльф потянул его за лацканы пиджака — резко, сильно, — заставив наклониться и опереться руками о спинку дивана по обе стороны от себя. Глаза Кэллиана расширились в удивлении — зрачки, привыкшие к полумраку, расширились, отражая лунный свет.       — Что это с тобой? — произнёс он, и его голос, низкий и чуть хриплый, дрогнул. — Ведёшь себя совсем иначе.       — Не нравится…? — выдохнул Палладиум прямо ему в губы, касаясь их почти невесомо, дразняще.       — Я такого не говорил.       Эльф не сумел сдержать лукавой усмешки — уголки губ приподнялись, в глазах зажглись озорные искры.       — Приму извинения лишь в одном случае… — произнёс он с придыханием, с той самой томной интонацией, от которой у Кэллиана внутри всё перевернулось. — Если будешь делать всё, что я скажу.       Кэллиан от этих слов ощутил слабость во всём теле, дыхание сбилось. Попытавшись скрыть свою растерянность, он хмыкнул — коротко, с вызовом — и проговорил:       — А я и не знал, что ты любишь командовать так же сильно, как и подчиняться.       — Кому-то же надо обуздать твой буйный, непокорный нрав, — Палладиум глядел на него жадно, буквально пожирая глазами, скользя взглядом по губам, по шее, по ключицам, открытым расстёгнутым воротом рубашки.       У тёмного мага перехватило дыхание от волнительного предвкушения — сладкого, тягучего, почти болезненного. Но где-то глубоко в душе замаячил страх — столь непривычный, чужой, выбивающий из колеи. Страх перед неизвестностью.       — Хорошо, — только и сказал он, отдаваясь во власть Палладиума.       Эльф не стал терять ни минуты и впился в его рот своим.       Сначала он медленно, будто смакуя на вкус, сминал губы Кэллиана — нежно, почти ласково, — а уже через пару мгновений страстно толкнулся в рот языком и по-хозяйски схватил его за бока, притягивая ближе. Тому, не ожидавшему такого напора, пришлось раскрыть губы, впуская чужой язык. Он почувствовал, как Палладиум улыбнулся — прямо в поцелуй, — а после ощутил на своих губах шёпот: «Хороший мальчик».       От этих слов ноги стали слабыми — совсем ватными, непослушными.       Губы мужчины казались для Палладиума сладкими, тягучими, как мёд с цветущих полей, — и он никак не мог насытиться, всё целовал и целовал, впитывая каждый стон, каждый вздох. В следующее мгновение он накрыл руками ягодицы Кэллиана, сминая их с силой, с какой-то первобытной, почти животной жадностью. Ладони прошлись по чужим бёдрам, пальцы ощутимо мяли его даже сквозь ткань брюк, удерживая на месте, не давая отстраниться.       Изо рта тёмного мага, явно не ожидавшего подобного, вырвался глухой, сдавленный стон — прямо в поцелуй, горячий и влажный. Эльф отстранился, оглядывая его бесстыдным, порочным взглядом, полным такого откровенного желания, что у Кэллиана внутри всё сжалось.       — Давно мечтал это сделать… — произнёс Палладиум с упоением, с силой сжимая мощную, подтянутую задницу, и его пальцы утопали в упругих мышцах.       Щёки Кэллиана порозовели — густым, жарким румянцем, разлившимся от скул до самых ушей, — и у него не нашлось слов для ответа.       — Интересно, у тебя всё такое же большое? — промолвил эльф, не прекращая лапать мужчину — медленно, сладострастно, смакуя каждое прикосновение.       — Посмотри и узнаешь, — с вызовом бросил Кэллиан, сам не ожидая от себя подобной смелости.       Палладиум довольно хмыкнул — глубоко, довольно.       — Отлично. Тогда раздевайся.       Эти слова словно ударили как камень по голове — тяжёлый, оглушающий удар, от которого мысли разбежались, а слова застряли в горле. Сердце ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту, а затем забилось где-то в висках, часто, гулко, почти болезненно.       Только сейчас он понял, что это не игра. Не очередное дразнение, не томный шёпот на ухо. Всё по-настоящему.       Ранее он почему-то не воспринимал это всерьёз — когда дразнил Палладиума, пожирая его горячими взглядами, прижимая к стене, томно шепча на ухо. Все их обжимки, поцелуи, эти откровенные, почти неприличные прикосновения… Это казалось естественным, продолжением их близости. А о чём-то большем Кэллиан даже думать не мог — оно было где-то там, за гранью реальности, в мире, куда ему, возможно, никогда не суждено попасть.       Он, безусловно, знал, что существует более глубокая степень близости. Но даже понятия не имел, что и как происходит дальше. А вдруг он сделает что-то не так, и Палладиум разочаруется? При мысли об этом испуг стеснил грудь, и Кэллиан ощутил сухость во рту — язык прилип к нёбу, дышать стало трудно.       Эльф заметил замешательство в глазах мага — столь явное, столь непривычное для обычно холодного, непроницаемого лица, — и плотоядно улыбнулся.       — Что такое, Кэллиан? Куда делась вся твоя уверенность и твёрдость? — его голос, сейчас такой низкий и вкрадчивый, обволакивал, как шёлк. — Ты боишься…?       — Я… Да, — выдохнул он, и это признание — честное, открытое, беззащитное — прозвучало как капитуляция.       От такой прямоты, от такой уязвимости Палладиум опешил — его брови приподнялись, глаза расширились.       — Ты же знаешь, что я раньше никогда… — тихо, почти неслышно вымолвил маг, и в этот момент он казался таким хрупким, таким ранимым, что волна щемящей, всепоглощающей нежности затопила эльфа.       Точно. Как он мог забыть? У Кэллиана это первый опыт — он ведь даже не целовался ни с кем до него. Мужчина столь ярко демонстрировал свою непоколебимость, мощь, властность, что порой Палладиум забывал, что за стальной оболочкой скрывается невинная душа — та самая, что смутилась от первого поцелуя.       Остатки раздражения вмиг растворились в желании позаботиться, успокоить, защитить. И нежная, тёплая улыбка осветила лицо эльфа, сделав его почти неземным в лунном свете. Тотчас он поднялся с дивана — плавно, грациозно — и усадил Кэллиана на своё место, нависая сверху.       — Как хорошо, что рядом есть хороший профессор, который научит тебя всему, — прошептал он прямо в ухо, обжигая горячим дыханием нежную кожу.       Тёмный маг с усилием сглотнул, кивнул и принялся снимать одежду. Пальцы, обычно такие уверенные, сейчас дрожали. Он стянул перчатки — кожей коснулся прохладного воздуха, — сапоги, плащ. Когда очередь дошла до рубашки, пальцы задрожали ещё сильнее, пуговицы не слушались, скользили, не желая поддаваться.       У Палладиума от подобного зрелища — от того, как этот сильный, опасный, могущественный мужчина сейчас, смущаясь, путаясь, пытался расстегнуть рубашку, — всё внутри затопило теплотой, любовью, всепоглощающей нежностью.       — Давай я… — сказал он мягко и вмиг расправился с ними ловкими, уверенными движениями.       Рубашка оказалась расстёгнута, открывая вид на мощную грудь — ту самую, которую недавно видел эльф, когда Кэллиан вышел из душа, и о которой грезил все эти дни, представляя в своих фантазиях. Палладиум ласково, почти благоговейно провёл ладонью по груди, огладил шрамы, что тянулись по бокам, задел кончиками пальцев напряжённые соски, коснулся стального, рельефного пресса.       Кэллиан не дышал — боялся спугнуть это мгновение, — наблюдая за каждым движением Палладиума снизу вверх, заворожённо, не отрывая взгляда.       — А ты… будешь раздеваться? — внезапно спросил он, понимая, что ранее до этого не видел эльфа без одежды.       — Обязательно…       Палладиум стянул обувь — сапоги упали на пол с глухим стуком, — снял пиджак, небрежно бросив его на спинку стула, и принялся расправляться со своей рубашкой. Пуговицы на рукавах, затем воротник, и ниже — медленно, почти театрально, словно дразня, зная, какой эффект производят его движения. Всё это время он смотрел сверху вниз на растрёпанного Кэллиана, в таком положении казавшегося безоружным, чувствительным, ранимым. Маг, несмотря на захлестнувшее с головой смущение, не отводил взгляд — смотрел в ответ, тёмными, глубокими глазами, в которых плескались страх, надежда и что-то ещё, чему эльф не находил названия.       Это была не битва. Это были чувства, что нельзя выразить словами: предвкушение, томление, упоение. Любовь.       Палладиум снял рубашку полностью — ткань скользнула по плечам, упала на пол, — и Кэллиан впервые узрел его тело. Широкие, развёрнутые плечи, тонкая изящная талия, гладкая, без единого изъяна кожа, почти что сияющая в лунном свете. Он не удержался и провёл рукой по крепкой груди — упругой, подтянутой, с заметными очертаниями мышц. По точеным, словно выточенным скульптором, плечам, по животу — плоскому, без кубиков пресса, но с красивыми, чёткими линиями.       Когда ладонь невольно сместилась ниже, туда, где явно виднелось чужое возбуждение, выпирающее под тканью брюк, Кэллиан смущённо отвёл взгляд — щёки залило жаром, уши горели огнём. Сам он начинал чувствовать то же самое — томное, пульсирующее тепло, распаляющееся с каждой секундой всё больше и больше, концентрирующееся внизу живота тягучим, сладким напряжением.       — Расстегни, — произнёс эльф спокойно, но требовательно.       От этого короткого слова, произнесённого таким тоном, тёмный маг вздрогнул всем телом — мурашки пробежали по спине, волоски на затылке встали дыбом. Дрожащими, непослушными пальцами он потянулся к пряжке ремня — щёлкнул замок, ткань брюк ослабла. Прямо перед его лицом, на расстоянии выдоха, виднелся стоящий член, что был скрыт натянутой тканью белья, влажной от выступившей смазки.       Кэллиан судорожно выдохнул.       Палладиум умилился его смущению — такому искреннему, такому трогательному, — и в следующий миг уселся сверху на мужчину, оседлав его бёдра. Теперь их лица оказались на одном уровне — глаза в глаза, дыхание в дыхание. Тёмный маг обнял его за талию — руками, сильными и горячими, — прижимая к себе. Кожа коснулась кожи — грудь к груди, живот к животу, — и он ощутил небывалое волнение, от которого закружилась голова. В первый раз… Первый раз своей жизни он был так близко к кому-то. Доверялся, открывался, показывал свою уязвимость. Никогда… Никогда он не мог предположить, что заслужит подобного.       Эльф видел всю его растерянность — мечущийся взгляд, сбитое дыхание, дрожащие пальцы, — трепет, что сквозил в каждом движении, и решил взять дело в свои руки. Он погладил его по щеке — нежно, почти невесомо, — заправил за уши непослушные, волнистые пряди, выбившиеся из хвоста и падающие на лицо, а затем вновь коснулся чужого рта своими губами — на этот раз легко, вопросительно, как будто спрашивая разрешения.       Кэллиан позволил поцелую углубиться — приоткрыл губы, впуская чужой язык, — и почувствовал, как эльф улыбается в поцелуе. В нём не было спешки — но было нарастающее томление, волна за волной, накатывающая и отступающая, чтобы через мгновение вернуться с новой силой. Руки Палладиума обвили шею мужчины, и он прижал его к себе сильнее, крепче, словно хотел слиться в одно целое, словно говоря всему миру: «не отдам». Они столкнулись языками — влажными, горячими, скользящими друг по другу в медленном, тягучем танце, — и из груди Кэллиана раздался несдержанный, приглушённый стон.       Спустя долгие мгновения — минуты, часы, вечность — эльф выпустил чужой рот из плена и коснулся влажными губами шеи. Лизнул подрагивающий кадык, легко сжал кожу зубами, оставляя едва заметный след. Далее опустился вниз, старательно выцеловывая плечи, ключицы, грудь. Провёл языком по неровным шрамам — тем самым, о которых мечтал всё это время, представляя, как будет это делать. И реальность превзошла все фантазии — солоноватый привкус кожи, тепло, исходящее от тела, дрожь, что пробегала по мышцам мужчины при каждом прикосновении.       Внутри Кэллиана всё горело огнём — жарким, всепоглощающим, невыносимым. Ему казалось, что ещё чуть-чуть, и он взорвётся, рассыплется на миллионы сверкающих осколков. Слишком много новых ощущений, чувств, эмоций, нахлынувших сразу, и сейчас ему было некуда сбежать — Палладиум заключил его в ловушку своим телом, своими руками, своими губами. Но Кэллиан и не собирался делать этого; он согласился выполнять любой приказ эльфа. Да и несмотря на страх, внутри пылало непривычное предвкушение и томление — сладкое, томительное, которое хотелось продлить как можно дольше.       Палладиум потянулся к пряжке чужого ремня — к тому самому, что уже был расстёгнут, собираясь расправиться с остатками одежды. Он привстал, стягивая брюки с Кэллиана полностью, отбрасывая их в сторону, и у того замерло в груди — сердце, казалось, остановилось на мгновение. Явная выпуклость под бельём не скрывала больших размеров мага, и эльф невольно облизнулся, представляя, как это будет выглядеть без ткани.       Он также быстро, нетерпеливо, дрожащими от возбуждения пальцами снял свои штаны; ткань упала на пол, обнажая длинные, стройные ноги, и оба остались в одном белье. Палладиум вновь уселся на мужчину сверху, устраиваясь удобнее, и от приятной тяжести его тела — тёплого, живого, желанного — сердце Кэллиана пропустило удар, а затем забилось с такой бешеной силой, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.       Эльф коснулся чужого возбуждения — пока сквозь тонкую ткань белья, — провёл пальцами по всей длине, надавил на головку, и из груди Кэллиана вырвался сдавленный, почти испуганный стон. Тот смутился, лицо его покраснело ещё больше — густым, пунцовым румянцем, залившим скулы, шею, грудь, — и он отвёл взгляд, не в силах больше выносить этой откровенности.       — Ты когда-нибудь трогал себя…? — с некой долей волнения, взбудораженности спросил Палладиум, и его хриплый голос дрожал от едва сдерживаемого желания.       — Я… это было очень давно… — дрожащим, срывающимся тоном ответил маг, и его кадык судорожно дёрнулся.       Эльф не сдержал довольного хмыка. Мало того, что Кэллиан не позволял никому приблизиться — ни мужчинам, ни женщинам, воздвигнув вокруг себя стену, которую никто не мог преодолеть, — так он сам не занимался самоудовлетворением. Такой закрытый, такой холодный, мощный и неприступный… Сейчас дрожит под ним, плавится от его прикосновений, тает, как воск под пламенем свечи. Опасное, тёмное ликование захлестнуло Палладиума с головой — он сам не помнил, когда подобные жадные, собственнические чувства начали проявляться в его душе. Наверное, с той самой поры, когда он встретил Кэллиана. То ли это его тьма влияла на него подобным образом, то ли Палладиум всегда был таким, просто не осознавал этого. Сейчас это было не важно — имел значение лишь Кэллиан, что с трепетом, надеждой и долей испуга наблюдал за каждым его движением.       Пальцы — нетерпеливые, жадные — залезли под резинку белья, обхватывая чужой член. Ткань натянулась, сползла вниз, и член Кэллиана освободился из плена — твёрдый, горячий, внушительных размеров, с прозрачной каплей, выступившей на головке. Палладиум обхватил его полностью — ладонь едва смыкалась, — и медленно провёл вниз, к основанию, чувствуя, как под пальцами пульсируют вены.       — Действительно большой… — выдохнул эльф, сладко облизываясь, и его глаза, потемневшие от желания, блестели в полумраке.       Щёки Кэллиана обдало жаром — таким сильным, что, казалось, кожа горела. Палладиум, прижавшись губами к шее мужчины — к тому месту, где бился пульс, учащённо и лихорадочно, — начал настойчиво её целовать, всасывая кожу, оставляя влажные следы. Одновременно он водил пальцами по плечам и груди, чертил линии, круги, спирали — везде, куда мог дотянуться, — а второй рукой надавил на головку большим пальцем, оглаживая. Из глотки Кэллиана вырвался ещё один томный, протяжный вздох — похожий на стон, похожий на мольбу.       Эльф провёл рукой по его члену — вниз, к основанию, потом вверх, к головке, — размазывая по всей длине выступающую смазку, делая кожу скользкой, влажной. Кэллиан попытался сдержать стоны — закусил губу, сжал челюсти, но они всё равно рвались наружу, глухие, приглушённые.       — Расслабься… — шёпотом произнёс Палладиум, обдавая его ухо горячим дыханием, и его голос, мягкий и успокаивающий, проник в самое сознание. — Рядом со мной ты можешь не сдерживаться.       Он посмотрел ему в глаза — глубоко, пронзительно, с любовью и жаром одновременно, и всё это — успокаивающее, обнадеживающие слова, прикосновения, взгляды — заставило рухнуть последнюю стену внутри Кэллиана.       Он бесстыдно подался бёдрами навстречу чужой руке, постанывая — уже не скрывая, не сдерживаясь, отдаваясь во власть ощущений.       — Вот так… — с удовлетворением протянул Палладиум, ускоряя темп. — Ты у меня способный ученик.       Кэллиан захотел вставить колкость — а всех ли студентов он обучает подобным образом? — но чужая рука особенно сильно сжала его член, спустилась ниже ствола, охватывая более нежные, мягкие части, перекатывая их в ладони. Мужчина от этого несдержанно застонал — громко, хрипло, почти зверино, — и эти звуки отдавались в ушах Палладиума стуком разгорячённого сердца. Собственное возбуждение неистово пульсировало, требуя немедленного внимания, член его стоял колом, упираясь в живот Кэллиана, оставляя влажные следы.       — Коснись меня… — протянул он страстно, жаждуще, почти умоляюще.       Кэллиан, с трудом поборов вновь нахлынувшее смущение, дотронулся до члена эльфа — осторожно, словно боясь сделать больно. Пальцы его, сильные и длинные, сжали ствол — не до конца, лишь слегка, — и Палладиум, ощутив это долгожданное прикосновение, издал нежный, громкий стон, который прокатился по стенам комнаты, отражаясь от них и возвращаясь обратно, многократно усиленный.       Видя, как действуют на Палладиума его прикосновения — как тот выгибается, запрокидывая голову, как его кадык судорожно дёргается, а глаза закатываются, — Кэллиан ускорился, сжимая член сильнее, двигая рукой вверх-вниз, подражая тому, что только что делал эльф.       Больше слов не было. Только прикосновения — жадные, торопливые, становящиеся всё более уверенными и отточенными. Только поцелуи — с языком, глубокие, мокрые, обжигающие, когда они то набрасывались друг на друга, то отстранялись, чтобы перевести дух. Только стоны — срывающиеся с губ, приглушённые, когда их рты были заняты, и громкие, откровенные, когда они смотрели друг на друга. Только взгляды — потемневшие от желания, блестящие, полные такого голода, что, казалось, они могли сожрать друг друга заживо.       В следующий миг Палладиум, придвигаясь, обхватил их оба члена своей рукой — сжал пальцы, прижимая их друг к другу, — и от столь порочной, столь откровенной картины у Кэллиана внутри разгорелся пожар — дикий, неконтролируемый, требующий немедленного выхода, как пламя, пожирающее сухую траву. Тёмный маг положил ладонь сверху — поверх руки эльфа, — и они вдвоём начали водить по ним, сжимая, ускоряясь, надавливая.       Несдержанные стоны, судорожные вздохи и выдохи, хриплые всхлипы — всё заполнило комнату, отдаваясь в ушах и груди пульсирующим, рваным ритмом. Головки обоих членов касались друг друга при каждом движении, скользкие от смазки, горячие, и это создавало такое острое, почти невыносимое удовольствие, что у обоих кружилась голова. Эльф водил языком по шее Кэллиана, по ключицам, по груди, кусал, засасывал, оставляя тёмные следы — завтра будут следы, но никому из них не было до этого дела.       Кэллиан чувствовал, как напряжение внутри растёт — неумолимо, неостановимо, как лавина, готовая обрушиться в любой момент. Мышцы живота сокращались, дыхание стало рваным, прерывистым. Он уже не сдерживал стоны — они вырывались сами, громкие, хриплые.       И в следующий миг тело Кэллиана выгнулось — дугой, назад. Семя выплеснулось на его собственный живот и на живот Палладиума — горячими, густыми струями, — и он закричал — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в плечо эльфа, не в силах контролировать себя.       Столь яркие, ошеломляющие впечатления — таких он никогда не испытывал ранее. Он понятия не имел, что может быть так хорошо с другим существом. Голова кружилась — комната плыла перед глазами, расплываясь в цветные пятна, — а в висках пульсировала кровь, отдаваясь гулом. Он был растерян, подавлен этим потоком новых ощущений, и одновременно — счастлив, как никогда в жизни. Рядом с Палладиумом. Который держал его, не отпускал, продолжал гладить по спине, по волосам.       Следом за ним излился и Палладиум — с глухим, протяжным стоном, в котором слышалось всё: и долгожданное освобождение, и облегчение, и невыразимое словами блаженство. Его тело напряглось, вытянулось, а затем обмякло, и он упал на грудь Кэллиана, тяжело дыша.       Он прислонился своим лбом к чужому лбу, и их дыхание — горячее, прерывистое, сбитое — смешивалось, становилось одним. В этом было что-то настолько интимное, столь проникновенное, что у обоих замерло сердце. Влажные от пота волосы прилипли ко лбам, к щекам, и Палладиум, собрав последние силы, откинул их с лица Кэллиана, чтобы видеть его — всего, целиком, до самого дна души.       Глубоко внутри эльф хотел дойти до конца, стать единым целым со своим любимым человеком, соединиться с ним полностью. Но он понимал: всё происходящее для Кэллиана — уже слишком, того и так разрывает от новых впечатлений, от переизбытка ощущений. Сейчас Палладиум был вполне удовлетворён произошедшим — даже больше, чем удовлетворён, он был счастлив, — но знал: скоро он захочет большего. И он обязательно научит Кэллиана всем премудростям столь деликатного дела — ведь он был хорошим профессором, а тёмный маг старательным и способным учеником. Палладиум усмехнулся своим мыслям — довольно, мечтательно, — которые понеслись вскачь в пленительные, до одури бесстыдные и волнующие фантазии.       — Чего ты так улыбаешься? — всё ещё тяжело дыша, промолвил Кэллиан, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал непривычно мягко.       — Я просто счастлив, — с лёгким сердцем ответил Палладиум, и от этой искренности, теплоты и любви, что струились в его голосе, у Кэллиана заблестели глаза и сладко потянуло под рёбрами — там, где, наверное, и находится душа.       — Я тоже, — выдохнул он, утыкаясь головой в чужую шею — туда, где пахло потом, желанием и чем-то неуловимо родным, — и прижимая эльфа к себе крепче, сильнее, словно боялся, что тот исчезнет, растает, как утренний туман. — Не уходи… — прошептал маг, и это прозвучало как самая трогательная, самая душераздирающая мольба, на какую только было способно его израненное, наконец-то ожившее сердце.       — Я останусь, — сказал Палладиум, нежно перебирая его непослушные, волнистые волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, распутывая. — Обещаю.       

***

      Они лежали в постели — на боку, лицом друг к другу, — и Кэллиан впервые в своей жизни засыпал не один. Не в пустой комнате, под завывание ветра и раскаты грома, не в холодной, неуютной постели, где единственным теплом были его собственные руки, а рядом с Палладиумом — тёплым, живым, пахнущим цветами и мёдом.       Эльф обнимал его, прижимая к себе, и его дыхание — ровное, спокойное — щекотало кожу на шее. Кэллиан чувствовал, как расслабляется, как напряжение, годами копившееся в мышцах, наконец, отпускает, уступая место усталости — сладкой, долгожданной.       — Спокойной ночи, — прошептал Палладиум, и его голос, сонный и тёплый, прозвучал как колыбельная.       — Спокойной ночи, — ответил Кэллиан, закрывая глаза.       И впервые за долгие годы Кэллиан не чувствовал себя одиноким даже в самой глубокой тьме. Тени замерли в углах, словно не решаясь нарушить этот хрупкий, драгоценный покой. В них больше не было привычной тоски — только тихое, молчаливое одобрение.       Тьма всегда была его домом. Но с недавних пор в этом доме появился кто-то ещё.       И обещание, что завтрашний день принесёт не холод, а тепло этих рук, что держали его так бережно, словно он был самым ценным сокровищем в этом мире.