Симфония разорванных струн

      На планете Мелодия, где даже ветер подчиняется законам гармонии, а вода в фонтанах звенит нотами, не должно было случиться такого диссонанса. Но тьма не знает нотной грамоты.       Айлин была одной из лучших пианисток королевства. Стоило ей коснуться клавиш, и слова становились не нужны — музыку слышало само сердце. И даже самые чёрствые души слушали, замирая, растворяясь в потоках звуков без остатка. Её муж, простой рабочий по имени Эйден, обожал её. Он не понимал музыки, но понимал душу жены. Их счастье было тихим и светлым, пока чёрная зависть не просочилась в души коллег, отравляя всё вокруг.       Проклятие, наложенное ими, было изысканно жестоким. Оно не убивало тело, оно убивало душу музыканта. Сначала это был просто туман — легкая дымка в углах комнаты, которую Айлин списывала на усталость. Но тени густели. Они шептали ей на ухо по ночам, путали мысли, превращая «до» в диссонанс, а «ми» в погребальный звон. Черные вены, похожие на корни умирающего дерева, медленно расползались по её рукам, сковывая запястья, поднимаясь к локтям.       Когда она поняла, что пальцы больше не слушаются, что вместо музыки из-под них вырывается лишь какофония боли, мир для неё потух. Музыка ушла из их дома вместе с ней. Крышка рояля захлопнулась, навсегда оставаясь закрытой. А в чреве женщины уже рос сын, окутанный той же мглой, что убивала её.       

***

      На улице стоял ноябрь, промозглый и стылый; голые деревья раскачивались из стороны в сторону, дул холодный ветер, пронизывающий насквозь. В час родов крик Айлин пробивался сквозь завесу теней, что заполнили всю комнату. Они вились вокруг новорожденного, как верные псы, как вторая кожа. Ребенок не плакал. Он смотрел на мать глубокими, не по-детски взрослыми карими глазами, а тени ласкали его мокрые волосы.       — Чудовище! — Голос Айлин сорвался на визг. Она указала дрожащей, покрытой черными узорами рукой на младенца. — Это он! Он убивает меня! Из-за него я больна! Унеси его!       Эйден, большой и неуклюжий от горя, прижимал сына к груди, пытаясь защитить от летящих в него проклятий жены.       — Айлин, прошу! Он не виноват! Он — наш!       — Он — тьма! — выла женщина, теряя рассудок.       Так Кэллиан впервые увидел мир. Не в улыбке матери, а в её крике. Не в тепле семейных объятий, а во всепоглощающем страхе отца.