Симфония разорванных струн

      Первый учебный день наступил очень быстро — словно кто-то невидимый ускорил течение времени, желая проверить Блум на прочность. Она долго ворочалась в кровати — сон упрямо не приходил, а мысли, словно встревоженный рой, кружились и жалили, не давая покоя. День выдался очень насыщенным — даже слишком, — и события то и дело прокручивались в голове, выстраиваясь в причудливые, пугающие узоры. Встреча с профессором Кэллианом. Тёмный переулок. Ледяной плен. Ведьмы с их ненавистными взглядами и жестокими улыбками.       В итоге спустя пару часов уставший организм всё же взял своё, и Блум провалилась в сон — тяжёлый, беспокойный, полный обрывков кошмаров.       Она чуть не проспала завтрак, когда её мягко разбудила Флора после нескольких попыток. Пришлось наспех умываться, собираться, искать одежду — всё валилось из рук, путалось, терялось. Фея растений решила дождаться соседку, не оставляя её одну — а то ещё потеряется вновь, в этих бесконечных, похожих друг на друга коридорах.       В итоге, как бы они ни спешили, всё равно опоздали на завтрак.       Девушки вошли в Обеденный Зал, где уже сидела вся школа за несколькими большими длинными столами. Учительский стол располагался в начале зала на возвышении — так преподаватели могли видеть всех, а все могли видеть преподавателей. Блум и Флора старались как можно незаметнее прошмыгнуть вдоль стены, пригибаясь, вжимая головы в плечи, но всевидящие глаза Гризельды заметили всё. От её убийственного взгляда, казалось, можно было превратиться в камень, но девушки тем не менее добрались до своих соседок — Стелла, оказалось, заняла им два места, от чего на сердце у Блум потеплело.       — Где вас носило?! — громким шёпотом произнесла фея солнца, сверкая глазами.       Блум, слегка понурив плечи, объяснила, что она проспала и это всё из-за неё. Стелла предупредила — надо быть внимательнее, Гризельда не терпит опозданий даже на завтрак. Но, кажется, к преподавателям это не относилось, потому что в следующий миг из двери, что была расположена рядом с учительским столом и являлась своеобразным запасным входом, вошёл профессор Кэллиан, а за ним... очень красивый, статный эльф.       Стелла, только что отхлебнувшая из кружки, поперхнулась и закашлялась, лишаясь всей присущей ей королевской грации. Флора, сидевшая рядом, похлопала её по спине, а Блум поспешно пододвинула салфетки.       — Что случилось?! Ты в порядке? — обеспокоенно спросила Флора.       — Глазам своим не верю! — воскликнула Стелла слишком громко, и с десяток учениц неодобрительно покосились на неё. — Неужели это... профессор Палладиум? — уже тише, почти шёпотом, добавила она.       Её соседки повернулись к преподавательскому столу, где уже уселись Кэллиан и Палладиум, которых Гризельда так же гневно прожигала взглядом — но те, казалось, даже не замечали этого.       Муза хмыкнула, подставив руку под подбородок:       — А что тебя так удивляет? Никогда эльфов не видела?       — Дело не в этом! — Стелла понизила голос до заговорщического шёпота. — А в том, каким он был ещё этой весной.       Девушка даже засомневалась — а точно ли это он? Уверенность сквозила в каждом движении эльфа, безупречная осанка, стать — всё это совсем не вязалось с тем Палладиумом, которого она видела целый год. Тот, прежний, вечно сутулился, прятал глаза, смущался от лишнего взгляда. Этот же сидел прямо, смотрел спокойно, и в его позе чувствовалась такая внутренняя сила, что невольно возникало желание подчиняться.       Но потом Стелла поняла — сидел он на том же месте, что и раньше. Да и эту знакомую близость к профессору Кэллиану и их перешёптывания не заметить сложно. Значит, он. Точно он.       — А ведь правда, — заметила Текна, отрываясь от своего гаджета. — Его антропометрические параметры значительно изменились. Рост увеличился примерно на десять сантиметров, ширина плеч — на пятнадцать. Произошла явная физическая трансформация.       — Ты с ним знакома?! — удивилась Стелла.       — Мы встретились на конференции этим летом на Зените, — спокойно ответила Текна. — Директриса нас представила тогда. Как и профессора Кэллиана.       Она быстро защелкала пальцами по клавиатуре своего портативного компьютера, и в следующий миг изображение спроецировалось в воздух — фотографии с конференции. Текна быстро нашла профессора Палладиума на них, увеличила, показала всем. На снимке эльф был совсем другим — с каштановыми, а не медово-золотистыми волосами, с мягкими, почти детскими чертами лица, с той самой робкой, неуверенной улыбкой, которую Стелла помнила так хорошо.       Девушки начали удивлённо ахать и шептаться, сравнивать, задаваться вопросами. Фея технологий вновь что-то набрала на клавиатуре и уже через пару минут уверенно, со знанием дела выдала:       — Согласно данным эльфийской биологии, подобные изменения происходят в процессе так называемого «Инифиля» — эволюционной трансформации, через которую проходит каждый эльф по достижении определённого возраста. Это не просто внешние метаморфозы, а глубокая перестройка всего организма — физического, магического и ментального. По всей видимости, с профессором Палладиумом произошло именно это.       За время завтрака Стелла, казалось, невольно кинула ещё десять, а то и двадцать взглядов в сторону эльфа. Текна же сидела как ни в чём не бывало и больше не смотрела в сторону преподавательского стола, принимая всё происходящее, как само собой разумеющееся. Остальные три девушки тоже решили не заострять на этом внимание — ведь ранее профессор им был совсем не знаком, и им было не с чем сравнивать.       Сам Палладиум, казалось, не замечал любопытных, шокированных, а также восхищённых взглядов многочисленных студенток в свою сторону. Всё его внимание поглотил Кэллиан, с которым он встретился в коридоре по пути к завтраку.       Всё ещё непривычно было осознавать, что теперь он в стенах Алфеи не на три месяца, а насовсем. Внутри всё расцветало от этой мысли, наполняя грудь теплом — живым, настоящим, почти осязаемым. Столкнувшись с ним у оранжереи, мимо которой Кэллиан «случайно» проходил, Палладиум невольно задержал дыхание при виде мага, залитого солнечными лучами. Свет играл в его волосах, отражался в глазах, что сейчас сияли золотом, делая их почти сверкающими. Лёгкая улыбка возникла у Кэллиана при виде эльфа — та самая, редкая, которую он позволял себе только с ним.       — Доброе утро, — произнёс он, и его низкий, чуть хрипловатый голос прозвучал особенно мягко.       — Доброе… — заворожённо ответил Палладиум, откровенно любуясь.       Он смотрел на Кэллиана — на его густую копну волнистых волос, кое-как стянутых в хвост, из которого то и дело выбивались непослушные пряди, падая на лицо и придавая его облику почти небрежную, опасную красоту. На острые, хищные скулы, на тени под глазами, которые, казалось, делали его взгляд ещё более глубоким.       И не мог надышаться, не мог наглядеться.       Кэллиан решил пока что не загружать чужую голову событиями вчерашнего вечера — первый учебный день после длительного перерыва мог быть тяжёлым, и необходимо иметь ясную голову. Зачем тревожить Палладиума рассказами о Трикс, о стычке в переулке, о замороженной Блум? Всему своё время.       Они обменялись парой ничего не значащих фраз — о погоде, о том, как прошла ночь, — после чего Кэллиан замолк, с особой тщательностью рассматривая эльфа. Он изучал каждую черту нового лица, каждую линию, каждый изгиб, словно художник, впервые взявший в руки кисти. Под этим глубоким, изучающим, внимательным взглядом Палладиум порозовел — щёки залил густой, тёплый румянец, — и в воздухе явно стала ощущаться атмосфера смущения, застенчивости и даже какой-то неловкости.       Кэллиан не мог не почувствовать это, но не стал ничего делать. Это напряжение, висящее между ними, как тонкая, едва заметная нить — то, что появилось вчера, когда Палладиум показал ему свой новый облик, и не исчезло до сих пор.       Тогда, как обычно, эльф взял инициативу в свои руки, принявшись делиться планами на первый учебный день — рассказывал, что подготовил для первых занятий, какие зелья будут варить, какие травы использовать. И вновь всё стало привычным — Палладиум рассказывал, а Кэллиан слушал, кивал, изредка вставлял короткие замечания. Но в воздухе всё ещё витала капля чего-то непривычного, неуловимого — того, чему оба пока не решались дать имя.       Спустя некоторое время эльф внезапно понял, что они опаздывают на завтрак, и по привычке, заложенной годами дисциплины, воскликнул:       — Гризельда будет недовольна!       Кэллиан хмыкнул — коротко, беззлобно.       — Тебя до сих пор волнует её мнение? Мы не какие-то ученицы, чтобы она нас отчитывала.       — Да, но…       — Пора перестать бояться каждого осуждающего взгляда, — голос Кэллиана, низкий и твёрдый, прозвучал как напоминание, как урок. — Чужое недовольство — проблема только для его хозяина, не для тебя. Не позволяй чужим эмоциям управлять твоими.       Глаза Палладиума просияли — в них зажёгся тот самый свет, который Кэллиан так любил.       — Да… ты абсолютно прав.       Они не торопясь пошли в обеденный зал, вошли через вход для преподавателей — отдельный, сбоку, чтобы не толкаться среди студентов. Не замечая гневных взглядов Гризельды, мужчины уселись за свои места, кивнув в приветствии всем профессорам.       Завтрак прошёл в тишине — спокойной, почти уютной, — и пару раз они обменялись короткими фразами. Кэллиан даже шепнул Палладиуму на ухо пару забавных комментариев о завуче, что как всегда была недовольна. Эльф тихо посмеивался, прикрывая рот ладонью, и от этого смеха у Кэллиана внутри разливалось тепло. Как хорошо, что Гризельда сидела на другом конце стола и не могла слышать.       В итоге после трапезы они разошлись по своим кабинетам, договорившись встретиться после занятий — в оранжерее, как всегда, как и сотни раз до этого.       

***

      У Блум первое занятие со сложным названием «Метаморфосимбиоз» было с профессором Уизгисом. Наука о том, как превращать одну материю в другую с помощью магии — изменять свойства, формы, цвета, структуру. Начали они с простого — изменения цвета собственных волос, но, как бы Блум ни старалась, ничего не получилось.       Она смотрела на свои пряди — волосы оставались рыжими, упрямо-рыжими. Никакого превращения. Уизгис, маленький лепрекон в забавной остроконечной шляпе, только вздохнул и, погладив подбородок, сказал: «Ничего, дорогая, со временем получится». Но Блум не верила. Глядя на Стеллу, которая легко меняла цвет волос по пять раз за урок — от платинового до иссиня-чёрного, от розового до изумрудного, — она чувствовала себя… никчёмной. Чужой среди своих.       Следующее занятие прошло лучше, и Блум даже немного приободрилась. Зельеология у профессора Палладиума показалась не такой сложной, как могло ожидаться. Вроде всё звучало понятно — ингредиенты, которые необходимо нарезать, смешивать в определённом порядке, следить за варкой и так далее. Почти как готовка, с которой Блум часто помогала маме на кухне — те же пропорции, та же последовательность, то же терпение. Но это было только теоретическое занятие, и неизвестно, как всё сложится на практике.       Палладиум вёл урок уверенно, спокойно, с той мягкой внутренней силой, которая заставляла студенток замереть и слушать. Он объяснял свойства трав, рассказывал о взаимодействии ингредиентов, предупреждал об опасных сочетаниях — и в его голосе не было и тени той прежней робости, которую Стелла помнила так хорошо. Теперь на его занятиях было непривычно тихо, и казалось, больше не получится заниматься своими делами, перешёптываться или играть в телефоны.       После двух полуторачасовых занятий настало время обеда, где девушки обменивались впечатлениями.       За преподавательским столом Кэллиан вновь сидел рядом с Палладиумом. Они не касались друг друга, не говорили громко, но что-то в их позах — в том, как эльф чуть наклонялся к тёмному магу, как их взгляды встречались на мгновение дольше, чем нужно, как пальцы почти касались, передавая солонку или хлеб, — выдавало нечто большее, чем «просто коллеги».       Кэллиан что-то тихо сказал — Палладиум смущённо улыбнулся той самой улыбкой, от которой, казалось, становилось светлее вокруг. Свет играл в его золотистых волосах, и он был таким красивым — величественным, благородным, — что у Кэллиана на мгновение перехватило дыхание.       — Смотрите, — прошептала Блум, кивая в сторону учительского стола. — Они…       — Друзья, — пожала плечами Муза, но её взгляд задержался на Кэллиане дольше, чем требовалось. — Очень близкие друзья.       Стелла ничего не сказала. Она смотрела на новое лицо Палладиума, на его уверенную осанку, на то, как он держится рядом с этим опасным, тёмным человеком. И думала о том, что лето изменило их обоих.       Внезапно из-за стола поднялась Фарагонда и, обведя взглядом зал, попросила минуточку внимания. Все взгляды присутствующих устремились к ней — даже самые рассеянные студентки оторвались от еды и замерли.       Директриса поздравила всех с началом учебного года с торжественной, но тёплой улыбкой, выразила надежды на плодотворную работу и новые достижения. А потом, сделав многозначительную паузу, заявила, что через несколько дней состоится ежегодный студенческий бал, традиционный праздник для укрепления дружбы между тремя школами Магикса. Будут приглашены специалисты из Красного Фонтана, а также ведьмы из Облачной Башни.       У Кэллиана от услышанной новости сжалась челюсть — так сильно, что свело скулы. Опять торжественные мероприятия, которые он терпеть не мог. В прошлые годы ему удавалось избегать всего этого — даже когда балы проводились в Облачной Башне, он находил предлог, отмазывался, прятался в своей комнате или в библиотеке. Но сейчас, кажется, ему не удастся отвертеться — мало ли что смогут натворить озлобленные ведьмы, особенно Трикс, затаившие обиду и жажду мести. Кэллиан надеялся, что эти трое не будут присутствовать. Но, зная их гордость и твердолобость, их желание показать, что им всё равно, что они выше этого, он был уверен: они наверняка заявятся как ни в чём не бывало.       Феи, напротив, восприняли данную новость с воодушевлением, начав оживлённо галдеть, обсуждать наряды и мальчиков. Кто-то уже строил планы, кто-то мечтал вслух, кто-то хвастался заранее купленным платьем. Некоторые возмущались, что будут и ведьмы — но это традиция, и ничего с этим не поделать.       После обеда наступила лекция Кэллиана — защита от проклятий, — на которую Блум направлялась с замиранием сердца, с тем самым предвкушением, которое бывает перед чем-то особенно важным.       Маг стоял у доски — в чёрном, высокий и холодный. От него явно исходила сила — тяжёлая, давящая, почти осязаемая. От того человека, что вчера помог ей два раза и сухо пошутил про контрольную, не осталось и следа. Сейчас перед аудиторией был профессор. Тёмный маг. Тот, кто знал о проклятиях больше, чем кто-либо в этом зале.       Его голос — низкий, глубокий, бархатный — заполнял аудиторию, проникал под кожу, заставлял замереть, вслушиваться, не смея двигаться. Не слушать его было невозможно. Все студентки сидели тише воды, ниже травы, и никто даже думать не смел о предстоящем бале или о сегодняшних сплетнях.       Блум сидела, затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не пропустить ни слова. Внемля речам Кэллиана о проклятиях, их видах — истощающих, искажающих, связывающих, поглощающих, — о способах защиты и распознавания, девушка всё больше убеждалась, что магический мир опаснее, чем кажется. Что здесь, за яркими фасадами и цветущими садами, скрывается тьма, готовая поглотить неосторожного.       Флоре было не по себе от мрачной, холодной подачи Кэллиана — даже несмотря на то, что она знала: он хороший человек, что помог им, что спас Блум. Его аура давила, его взгляд пронизывал, и казалось, что он видит всех насквозь, читает мысли, знает секреты.       Муза слушала тоже. Но смотрела она на него иначе. Не как на профессора, не как на спасителя, не как на опасного тёмного мага. Её взгляд, устремлённый на Кэллиана, был заворожённым, почти благоговейным.       Для всех фей сегодняшний день принёс что-то новое — об окружающем мире, о магии, о самих себе. И каждая унесёт с собой это осознание, этот урок.       

***

      Вечером Кэллиан пришёл в оранжерею.       Зайдя в знакомое помещение, что встретило его буйной цветущей зеленью — папоротники тянули свои ажурные листья к свету, ночные бутоны готовились раскрыться, в маленьком прудике сонно шевелились золотые рыбки, — он ощутил привычное, приятное тепло. Здесь чувствовалась безопасность, спокойствие, словно оранжерея была собственным миром, отдалённым от остального волшебным куполом. Их личный мир с Палладиумом, где можно было быть самим собой, не надевая масок, не играя ролей, не скрывая своих чувств.       Всё оставалось таким же, как маг привык, — плетёный диван, старый дубовый стол, заставленный горшками с редкими растениями, журчание фонтанчика в углу. Кроме одного…       — Кэллиан! А вот и ты! — с нескрываемой радостью в голосе произнёс появившийся из-за стеллажа Палладиум.       — А вот и я, — только и сказал он.       Эльф уже было собрался накинуться на мужчину с объятиями — порывисто, как раньше, — но что-то ему помешало это сделать. Атмосфера недосказанности, появившаяся между ними, никуда не исчезла. Она висела в воздухе, тонкая, едва заметная, но от того не менее ощутимая. Палладиум неловко опустил руки, отводя взгляд, и в этом жесте, растерянном и смущённом, было что-то до боли знакомое — и до боли новое.       Кэллиан не мог не заметить эту заминку, но ничего не сказал. В окружении остальных они вели себя абсолютно так же, как раньше — близко, но спокойно и ровно. Но когда оставались одни — что-то неуловимо менялось. Словно невидимая стена, которую оба пока не решались разрушить.       Эльф, прокашлявшись, пригласил Кэллиана на их излюбленный плетёный диванчик. Маг лишь коротко кивнул. Палладиум начал заваривать чай — привычные, отточенные движения: заварник, кипяток, щепотка мяты, ломтик лимона, — и мужчина, вальяжно расположившись, откинувшись на спинку, следил за каждым его движением, как хищник.       Он ловил любую деталь: как напрягаются мышцы под тканью рубашки, когда эльф тянется за чашками; как играют закатные блики в его медовых волосах, делая их почти огненными; как длинные пальцы, такие изящные, сжимают край блюдца. Кэллиан подмечал крепкость мышц, стать тела, прекрасные блестящие пряди — и не мог оторваться, не мог насытиться.       Палладиум не мог не заметить этот пристальный, прожигающий взгляд. Он чувствовал его кожей, каждой клеточкой своего существа. Под ним он ощущал небывалое волнение, от которого подкашивались ноги, становилось жарко, душно. Кровь прилила к щекам, шее, груди, и эльф чуть не пролил воду из заварника, но вовремя взял себя в руки, заставив пальцы не дрожать.       Спокойно. Это всего лишь Кэллиан…       Вот именно, Кэллиан, который буквально пожирает его взглядом, так откровенно, так неприкрыто, что кажется, будто с него срывают одежду, будто его рассматривают, оценивают, желают. Эльф ощущал себя каким-то музейным экспонатом — но в этом ощущении было что-то сладкое, томительное, почти болезненное. Тем не менее, тяжко сглотнув — в горле пересохло, — Палладиум постарался придать лицу совершенно непринуждённый вид, когда передавал чашку и блюдце Кэллиану. Руки не дрожали — он заставил их не дрожать.       Тот поблагодарил — коротко, кивнув.       Палладиум начал рассказывать, как прошёл его первый день — улыбался, говорил, что студентки стали послушнее, что никто не болтал, не хихикал, не игнорировал его объяснения. Кэллиан смотрел на него и думал, что этот новый облик… притягивает его всё больше и больше.       Не потому, что старый был хуже. А потому что это — Палладиум. И он постепенно привыкает. Привыкает к этим острым скулам, к этому открытому лбу, к этой благородной, аристократичной красоте. И с каждым взглядом, с каждым мгновением она кажется ему всё более естественной, всё более правильной.       — Студентки просто в восторге от тебя, — произнёс Кэллиан, и в его голосе, низком и ровном, не было ни капли лести. — Их взгляды невозможно не заметить.       Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, и добавил, совершенно серьёзно, хотя в уголках губ уже затаилась тень усмешки:       — Кажется, ты сместил меня с места самого привлекательного профессора Алфеи.       Алый румянец — густой, жаркий, почти пунцовый — разлился на щеках эльфа, залил шею, уши, спустился ниже, туда, где билось бешено колотящееся сердце. И это странным образом приносило удовлетворение тёмному магу. Нравилось видеть, как Палладиум смущается, как краснеет, как отводит взгляд, не в силах выносить этой игры.       Тем не менее эльф нашёл в себе силы парировать — голос его, дрогнувший, но твёрдый, прозвучал в тишине оранжереи:       — Скажешь тоже… Твоё законное место на пьедестале не отнимет никто.       Усмешка тронула губы Кэллиана — та самая, хищная, самодовольная, от которой у Палладиума внутри всё переворачивалось. Эльф глядел на эту расслабленную позу — одну ногу, закинутую на другую, мощные предплечья с закатанными до локтей рукавами, открывающими сильные, жилистые руки, шею и ключицы, виднеющиеся через расстегнутый воротник рубашки, — и словил себя на мысли, что хочет целовать эти губы — жадно, сильно, до хрипа, до стона. Хочет впиваться в мощную шею, оставлять следы, хочет расстегнуть эту рубашку, неприлично туго обтягивающую грудные мышцы — пуговицу за пуговицей, хочет…       Палладиум прикусил губу от внезапно возникших образов, ярких, сочных, пульсирующих. И когда он только успел стать таким? Таким голодным, таким нетерпеливым, таким жадным? Он попытался отогнать непрошенные мысли — не получилось. Они въелись в сознание, не желая отпускать.       Поэтому он спросил, стараясь перевести дух, унять бешеный стук сердца:       — Как прошёл твой день? И как вчерашняя поездка в Магикс?       Кэллиан при мысли о вчерашнем потемнел лицом — тени залегли под глазами, губы сжались в тонкую линию.       — Сегодня всё как обычно, — ответил он. — А вот вчера…       Мужчина рассказал ему всё — не утаивая деталей. О том, как потерялась Блум, как он нашёл её в тёмном переулке, как Трикс напали на фей, как им пришлось сражаться. О замороженной девушке, о том, как он отражал атаки, не нападая в ответ, лишь защищаясь.       Палладиум слушал, и его лицо всё больше бледнело. Когда Кэллиан закончил, эльф тихо ахнул, забыв о всех непристойностях, о жарких образах, что только что терзали его воображение.       — Эти ведьмы… Это уже переходит все границы! — воскликнул он, сжимая кулаки. — Может, стоит рассказать Гриффин? Пусть знает, что её студентки творят в свободное время.       Кэллиан хмыкнул — коротко, безрадостно.       — Ябедничать, как в детском саду? — он покачал головой. — Нет. Я не буду писать директрисе.       — Но почему? — Палладиум не понимал.       — Потому что, несмотря ни на что, эти ведьмы талантливы, — ответил Кэллиан, и его тон, бесстрастный и размеренный, прозвучал как констатация факта. — Да, они озлоблены, да, они совершают ошибки. Но они — лучшие ученицы Облачной Башни. И доносить на них… это ниже моего достоинства. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — К тому же, теперь мы находимся в разных школах. Феи и ведьмы не будут пересекаться так часто. Если Трикс снова появятся рядом — я буду начеку. Но лезть в их дела, провоцировать конфликт с Гриффин… не вижу смысла.       — Как знаешь… — с сомнением протянул Палладиум, но в его голосе слышалось неодобрение.       Они говорили ещё немного — о пустяках, о планах на завтра, о студентках, которые уже успели проявить себя. Эльф поделился рассказом о новом волшебном цветке, который расцвёл в оранжерее сегодня утром — редкий экземпляр, привезённый с Линфеи, с лепестками цвета полуночи и серебристой пыльцой. Кэллиан всё так же внимательно слушал и наблюдал — за каждым жестом, за каждым движением, за каждым вздохом.       Когда за окном сгустился поздний вечер — закатные лучи погасли, уступив место лиловой, почти чёрной тьме, — темы для разговора начали иссякать. Каждая фраза повисала в воздухе неловко, натянуто. Кэллиану, казалось, всё было нипочём — он сидел спокойно, расслабленно, попивая давно остывший чай. Но он прекрасно замечал состояние эльфа — его нервозность, его сбивчивое дыхание, его взгляды, то и дело скользящие по его телу и тут же отскакивающие в сторону.       И, не желая мучить Палладиума дальше, Кэллиан поднялся, коротко, пожелал спокойной ночи и вышел. Эти слова прозвучали как лёгкое, почти невесомое касание, которое обещает всё и не даёт ничего. Дверь за ним закрылась с тихим, едва слышным щелчком.       А Палладиум остался сидеть на плетёном диване, глядя на пустое место рядом, где ещё минуту назад сидел тот, кого он хотел до боли, до ломки, до дрожи в пальцах. Вокруг ещё витал его запах — терпкий, чуть горьковатый, такой родной, оставив лишь призрачное воспоминание.       Самое желанное находилось прямо перед глазами. Весь вечер — рядом. Так близко, что можно было протянуть руку и коснуться. И эльф смотрел — и не мог насмотреться. Смотрел на эти губы, которые так и хотелось поцеловать. На эту шею, где бился пульс — ровный, спокойный, такой живой. На эти руки, сильные, мускулистые, которые могли бы прижать его к себе так, что мир перестал бы существовать.       Палладиум зажмурился, сжимая подлокотники дивана так, что побелели костяшки. Жар разливался по телу, концентрируясь где-то внизу живота тягучим, ноющим томлением.       Болезненная жажда, которая накапливалась с каждым днём, с каждой минутой, с каждым случайным прикосновением, требовала выхода. Она пульсировала в венах, стучала в висках, не давала дышать. Но пока — только смотреть. Только ждать. Только надеяться, что скоро Кэллиан перестанет видеть в нём незнакомца и позволит себе то, что уже давно принадлежит им обоим.       

***

      Этим же вечером в комнате Стелла вместе с Блум и Флорой сидела в их спальне — уютной, светлой, с большими окнами, выходящими во двор, — когда рыжая фея всё ещё пыталась заставить цвет своих волос измениться. Она сидела перед зеркалом, водила руками по прядям, шептала заклинания, которые выучила сегодня на уроке — и ничего не происходило. Волосы оставались рыжими, словно смеялись над её стараниями.       У неё вновь ничего не получилось, и Блум расстроилась — по-настоящему, глубоко, до слёз. Ком подкатил к горлу, глаза защипало.       — Ничего не выходит, — прошептала она, опуская руки. — Я чувствую себя… не знаю… неудачницей. Все вокруг умеют колдовать, а я даже волосы не могу покрасить.       Флора, сидевшая на кровати с книгой о растениях, отложила её и подошла к подруге.       — Это только первый день, — мягко сказала она, положив руку на плечо Блум. — Ты не можешь знать всё сразу. Никто не может.       — Флора права, — добавила Стелла, отрываясь от зеркала. — Всё наладится. Дай себе время.       Она помолчала, а потом, чтобы сменить тему и отвлечь Блум от грустных мыслей, спросила:       — Кстати, что вы наденете на бал?       Флора оживилась — её глаза засияли. Она подошла к шкафу, открыла дверцу и достала нежно-розовое платье, со струящейся юбкой, похожей на лепестки розы.       — Это моё любимое, — сказала она, прижимая его к себе. — Мама подарила.       Стелла одобрительно кивнула. Блум при вопросе о её наряде стушевалась, поникла ещё больше, втянула голову в плечи.       — У меня… у меня нет платья, — призналась она тихо, почти неслышно. — Я даже не думала, что здесь будут балы. На Земле в школах такое не устраивают.       Стелла нахмурилась, а потом её лицо озарилось решимостью.       — Завтра после занятий едем в Магикс, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Выберем тебе платье.       Блум заволновалась ещё больше — она понятия не имела, что тут с ценами, но что-то подсказывало ей, что всё не очень.       Спать девушка ложилась в тревогах о будущем — получится ли у неё колдовать, как у всех, станет ли она хорошей феей? Или здесь ей не место, и всё это ошибка? Кто знал…       

***

      После разговора с Палладиумом Кэллиан решил проветриться на одном из общих балконов.       Тёмные коридоры Алфеи, залитые лунным светом — серебристым, призрачным, — казались ему более привлекательными, чем днём, когда солнце безжалостно заливало каждый уголок. Сейчас, в этой тишине, в этом полумраке, где тени сгущались в углах, а луна отбрасывала на пол причудливые, колеблющиеся узоры, он чувствовал себя почти как дома. Это слегка напомнило ему мрачную торжественность Облачной Башни.       Когда маг вышел на общий балкон, он заметил незнакомую фигуру, сидящую прямо на ограждении. Женщина — невысокая, полноватая, с длинными белокурыми волосами, которые мягкими, крупными волнами рассыпались по плечам, переливаясь в лунном сиянии, — держала в руках большую чашку с дымящимся чаем и мечтательно смотрела куда-то вдаль — на небо, на звёзды, сквозь саму реальность.       — Не боитесь упасть? — вырвалось у Кэллиана.       Услышав его голос, женщина обернулась и, увидев мага, широко улыбнулась — искренне, без тени той настороженности, с которой его обычно встречали другие.       — Как повезло, что феи умеют летать, не правда ли? — ответила она, и в её голосе, высоком, чуть хрипловатом, слышались нотки неподдельного, почти детского озорства. — А вы, наверное, новый профессор? Тот самый, из Облачной Башни?       — Всё верно, — Кэллиан подошёл ближе, останавливаясь в шаге от перил. — Кэллиан Осборн. А с вами мы, кажется, ещё не знакомы…       — Естественно, — усмехнулась женщина, — потому что в то время, когда вы преподавали в Алфее, я занималась тем же самым в школе для ведьм. По обмену, знаете ли.       В глазах Кэллиана вспыхнули искорки удивления. Точно. А он ведь совсем забыл, что в Облачную Башню тоже отправляли профессора по обмену. И даже не задумывался об этом потом — кто это вообще был, как выглядел, и где он сейчас.       — Астралия Селеста Блэквуд, профессор астрономии и космологии, — представилась она, легко кивнув. — Но это слишком торжественно для повседневной жизни, не находите? Поэтому можно просто Селеста.       — Очень приятно, — Кэллиан чуть склонил голову. — Довольно странно, что мы не встретились на линейке и в обеденном зале.       — А меня не было на линейке, — Селеста отхлебнула чай, задумчиво глядя на звёзды. — Вчера на Солярии был редкий звездопад, пришлось наблюдать. Ночь там, день здесь — вот и пропустила всё торжество. Вернулась только сегодня. Но, знаете, я не жалею. Звёзды не терпят спешки.       Кэллиан слегка приподнял бровь. Не каждый день встретишь профессора, который пропускает начало учебного года ради астрономических наблюдений.       Селеста, словно вспомнив о чём-то важном, щёлкнула пальцами — и из воздуха материализовался небольшой контейнер. Она открыла его, достала завёрнутый в салфетку пирожок — румяный, ещё тёплый — и протянула Кэллиану.       — Угощайтесь. Выглядите так, будто вам не помешало бы немного сладкого.       Кэллиан с сомнением посмотрел на угощение, но, к своему удивлению, принял его. Откусил кусочек. Вкусно. Не приторно, с лёгкой кислинкой.       Он произнёс прямо, глядя ей в глаза — тёмными, непроницаемыми глазами, в которых отражался лунный свет:       — Обычно меня… сторонятся.       Селеста откусила кусочек от своего пирожка, задумчиво жуя, а потом ответила, глядя на него с той же открытой, мечтательной улыбкой:       — А знаете, профессор… я всю жизнь смотрю на звёзды. На холодные, далёкие, что светят нам через миллиарды миль. Другие боятся темноты. Думают, что космос — это пустота. А я вижу в нём глубину. Бесконечную, полную тайн и красоты.       Она помолчала, и её взгляд стал чуть отстранённым — устремлённым куда-то внутрь себя, в те самые глубины, о которых говорила.       — Вы напоминаете мне космос. Кажется таким же опасным для тех, кто не привык смотреть в бездну. Но внутри вас — своя вселенная. И мне, как астроному, было бы очень интересно её узнать.       Кэллиан замер. Впервые его сравнивали не с монстром, не с исчадием ада, не с порождением тьмы… а со звёздами. С чем-то бесконечным, прекрасным и загадочным. С чем-то, что он сам всегда любил — космос, бездна, ночь. В груди разлилось странное, тёплое чувство — то самое, которое он начинал узнавать.       — Спасибо, — тихо сказал он, и это короткое слово вместило больше, чем любые длинные речи.       Селеста лишь улыбнулась в ответ и, отхлебнув чай, вновь уставилась наверх, где над верхушками деревьев мерцало осеннее небо, усыпанное мириадами звёзд. А Кэллиан остался стоять рядом, чувствуя, что эта ночь — начало чего-то нового, тёплого и, возможно, даже дружеского. Того, чего у него никогда не было.       

***

      Наступил следующий день. Занятия оказались легче, чем вчера, и Блум смогла с облегчением выдохнуть — природная магия с Палладиумом, история магии с Дю Фор, а также урок по физической культуре. Фея удивилась, что здесь было и такое, но, признаться, обрадовалась. На этом занятии они занимались в основном танцами и гимнастикой — развивали грацию, пластику, учились владеть телом так же умело, как и магией. Хотя бы здесь она смогла почувствовать себя нормальной — с физической подготовкой у Блум никогда не было проблем, в отличие от многих девушек-первокурсниц, что предпочитали в основном летать, игнорируя ходьбу.       После занятий, как и договаривались, они со Стеллой и Флорой отправились в Магикс, чтобы найти платье для Блум. Пройдя несколько магазинов и перебрав кучу вариантов — воздушных, струящихся, коротких, длинных, с кружевом и без, — девушки наконец нашли идеальное.       Длинное облегающее платье холодного небесно-голубого цвета. С тёмно-синими акцентами по бокам и верху, а также оригинальным вырезом в области талии, открывающим кожу. Браслеты того же сапфирового оттенка, что переливались при каждом движении, завершали образ, создавая целостную, гармоничную картину. Наряд отлично подчёркивал силуэт Блум и эффектно контрастировал с её яркими, огненно-рыжими волосами, поэтому всем троим очень понравилось. Но когда фея увидела цену, то сразу поникла — как она и думала, здесь всё слишком дорогое. Ей не по карману.       — Я не уверена, что смогу себе позволить… — начала она, сжимая в руках ткань, но Стелла перебила её:       — Я заплачу.       — Ты что, Стелла! — Блум даже отступила на шаг, словно её ударили. — Я не могу это принять… Это слишком…       — Это будет моим «прости», — твёрдо сказала принцесса, и в её голосе, обычно капризном и требовательном, сейчас звучала неподдельная искренность. — За ту глупую идею с чужим именем. За то, что ты чуть не пострадала из-за меня. Пожалуйста.       В её глазах было столько настоящего раскаяния — без тени привычной надменности, без капризной требовательности, без той королевской холодности, что иногда проскальзывала, — что Блум не смогла отказать.       — Хорошо, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Спасибо.       Стелла просияла и обняла её — крепко, по-дружески, по-настоящему. У Флоры заблестели глаза от увиденного — такие тёплые, такие искренние отношения. Ничто иное, как сама Судьба связала их.       — А теперь нужно срочно возвращаться в школу! — воскликнула фея растений, бросив взгляд на часы. — Не хочу опоздать, ещё нужно помогать украшать зал!       

***

      Девушки успели вовремя. В Алфее уже шла активная подготовка к предстоящему балу, назначенному на субботу. Фарагонда, как всегда деятельная и полная энтузиазма, поручила ученицам и профессорам заняться украшением. Кэллиан, к своему глубокому внутреннему неудовольствию, узнал, что его и ещё нескольких студенток назначили ответственными за музыку.       Когда он оказался в Главном Зале, там уже было довольно многолюдно. Девушки вовсю занимались организационными моментами — кто-то развешивал гирлянды, кто-то расставлял стулья, кто-то колдовал над освещением. Также там находилась и Дю Фор, которая отвечала за внешний вид и украшение зала. Она командовала девушками, которые с помощью магии создавали различные декорации — воздушные арки из живых цветов, мерцающие драпировки на стенах, хрустальные люстры, парящие под потолком. Флора оказалась в их числе, оживлённо споря с другими феями о том, какие бутоны лучше подойдут для центральной композиции.       Блум, не зная, что ей делать, и вновь ощущая себя самозванкой — все вокруг колдовали, а она даже простейшее заклинание не могла исполнить, — решилась помочь хотя бы руками. Всё-таки художественный вкус у неё всегда имелся.       Стелла, напротив, считала себя выше всего этого — тратить свободное время на украшение зала? Они и так слишком много учатся! Если и готовиться к балу, то только принимая особые ванны, нанося специальные маски для лица и занимаясь другими, не менее важными процедурами красоты. Поэтому девушка с чистой совестью отправилась к себе в комнату — настраиваться на торжество основательно и, как она выразилась, «достигать совершенства».       Кэллиан не мог не услышать прекрасную мелодию флейты, что окутала его, словно волшебство, как только он вошёл в помещение. Звуки — чистые, прозрачные, переливающиеся — текли из одного инструмента, заставляя замереть. Мужчина сразу же обнаружил источник звука — на флейте играла его ученица Муза, которую он уже успел запомнить.       — Какая замечательная мелодия, — произнёс он, подходя ближе, и в его низком, глубоком голосе звучало искреннее восхищение. — Столь чистые, певучие ноты… Будто сам ветер играет с инструментом. Удивительная прозрачность звука — ничего лишнего, только сама суть. Вы чувствуете инструмент, мисс Муза. Это большая редкость.       Муза, сидевшая спиной, вздрогнула от его голоса. Она обернулась и, осознав, кто перед ней, залилась густым, пунцовым румянцем — от скул до самых корней волос.       — Спасибо, профессор! — выдохнула она, опуская флейту. — Вы… вы разбираетесь в музыке?       — Конечно, — Кэллиан чуть усмехнулся — не зло, скорее с лёгкой иронией. — Иначе бы меня не назначили ответственным за всё это.       Муза неловко хихикнула — кажется, она задала совершенно дурацкий вопрос, но похвала Кэллиана выбила её из колеи. Она не ожидала, что этот мрачный, опасный человек, от которого веяло холодом и тьмой, способен на такие тёплые, искренние слова.       — Я всегда мечтал научиться играть на флейте, — с каплей какой-то мечтательности, редкой, почти неуловимой, продолжил маг. — Столь изысканный инструмент… Который требует филигранности, тончайшего слуха и особого дыхания. В нём нет места грубой силе — только нежность. Только умение быть лёгким. Я всегда восхищался теми, кто на нём играет.       — Если хотите, я могу вас научить! — не подумав, выпалила Муза, а потом поняла, что ляпнула. Щёки обдало жаром — ещё сильнее, чем прежде, — и она постыдно отвела взгляд, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Извините… Забудьте…       — Правда? — Кэллиан приподнял бровь, и в его голосе зазвучала доля усмешки — тёплой, почти живой. — Очень жаль… А я был бы не против поучиться у столь талантливой музыкантки.       От осознания того, что всё-таки она не выставила себя наивной дурочкой перед профессором, Муза облегчённо выдохнула — так глубоко, словно до этого не дышала.       — В таком случае я готова! — с ноткой какого-то озорства, почти кокетства, сказала фея. — Только вот… сами понимаете, услуги столь ценного специалиста не могут быть безвозмездными, не так ли?       Мужчина хмыкнул — коротко, но в этом звуке не было обиды, скорее забава.       — Сами предложили, а теперь требуете что-то взамен? — произнёс он нарочито медленно, растягивая слова. — Искать во всём выгоду — как-то это по-ведьмински, не находите?       Всё лукавство вмиг ушло с лица Музы. Она побледнела под этим тяжёлым, пронзительным взглядом, с трудом сглатывая ком, застрявший в горле.       — Я… Я… Не это имела в виду! — выдохнула она, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в пятки.       — Расслабьтесь, — непринуждённо бросил маг, и от этого слова у феи словно камень упал с души. — Я всё прекрасно понимаю. И так уж и быть, взамен научу вас парочке полезных заклинаний. Но займёмся этим уже после всех торжественных мероприятий, хорошо?       Девушка, казалось, сначала не поверила в услышанное — широко распахнула глаза, замерла, не дыша, — а потом, осознав, обрадовалась так сильно, что лицо её осветила счастливая, почти детская улыбка до ушей. У неё будут индивидуальные занятия с профессором Кэллианом? И не только он будет её обучать, но и она его? Звучало как сон. Как несбыточная, невероятная мечта. Муза судорожно закивала — она была согласна на всё что угодно.       Тёмный маг не понял, от чего такая бурная реакция, но решил не придавать этому значения и занялся наконец организационными моментами.       Кроме Музы в его подчинении оказалась также и Каджила, фея ритма со второго курса, с которой маг уже был знаком с прошлого года. Втроём они обсуждали плейлист: подбирали композиции для разных частей вечера — торжественное открытие, медленные танцы, более активная часть, финал. Слегка спорили о темпе, о настроении, о том, какая музыка лучше подойдёт для начала, а какая — для кульминации.       Кэллиан также собирался сыграть на фортепиано — об этом его лично попросила Фарагонда. Он ничего не имел против данной просьбы — если уж перед надменными аристократами и самим королём эльфов сыграл, то перед студентами и профессорами подавно сможет. Выступление мужчины включили в программу вечера — как особый, торжественный номер.       Когда дело дошло до настройки оборудования — колонок, микрофонов, магических усилителей звука, — подошла и Текна, которая помогала с подключением, регулировкой и устранением неполадок. Она быстро, деловито, без лишних слов, настроила всю аппаратуру, а также помогла с освещением и проводкой, за что Кэллиан мысленно поблагодарил её педантичность.       

***

      Закончили они уже вечером, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотистые тона.       Кэллиана, признаться честно, все эти мероприятия утомили — слишком много внимания, ответственности, слишком много людей. Гул голосов, мельтешение, необходимость принимать решения, общаться, договариваться — это высасывало силы, оставляя после себя гнетущую, тягучую усталость. Поэтому он желал побыть один.       Мужчина даже решил не отправляться на ужин вместе со всеми — не хотелось сидеть в общем зале, ловить на себе взгляды, отвечать на вопросы, поддерживать светскую беседу. Вместо этого он зашёл на кухню к маэстро Сфоклии, попросил у него порцию еды с собой и ушёл в свою комнату.       Даже сил отправляться в оранжерею не осталось — он знал, что Палладиум, вероятно, будет ждать его там, но не мог заставить себя идти. Поэтому он решил, что отправит эльфу записку. После ужина, съеденного в одиночестве за письменным столом, он направился в душ — смыть всё напряжение дня, всю эту усталость, что въелась в кожу.       Палладиум, находившийся в это время в Обеденном Зале, не обнаружив Кэллиана, заволновался. Сегодня они вообще почти не виделись — только за завтраком и обедом, во время которых тёмный маг был каким-то отстранённым и задумчивым. А вдруг что-то случилось? Или он заболел? А если ему нужна помощь? Лучше Палладиум сходит к нему и проверит — на всякий случай. Просто чтобы успокоиться.       Эльф быстро добрался до комнаты Кэллиана — по коридорам, которые уже начали тонуть в вечернем полумраке, — и нерешительно постучал в дверь.       Ответа не последовало.       На замок было наложено особое заклинание, не позволяющее входить незваным гостям. Палладиум дёрнул ручку. Дверь с лёгкостью открылась. От данного факта в его груди разлилось привычное, тёплое чувство — для него всегда было открыто. Кэллиан не запирался от него, не ставил барьеров, не отгораживался. И это доверие, такое простое и такое огромное, согревало.       Оглядев гостиную и не обнаружив её хозяина, эльф позвал:       — Кэллиан? Ты здесь?       Тишина. Только лёгкий, едва уловимый шум воды из-за закрытой двери ванной.       Палладиум уже было собирался уходить — не хотелось мешать, нарушать покой, — как дверь, ведущая в ванную, открылась, и из неё вышел Кэллиан.       Эльф вмиг потерял дар речи. Все мысли, всё, что он собирался сказать, все слова, которые вертелись на языке, вылетели из головы мгновенно.       Тёмный маг был обнажён. Волосы, мокрые, тяжёлые, распущены — густой, шелковистой гривой спускались до самой поясницы, прилипая к плечам, груди, спине. И только одно полотенце на бёдрах спасало ситуацию — или, напротив, делало её только хуже. Горячая вода стекала по мощному, рельефному телу мужчины, и в этих каплях, что медленно скользили по коже, каждый мускул, каждая линия выглядели такими соблазнительными, такими желанными, что у Палладиума перехватило дыхание.       Он давно мечтал увидеть Кэллиана целиком — с тех пор, как получил то самое случайное фото, которое до сих пор тайно рассматривал по вечерам, когда никто не видел. Но чтобы так резко, так неожиданно, так откровенно… Реальность оказалась в сто раз лучше, чем любые, даже самые смелые, самые развратные фантазии.       Крепкие, стальные мышцы, идеально очерченные, перекатывались под кожей при каждом движении. Рельефный пресс, мощные грудные мышцы, широкие, развёрнутые плечи. Несколько старых шрамов тянулись по груди и бокам, придавая Кэллиану ещё более опасный, притягательный вид. По ним эльфу тут же захотелось провести языком — медленно, со вкусом, ощущая каждый сантиметр этой бледной, белой кожи, каждый рубец, каждое неровное место.       Жар затопил каждую клеточку тела, концентрируясь внизу живота тягучим, ноющим, почти болезненным томлением. Палладиум откровенно пялился — взгляд его скользил по обнажённому телу, задерживаясь, не в силах оторваться. И было бы правильнее, вежливее отвести взгляд, но он не мог. Не мог, особенно теперь, когда желание росло с каждым днём, с каждой минутой, заполняя все мысли, все сны, все фантазии.       Кэллиан, если и удивился приходу эльфа, то всего лишь каплю — бровью повёл, не более. Он безусловно желал отдохнуть, побыть один, ни с кем не разговаривать, но вид того, как Палладиум, не скрываясь, пожирает его взглядом — жадно, голодно, почти неприлично, — действовал странным и донельзя приятным образом.       — Палладиум? Что-то случилось? — спросил Кэллиан ровным, совершенно бесстрастным голосом, хотя внутри, глубоко в груди, начинало зарождаться что-то новое — пока ещё слабое, но уже пульсирующее.       Эльф, услышав его, словно очнулся. Он прислонился к двери, завёл руки за спину — чтобы не дрожали, чтобы не выдали его состояния, — и заставил себя — с таким трудом, с таким неимоверным усилием, но заставил — отвести взгляд.       — Ты не пришёл на ужин, — ответил он, и голос его был робким, срывающимся, почти неслышным. — Вот я и забеспокоился…       Он смотрел то на стену, то на стол, то на картины, висящие на стенах, — куда угодно, лишь бы не на это полотенце, держащееся лишь на честном слове, готовое, казалось, упасть от любого неловкого движения.       — Я собирался тебе отправить записку, что не приду, — Кэллиан не двигался, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него сверху вниз. — Но ты меня опередил. Извини, слишком устал за сегодня.       Вот оно что. Кэллиан просто устал и захотел провести время в одиночестве, а Палладиум, только от того, что он не пришёл на ужин, сразу же побежал искать, беспокоиться. Как глупо. Как стыдно. Это была настоящая зависимость, с которой эльф не мог ничего поделать, и которая, кажется, становилась лишь сильнее с каждым днём, с каждой минутой разлуки.       Румянец предательски залил щёки — жаркий, густой, почти что багряный, выдавая его с головой.       — Понял… — лишь сумел выдавить он. — Извини, что побеспокоил…       Он уже повернулся, чтобы уйти — сделать шаг, второй, третий, раствориться в коридоре, — как внезапно был остановлен чужой рукой, что оперлась на дверь рядом с его лицом, преграждая выход. И как только Кэллиан сумел оказаться рядом так быстро?       — Куда ты так торопишься? — раздалось горячее дыхание возле самого уха, опаляя кожу, заставляя всё внутри перевернуться, сжаться, замереть. — Раз уже пришёл, оставайся.       Палладиум прикусил губу — так сильно, что почувствовал привкус железа. Он явно ощущал жар этого разгорячённого тела — пара сантиметров, и он уткнётся спиной в эту мощную, обнажённую грудь, почувствует каждый мускул, каждую линию. Эльф не знал, чего хотел больше — сделать это, прижаться, вжаться, ощутить чужую кожу своей, либо сбежать отсюда как можно дальше, пока не поздно.       — Повернись, — лишь сказал Кэллиан, и от этого короткого слова, произнесённого тихо, но с такой приказной, непререкаемой интонацией, по коже побежали мурашки.       Палладиум не смог не подчиниться. Он повернулся — медленно, словно во сне, — и оказался лицом к лицу с тёмным магом. Они встретились взглядами — робкий, смущённый, и пристальный, обжигающий.       — Что это с тобой? — спросил Кэллиан, и в его низком, глубоком голосе прозвучала едва уловимая, почти неуловимая усмешка. — Ты весь красный.       Что за игру он устроил? Палладиум чувствовал словно его дразнят, изводят, не давая ни приблизиться, ни убежать.       — Как будто сам не знаешь, — ответил эльф, и его голос, уже более уверенный, но всё ещё дрожащий, прозвучал почти вызывающе. — Просто не ожидал, что застану тебя в таком виде.       — Мне одеться? — Кэллиан склонил голову набок, и в этом жесте, в этой позе, в том, как он смотрел на Палладиума сверху вниз, было что-то хищное, почти кошачье.       «Нет! Нет!» — молясь про себя, думал эльф, чувствуя, как желание затапливает остатки разума. Но вслух раздалось лишь потерянное, вымученное:       — Да…       Кэллиан хмыкнул. Он читал его как открытую книгу, видел каждую эмоцию, каждую дрожь, каждую пульсирующую венку на шее. Но тем не менее пока не собирался ничего предпринимать. Маг убрал руку, освобождая проход, и из груди Палладиума, более не заточенного в ловушку мощного тела, раздался вздох — то ли разочарования, то ли облегчения.       — Тогда присаживайся, — бросил Кэллиан и скрылся в спальне.       Растерянность, нерешительность и даже опустошённость напали на эльфа. Губы плотно сжались, тело наполнилось тяжестью, словно свинец разлился по венам. Он рухнул на диван — обессиленно, безвольно. Зачем всё это? Для чего все эти игры, эти взгляды, эти прикосновения? Хотелось уйти, сбежать, лишь бы не соблазняться тем, что казалось столь близким — на расстоянии вытянутой руки, — и одновременно таким далёким, недосягаемым.       Палладиум терпелив. Он уважает желания Кэллиана, его личные границы, его право на пространство. Но когда перед глазами постоянно маячит столь желанное, да ещё в таком откровенном, вызывающем виде, даже его выдержка, его железное самообладание способны дать трещину.       Тёмный маг вернулся, накинув тёмный халат — небрежно, нараспашку, не завязывая пояс. Эльф подумал, что стало не особо скромнее. Тёмная, мягкая ткань контрастировала с бледной, почти белой кожей, разрезанная спереди, она соблазнительно открывала мощные ноги при каждом шаге, а сквозь широко распахнутый ворот притягивали взгляд перекатывающиеся мышцы груди, влажные от не до конца вытертой воды. Весь облик Кэллиана, его распущенные, всё ещё мокрые волосы, этот небрежно накинутый халат — от всего веяло одновременно уютом, домашним теплом и какой-то первобытной, животной сексуальностью, как бы парадоксально это ни звучало. Сочетание, от которого кружилась голова.       Мужчина уселся рядом — так близко, что эльф ощутил жар его тела, запах геля для душа, свежий, и собственный, терпкий, такой родной. Палладиум судорожно вздохнул — воздух застрял в лёгких, не желая выходить.       Кэллиан облокотился щекой на ладонь, поставив локоть на подлокотник, и склонил голову — томно, грациозно, как хищник, прилёгший отдохнуть. В этой расслабленной позе было что-то завораживающе-опасное, от чего по телу пробегала дрожь. И взглянул на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, который начал преследовать Палладиума уже во снах. Тем самым, от которого хотелось одновременно спрятаться и раздеться догола.       — Как твой день? — спросил Кэллиан, и его голос, низкий и вкрадчивый, разлился по комнате, как тёплый мёд.       — Н-нормально… — выдавил эльф, чувствуя, как язык заплетается.       В этот раз он был немногословен — лишь кратко, отрывисто пересказал события, опуская детали, не вдаваясь в подробности. И тёмный маг не мог не отметить данный факт — как напряжены его плечи, как сбивчиво дыхание, как побелели пальцы, сжимающие край жилета. Он тоже бегло упомянул, что сегодня произошло — подготовка к балу, настройка оборудования, — и на этом напряжение вновь повисло в воздухе, плотное, почти осязаемое, давящее.       Эльф, больше не в силах выдерживать этого давления — этого взгляда, этой близости, этого запаха, — вскочил, слишком резко, слишком нервно, восклицая:       — Я, наверное, пойду…       — Как пожелаешь… — Кэллиан даже не пошевелился. Сидел в той же расслабленной позе, смотрел тем же пристальным взглядом.       Невнятно пробормотав что-то вроде «спокойной ночи», Палладиум выбежал из помещения — слишком резво, почти в панике, спотыкаясь о собственные ноги.       Только когда комната Кэллиана скрылась за поворотом коридора, он прислонился к стене — спиной к холодному камню, — закрыл глаза и задал себе вопрос: «Что это было?»       Ответа не находилось. Он всё ещё не знал, что происходит между ними сейчас. Кэллиан был непроницаем — он позволял приближаться, но не пускал внутрь до конца. Он был рядом, но казался таким далёким.       А тело жаждало чужого тепла и прикосновений так сильно, что становилось невыносимо. Внизу всё ныло, пульсировало, требуя разрядки.       Чтобы отвлечься, Палладиум направился в оранжерею — туда, где всегда находил покой, где можно было забыться, потерять счёт времени, раствориться в зелени и тишине. Роясь в земле, ухаживая за растениями, пересаживая, поливая, подрезая, он обычно успокаивался, возвращал себе равновесие. В этот раз не получалось.       Мысли то и дело возвращались к Кэллиану — к его до невозможности горячему, сексуальному телу, что он узрел сегодня, к этим каплям воды, стекающим по стальным мышцам, к этому полотенцу, так низко сидящему на бёдрах, к этому халату, открывающему всё, что должно было быть скрыто. И болезненные в своей яркости, почти осязаемые фантазии заполняли голову всё больше и больше, не оставляя места ни для чего другого.       Он представлял, как проводит языком по этой коже — медленно, со вкусом, ощущая каждую неровность, каждый миллиметр. Как сжимает в ладонях эти стальные мышцы, чувствуя их силу, их мощь. Как Кэллиан, наконец, перестаёт сдерживаться и берёт то, что ему принадлежит.       Когда же это уже прекратится? — с тяжестью на сердце и жгучим напряжением в штанах думал Палладиум, остервенело поливая очередную грядку, не замечая, что вода уже льётся через край.       Ничего не прекращалось. И он знал, что не прекратится. Не сегодня. Может быть, не завтра. Но он умел ждать.