Симфония разорванных струн

      Август догорал в лучах солнца, что постепенно становилось менее жарким, — день за днём, час за часом, словно сама природа, устав от летнего зноя, готовилась к долгожданной передышке. Все эти две недели Кэллиан провёл в отеле Магикса в одиночестве — в тихом, неприметном номере, где его никто не тревожил, где можно было, наконец, выдохнуть и собраться с мыслями. Осознавая, что у них с Палладиумом впереди целая вечность мира — не дни, не недели, а годы, десятилетия, быть может, — он успокоился в своём желании встретиться как можно скорее. Та спешка, та лихорадочная нетерпеливость, что толкала его вперёд в первые дни разлуки, утихла, сменившись тихим, томительным ожиданием.       Тем более маг хотел сделать ему сюрприз — явиться в Алфею на торжество в честь начала нового учебного года, когда эльф меньше всего этого ожидал. Поэтому он занимался своими делами — тренировками, восстанавливая физическую форму после недавних передряг, творчеством, находя отдушину в живописи и музыке, а также подготовкой к новому учебному году, изучая программы и составляя конспекты будущих лекций. Они переписывались с Фарагондой, обсуждая учебный план и все тонкости должностных обязанностей Кэллиана — часы работы, факультативы, методические пособия. Так что время пролетало незаметно, словно кружащие песчинки в бешеном, искрящемся вихре песочных часов, и осень подкралась незаметно — почти неслышно под покровом ещё тёплых, золотистых дней.       Мужчина знал, что Палладиум прибыл в Алфею за пару дней до начала учебного года, чтобы всё подготовить — заняться сортировкой и расположением ингредиентов, подаренных ему Кэллианом, в восстановленной лаборатории. Той самой, что сгорела по глупости Стеллы. Но за лето её уже отстроили заново — благодаря щедрым средствам отца Стеллы, короля Солярии. Также эльф изучал комнату симуляции и уже пробовал запускать её, разбирался в тонкостях управления, привыкал к новому, непривычному интерфейсу.       Он счастливо писал в сообщениях, что у него всё получается, и Кэллиану ничего не оставалось, как порадоваться за него, ощущая небывалую гордость. Он не был удивлён — ведь Палладиум был столь способным, усердным и трудолюбивым как никто другой, и его усилия приносили закономерные плоды. Сам бы тёмный маг никогда не смог разобраться в таком сложном оборудовании — он с компьютером и телефоном порой плохо ладил, путался в настройках, злился на зависания. Особенно если вспомнить ту самую фотографию, что Кэллиан случайно отправил Палладиуму на тогда, на планете Расслабления, в нелепой, вызывающей тунике. Стыд да и только.       Эльф также знакомился с новой системой библиотечного поиска и показывал всё коллегам — с увлечённостью, с горящими глазами, с той самой детской радостью от нового знания, которую Кэллиан так любил в нём. Кроме того, он сразу же побежал проведать свою любимую оранжерею, по которой уже соскучился — за время его отсутствия за растениями ухаживали несколько пикси, приглашённых на лето в Алфею.       Кэллиан читал каждое сообщение Палладиума с нежностью, с тянущей, ноющей тоской и со сладким предвкушением — вот-вот, совсем скоро они встретятся, а пока остаётся только ждать, перечитывая старые переписки и ловя каждое новое слово.       

***

      Первый день осени наступил резко и в то же время мучительно долго — так всегда бывает перед важным шагом: секунды тянутся вечность, а потом оборачиваются — и всего миг прошёл. Кэллиан решил даже одеться немного по-особенному, купив специально для этого случая новый наряд.       Бордовая рубашка с закатанными рукавами, открывающая крепкие, мускулистые предплечья, подчёркивала мощную шею и широкую грудь. Приталенный чёрный жилет, облегающий торс делал силуэт ещё более внушительным. Узкие тёмные брюки, сидящие идеально, выгодно показывали сильные, длинные ноги. И дополняли образ чёрный галстук, завязанный аккуратным узлом, дорогие позолоченные часы на запястье, короткие кожаные перчатки, а также ремень с блестящей золотой пряжкой.       Образ получился солидным, отдающим властью и роскошью— такой, что невольно привлекал взгляды и заставлял сторониться. Кэллиан, оглядев себя в зеркале — высокого, статного, с привычно уложенными в хвост волосами и непроницаемым лицом, — признал, что ему всё нравится. Предусмотрительно собрав заранее все свои вещи и, как всегда, уменьшив чемоданы заклинанием до размеров ластика, он убрал их в карман и направился в Алфею.       

***

      Выйдя из портала и оказавшись перед знакомым замком, который он не видел три месяца, мужчина ощутил каплю волнения — лёгкую, почти невесомую, но от того не менее ощутимую. Где же сейчас Палладиум? Что тот подумает, увидев его? Что Кэллиан просто пришёл на торжество, чтобы повидаться, поддержать, провести вместе этот день? Наверняка так и будет, и каково же будет удивление эльфа, когда тот узнает, что это не так.       Внутренний двор Алфеи был переполнен людьми. Студентки копошились, взволнованно носились туда-сюда — первокурсницы, ещё не освоившиеся в новых стенах, и старшие, радостно обнимавшиеся после долгой разлуки, почти что сбивая друг друга с ног. Возле центральной арки стояла Гризельда, встречая прибывающих, придирчиво сверяясь со списком поступивших, и её строгий, оценивающий взгляд скользил по каждой девушке, не пропуская ни единой детали. Что ж, пройти мимо незамеченным вряд ли получится, с неудовольствием отметил Кэллиан. Хотя он мог бы постараться — с его-то способностями, с его умением растворяться в тенях. Но зачем ему скрываться? Теперь он — полноценный профессор Алфеи, и Гризельде придётся с этим смириться, как бы ей того ни хотелось.       Мужчина шёл за двумя девушками, в одной из которых, к своему удивлению, он узнал мисс Стеллу, что взорвала лабораторию и была исключена в прошлом учебном году.       — Надо же, неужели это принцесса Стелла из Солярии? Вот уж не думала, что увижу вас сегодня. Удивлена, что вы решили почтить нас своим присутствием снова, — строго сказала Гризельда.       — Знаете, я так просто не сдаюсь, — с ехидной, но уже не такой вызывающей улыбкой произнесла Стелла.       Кэллиан понял — принцессе решили дать второй шанс, несмотря на всё произошедшее. Всё-таки школа для фей славилась своей добротой, своим умением прощать и верить в лучшее. Они посчитали, что пройти заново целый учебный год для Стеллы будет хорошим уроком, и она осознает содеянное, исправится, станет лучше. Маг тяжко вздохнул, внутренне надеясь, что больше с этой девушкой не будет проблем. Наивно, конечно, но хотелось верить.       Представилась и её рыжая подруга — с какой-то напускной, неестественной строгостью назвавшись принцессой Варандой Каллисто. Кэллиан с сомнением оглядел девушку — манер, осанки и стати у неё и подавно не было, он-то за свою жизнь повстречал множество королевских особ, и эта явно не дотягивала. Всё это вызывало подозрение, но маг решил не заострять на этом внимание. Мало ли, вдруг нерадивая принцесса переволновалась — первый день в новой школе, новые люди, новая жизнь. Это было не его дело.       Когда девушки прошли, он столкнулся лицом к лицу с Гризельдой. Та, увидев его, напряглась всем телом — плечи поднялись, пальцы сжались.       — Доброе утро, мисс Гризельда, — без тени эмоций сказал он.       Женщина, услышав его, сильно сжала перо в руках, с резким звуком скрипнув им по бумаге.       — Доброе, профессор Кэллиан… — процедила она сквозь зубы, и в её голосе, ледяном и режущем, слышалось плохо скрываемое раздражение. — Не думала вас увидеть в стенах Алфеи вновь…       — Мисс Фарагонда разве вам не сказала?       — Сказала. — Гризельда выдержала паузу, сверля его взглядом, и добавила: — Я понадеялась, что вы в последний момент откажетесь и передумаете приходить.       — Не привык отступать от своих решений, — твёрдо ответил Кэллиан, с такой же интенсивностью глядя на неё в ответ.       Женщина фыркнула — коротко, презрительно.       — Впредь следите за своей магией, чтобы она не причинила никому вреда.       Она явно намекала на тот случай, когда Палладиум учил его в лаборатории зелью регенерации и котел взорвался, расплескав вокруг испорченное варево. Кэллиан на миг предался воспоминаниям — как давно это было. Они с эльфом успели уже столь многое пережить с тех пор.       — Не подскажете, пожалуйста, где сейчас Палладиум? — спросил он, игнорируя её слова.       — Не подскажу, — холодно ответила Гризельда, но спустя паузу, заметив его пристальный взгляд, нехотя добавила: — Я не в курсе.       Кэллиан лишь кивнул, двигаясь дальше. Не прошёл он и пару шагов, как вновь наткнулся на Стеллу и её рыжую подругу. Кажется, та всё это время подслушивала их разговор совершенно наглым образом, не скрываясь и не стесняясь.       — Профессор Кэллиан! Не ожидала вас здесь увидеть! Здравствуйте!       — Как и я вас. Здравствуйте, мисс Стелла.       — Вы опять к нам в Алфею по обмену? Или просто пришли на торжество?       — Не по обмену. — Кэллиан сделал паузу, наслаждаясь эффектом, и добавил: — Теперь я штатный преподаватель Алфеи.       Девушка округлила глаза, растерянно хлопая длинными ресницами.       — Не делайте вид, что не слышали наш с мисс Гризельдой разговор, — сухо заметил он.       Стелла нервно хихикнула, отводя взгляд.       — Я не думала, что это навсегда.       — «Навсегда» — слишком громкое слово, — усмехнулся Кэллиан, и в этой эмоции, холодной и едва заметной, слышалась ирония. — Боюсь, не выдержу столько в компании взбалмошных учениц, которые взрывают лаборатории.       Девушка залилась густым, пунцовым румянцем — от смущения, от стыда, от неловкости. Её рыжая подруга-«принцесса» с непониманием переводила взгляд с одного на другую, явно не улавливая сути разговора.       — Извините… — проблеяла Стелла под его строгим взглядом.       — Вам стоит извиняться не передо мной, а перед профессором Палладиумом, — сухо ответил он, а затем, чуть смягчившись, добавил: — Впрочем, полагаю, вы достаточно наказаны. Впредь будьте благоразумнее. Кто знает, какая ошибка может оказаться последней.       Принцесса тяжко сглотнула, кивнув, и в её глазах — расширенных, испуганных — читалось искреннее, неподдельное раскаяние. Тёмный маг уверенным шагом пошёл дальше, не оборачиваясь.       — Ты взорвала лабораторию? — шокированно, едва слышно спросила Блум, когда он отошёл на достаточное расстояние.       — Неважно… — отмахнулась Стелла, явно не желая говорить на эту тему. — Мой отец возместил все убытки.       — Кто вообще это был?       — Профессор Кэллиан, — Стелла понизила голос до заговорщического шёпота. — Иногда он меня пугает больше, чем Гризельда.       Она кратко, торопливо рассказала о нём то, что знала — что он тёмный маг из Облачной Башни, что специализируется на проклятиях, что его лучше не злить и на его занятиях нужно сидеть тише воды, ниже травы. Также предупредила, что на его лекции лучше не опаздывать — иначе он может посмотреть так, что земля под ногами загорится. Помимо этого, она заявила, что удивлена и никогда бы не подумала, что такой человек променяет мрачную Облачную Башню на светлую, цветущую Алфею.       — Он совсем не подходит нашей эстетике… — со знанием дела произнесла она, качая головой. — Такой мрачный, тёмное пятно в наших светлых стенах. — А потом, чуть смутившись, добавила: — Хотя, признаюсь, одевается он довольно стильно, особенно сегодня…       У Блум от слов новоиспечённой подруги сердце ушло в пятки. Этот человек немного встревожил её своей мрачной и тяжёлой аурой, его присутствие, его взгляд словно обладали весомостью, давили, заставляли съёживаться. Сначала Гризельда — строгая, придирчивая, пугающая своей педантичностью, — а теперь и он… Девушка не думала, что в школе для фей такие строгие и даже пугающие учителя. Всё больше она осознавала, что их обман — представиться чужим именем, жить по чужой легенде — был просто ужасной, непростительной глупостью. Но что делать дальше? Она не знала, чувствуя себя потерянной в этом новом, незнакомом мире, где даже стены, казалось, шептали о магии и тайнах.       Спустя некоторое время началась торжественная линейка, и Гризельда, выйдя в центр двора, выстроила студенток в шеренгу — ровную, строгую, как на военном параде. Она как всегда вещала что-то о дисциплине, о правилах, о том, что Алфея — это не место для развлечений, а храм знаний, где каждая ученица обязана соответствовать высокому званию феи.       Кэллиан, наблюдавший за всем этим из тени у стены, скрестив руки на груди и прислонившись к холодному камню, лишь хмыкал.       — Дамы! Внимание! Директриса! — раздался громкий, зычный голос завуча.       Фарагонда в компании Уизгиса и Дю Фор, торжественная и величественная, направлялась к первокурсницам, и в её походке, плавной и уверенной, чувствовалась та особая, присущая только ей, врождённая грация.       — О, право, не стоит устраивать церемонии, — с лукавством в голосе сказала директриса, останавливаясь перед шеренгой. — Я надеюсь, мисс Гризельда вас не слишком напугала? — Она обвела взглядом притихших девушек и добавила с гордостью: — Добро пожаловать в Алфею, лучшую школу для фей во всём Магиксе. — А затем, чуть помедлив, с почти озорной усмешкой закончила: — Кстати, она тут единственная.       Кэллиан с лёгкой раздражённостью подумал, что Фарагонда в своём репертуаре — вечно шутит, вечно иронизирует, даже в самый торжественный момент. Далее она повела девочек за собой внутрь школы — в главный холл, где, как он знал, её ждала очередная порция пафосных, но искренних речей, и тёмный маг незаметно последовал за ними, держась в тени, не привлекая внимания.       В главном холле директриса говорила долго — о традициях, о великих феях прошлого, о том, что ждёт учениц впереди. Кэллиан с долей нетерпения ждал, пока она закончит, переводя взгляд с одной девушки на другую — скоро они станут его ученицами, и ему предстоит узнать каждую из них.       В итоге этот момент всё-таки настал. Фарагонда, сделав последнюю, торжественную паузу, объявила линейку закрытой и отпустила студенток. Те, радостно галдя, разбежались кто куда — знакомиться с новыми подругами, осваиваться, искать свои комнаты.       Мужчина подошёл к директрисе, здороваясь коротким кивком. Женщина поприветствовала его в ответ, окинув оценивающим взглядом, и одобрительно заметила, что выглядит он просто прекрасно — стильно, солидно, со вкусом.       Тёмный маг поблагодарил и, не тратя времени на пустые любезности, без прелюдий спросил, где же Палладиум — разве он не должен был присутствовать на линейке? Фарагонда, вздохнув, объяснила, что, кажется, какой-то казус случился в оранжерее, и эльфу срочно пришлось отлучиться, оставив все торжественные мероприятия.       Кэллиан благодарно кивнул и быстрым шагом направился в нужную сторону — туда, где его ждал тот, кого он не видел целый месяц.       Фарагонда, проводив его взглядом — этой прямой, напряжённой спины, этой стремительной, почти летящей походки, — с ехидной и одновременно мечтательной, почти девичьей улыбкой подумала: «Ах, молодость… Чувства играют! Как прекрасно!»       

***

      Кэллиан шёл по коридорам Алфеи по направлению к оранжерее — путь, по которому он проходил десятки, а то и сотни раз за время работы по обмену. С каждым шагом тело наполнялось несвойственным для него волнением — странным, почти болезненным, от которого перехватывало дыхание и где-то в груди зарождалась мелкая, противная дрожь. Дыхание то и дело сбивалось по мере приближения к искомому месту. И почему Кэллиан так взбудоражен? Да, они с Палладиумом не виделись больше месяца, он шёл к нему с большой новостью, но разве это повод для колотящегося, готового выпрыгнуть из груди сердца?       Когда тёмный маг остановился напротив двери оранжереи, он глубоко вдохнул полной грудью, словно ощущая себя тем самым мальчиком, что втихаря тянулся к запретному фортепиано, пока матери не было дома. Странная ассоциация, но она возникла сама собой, непрошеная и колкая, и Кэллиан с трудом отогнал её, сосредоточившись на настоящем.       Шаг. Второй шаг. И он вошёл, открывая двери.       Оранжерея встретила его зеленью — буйной и сочной, благоуханием цветов и запахом влажной земли. Солнце, щедрое и яркое, отражалось в стеклянных стенах, рассыпаясь тысячами сверкающих бликов, и в этом золотистом, живом свете даже тени, казалось, отступали, теряли свою хмурость. Ничего не изменилось с тех пор, как он был здесь в последний раз, — те же растения, тот же журчащий фонтанчик, тот же плетёный диван, на котором они столько вечеров провели за чаем. И перед глазами мужчины пролетели те уютные, тихие вечера, что они с Палладиумом проводили здесь — говорили о магии, о жизни, молчали, слушая друг друга.       Тогда он со страхом ожидал, что это когда-нибудь закончится. Что его отправят обратно в Облачную Башню, и эти вечера, эти разговоры, это тепло останутся лишь воспоминанием. Теперь осознал — не закончится. Тревога вмиг ушла, уступив место блаженному, разливающемуся по венам теплу, и Кэллиан не сдержал улыбки — той самой, редкой, которую он позволял себе только в присутствии Палладиума.       Оглядев помещение — каждый уголок, каждую тень, — тёмный маг не обнаружил эльфа. Ни за стеллажами с горшками, ни у фонтанчика, ни где они обычно сидели.       — Палладиум? — позвал он, и его голос, низкий и ровный, разнёсся по тихой оранжерее. — Ты здесь?       Тишина. Только звук плещущей воды, поющих за окном птиц да лёгкий шелест листвы.       В этот же самый миг эльф, находящийся в подсобной комнате для инструментов и удобрений, вздрогнул всем телом. Садовая лопатка, которую он держал в руках, чуть не выпала из внезапно ослабевших пальцев из-за внезапно раздавшегося голоса.       Кэллиан.       Этот низкий, бархатный тембр он узнает везде.       Вмиг сердце Палладиума ухнуло куда-то вниз — в ледяную, липкую пустоту, — от осознания происходящего. Ноги подкосились, стали ватными, и он застыл на месте как каменное изваяние, не в силах пошевелиться.       Кэллиан пришёл сюда… А он не был готов. Не так резко. Не так сразу, неожиданно, без предупреждения. Эльф думал, что они договорятся о встрече — через сообщения, по телефону, — и он сможет морально созреть к тому, чтобы явить магу свой новый облик. Найти слова. А теперь…       — Палладиум! — вновь позвал Кэллиан, на этот раз твёрже и громче.       Руки эльфа задрожали — мелко, противно, неконтролируемо, — и капелька холодного пота стекла по его виску, скатилась по щеке. Что делать? Что делать!?       Почему он стоит здесь, прячась в тёмной, тесной кладовой, вжавшись спиной в стеллаж с удобрениями, пока его любимый человек — тот, ради кого он готов был на всё, — зовёт его, ищет, ждёт? Кэллиан пришёл на торжество в Алфею, чтобы увидеть его, поддержать, разделить этот день, а он…       Желание выйти — броситься навстречу, обнять, прижаться, — смешалось вперемешку со жгучим, гнетущим страхом и стыдом. Палладиум стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть.       Он услышал шаги — тяжёлые, уверенные, удаляющиеся, — и с ужасом понял, что Кэллиан собирается уходить, не обнаружив его в оранжерее.       Нет! Это неправильно! Палладиум не может так поступать с Кэллианом — рушить его надежды на встречу, заставлять ждать, заставлять волноваться, только потому что он боится. Только потому что он трус.       Грудь заполнила решительность — острая, колючая, почти болезненная, — одновременно со всепоглощающим, ледяным страхом. Эльф больше не имеет права ничего скрывать от него — от самого важного, самого родного существа в своей жизни. Он, отложив лопатку — руки всё ещё дрожали, — сделал шаг вперёд, потом второй, третий, и вышел из подсобки.       Он увидел спину Кэллиана — широкую, мощную, напряжённую, — что уже тянулась к дверной ручке, и сердце его пропустило удар.       — Стой! — произнёс он, и в этом одном слове, вырвавшемся из самой глубины, слышалось всё — и страх, и мольба, и надежда. — Н-не уходи…       От звука такого родного, такого знакомого голоса у Кэллиана на миг перехватило дыхание. Он уже собирался повернуться, чтобы увидеть любимое лицо, как Палладиум, с дрожью в голосе, но твёрдо, не оставляя места для сомнений, произнёс:       — Не поворачивайся!       От внезапности просьбы мужчина опешил, замерев на месте — рука, уже лежавшая на ручке, застыла, не двигаясь.       — Что…? — в его голосе, низком и растерянном, слышалось недоумение. — Почему?       Услышав в его тоне растерянность — такую непривычную, такую непохожую на обычную уверенность, — Палладиум ощутил острый, жгучий укол совести. Он медленно, словно по тонкому льду, направился по направлению к Кэллиану, и с каждым шагом сердце его стучало всё сильнее и громче, отдаваясь в ушах глухим, набатным ритмом.       Эльф очутился рядом с ним — почти вплотную, так близко, что мог слышать чужое дыхание, — и замер.       Тёмный маг стоял в замешательстве — неподвижный, напряжённый, как струна. Он гадал, что же происходит — сначала Палладиум долго не выходил, словно прячась, теперь появился и просит не поворачиваться. А ещё эта дрожь в голосе, этот страх, который он так явственно, так отчётливо слышал… Эльф явно был взволнован — сильнее, чем когда-либо, — и мужчина гадал почему, перебирая в голове возможные причины.       — Кэллиан… — после долгой, тягучей паузы раздался тихий, почти неслышный голос Палладиума. — Здравствуй.       Эльф нежно — почти невесомо, словно боясь спугнуть, — прикоснулся к его спине, провёл по волнам густых, шелковистых волос, перебирая их, гладя, успокаивая.       — Здравствуй… — произнёс тёмный маг с придыханием, с той самой хрипотцой, от которой у Палладиума всегда сладко замирало сердце. От долгожданных прикосновений — таких родных, таких желанных — изголодавшаяся по теплу кожа покрылась мурашками, по спине пробежала мелкая, трепетная дрожь. — Что случилось…?       Палладиум не переставал трогать его — гладить мощную спину, проводить по сильным, напряжённым плечам, по локтям, по запястьям, по каждому миллиметру, словно пытаясь запомнить, словно боясь, что это в последний раз.       Он не ответил прямо.       — Извини, что заставил ждать… — после затяжной, томительной паузы добавил он, и в его голосе, тихом и виноватом, слышалось искреннее раскаяние.       А затем, помедлив ещё мгновение, словно собираясь с духом, он произнёс:       — Помнишь, тогда во время нашего свидания на Атриэле… речь зашла об… Инифиле?       — Да, — только и сказал Кэллиан, млея и во всю отдаваясь ощущению чужих рук — таких приятных, таких нежных, таких успокаивающих. Он всё ещё гадал, что же за игру устроил Палладиум, но голос эльфа — дрожащий, напряжённый — не оставлял сомнений: происходит нечто серьёзное.       В следующий миг, к неожиданности для тёмного мага, эльф откинул густую копну чужих волос, обнажая шею — бледную, с едва заметной голубизной вен. Палладиум прильнул ближе — телом к телу, грудью к спине, — и коснулся её горячими, чуть влажными губами.       Кэллиан протяжно, почти беззвучно выдохнул, ощущая, словно ток прошёлся по позвоночнику, обжигая, распаляя, сводя с ума. Палладиум начал оставлять медленные, тягучие поцелуи на его коже — у основания шеи, чуть выше, к затылку, — и тёмный маг почувствовал, как по телу разливается жар — густой, томительный, невыносимый.       — Тогда же я говорил, что трансформация в исключительных случаях может случиться раньше… — вымолвил эльф, положив одну руку на чужую грудь — туда, где бешено колотилось сердце, — а другой обнимая за талию, прижимая к себе ещё крепче.       У Кэллиана словно земля ушла из-под ног — то ли от прикосновений Палладиума, ощущения чужого горячего тела, прижавшегося к его спине, то ли от его слов. А может, от всего сразу. Кажется, он понимал, к чему клонит эльф, и от этого осознания в груди потяжелело, стало тесно, а перед глазами заплясали тёмные, пульсирующие пятна.       Может, он ошибся, и Палладиум скажет что-то другое? Страх одновременно с надеждой — такой острой, такой хрупкой, — затопил каждую клеточку тела, сжимая горло, не давая дышать. Но в следующий миг своими словами эльф перевернул мир с ног на голову, безжалостно его обрушил.       — В общем, получилось так… — голос Палладиума дрогнул, сорвался на шёпот. — Этот исключительный случай произошёл со мной.       Он уткнулся ему в основание шеи — лбом, носом, губами, — и крепко, почти отчаянно прижался всем телом, словно пытаясь укрыться, спрятаться, стать частью этого человека.       Мышцы Кэллиана онемели, стали ватными, непослушными. На него накатила дурнота — тяжёлая, липкая, обволакивающая. Страх, неверие, потрясение — все чувства сразу затопили его существо, и казалось, он перестал дышать, замер, окаменел, превратился в статую.       Палладиум, ожидая чужой реакции — каждой секунды, каждой паузы, каждого вздоха, — судорожно вцепился в него, словно боясь, что тот сейчас исчезнет, растворится, сбежит, оставив одного. Сердце эльфа то замирало, останавливаясь где-то в груди, то начинало биться громко, быстро, почти болезненно, дыхание стало прерывистым, поверхностным. Кэллиан, стоявший к нему вплотную — чувствуя каждое движение, каждый вздох, каждое биение чужого сердца, — не мог этого не заметить.       Он тяжко, глухо выдохнул — из самой глубины, — пытаясь успокоить эмоции, взять себя в руки, вернуть холодную, ясную голову. Теперь всё стало кристально ясным — эльф изменился. Трансформация, которую он так ждал и так страшился, случилась. И теперь Палладиум боится показать свой новый облик — боится, что Кэллиан отвернётся, испугается, разочаруется.       Да и по тому, как высоко он уткнулся ему в шею — мужчина сразу понял: эльф стал выше. И хотя это должно было случиться лишь через год, случилось раньше, нарушив все прогнозы, все ожидания. Но всё равно это когда-нибудь произошло — неизбежно, неотвратимо, — и Палладиум предупреждал его.       Да, сейчас Кэллиан не был к этому готов — не был готов увидеть вместо родного лица другое, незнакомое, — но он не может оттолкнуть его. Не имеет права оттолкнуть только за то, что такова эльфийская суть, его истинная природа, то, что было заложено в нём с рождения.       Тёмный маг стоял с закрытыми глазами — не в силах смотреть, не в силах видеть, — медленно вдыхая и выдыхая, чувствуя, как чужое сердце всё так же бешено колотится в его спину, пульсирует, отдаётся в его собственном.       — Я понял… — только и сказал Кэллиан, и голос его, глухой и сдавленный, прозвучал чуть слышно.       А затем, помедлив, собираясь с духом, он добавил:       — Тогда можно… я посмотрю? — в его тоне, непривычно мягком, слышался трепет и беспокойство, такие редкие, такие необычные для этого всегда холодного, непроницаемого человека.       — Да… — только одно короткое слово, вырвавшееся из уст Палладиума, и в груди его стало тесно — страшно, болезненно, до дрожи, до онемения.       Кэллиан отстранился — медленно, плавно, словно нехотя отпуская тепло чужого тела, — и повернулся.       Эльфу захотелось закрыть глаза — зажмуриться, отвернуться, спрятаться, — только бы не увидеть в чужом взгляде отторжение, неприязнь, брезгливость. Но он заставил себя смотреть. Он не должен бояться Кэллиана. Только не его.       Тёмный маг повернулся, встречаясь с чужими глазами.       Карий взгляд остался прежним — тёплым, глубоким, живым, — и сейчас был наполнен тревогой, смущением, испугом. Та же душа смотрела на него из другой, незнакомой оболочки.       Нельзя было не отметить новый цвет волос — медово-золотистый, что в лучах яркого солнца приобретал рыжеватый, тёплый отлив. Лоб стал открытым, высоким, и Кэллиан понял, что будет скучать по тем забавным, непослушным прядкам, что вечно падали на глаза, придавая эльфу трогательный, столь невинный вид.       Он впитывал каждую черту нового лица, ставшего более острым, утончённым, аристократичным. Заострившиеся скулы придавали облику благородное выражение. Губы, тонкие и изящные, сложились в линию, в которой читалось напряжение.       Заметил и непривычную крепкость, стать чужого тела — плечи раздались, стали шире, торс — мощнее, и под тонкой тканью рубашки угадывались мышцы, которых раньше почти не было.       Теперь глаза Палладиума находились на уровне его губ — и это странным, волнующим образом будоражило его, вызывало смутные, ещё не оформившиеся желания.       Также Кэллиан отметил, что стиль эльфа слегка изменился, став более изящным. Белая рубашка с широкими, воздушными рукавами. Узкие штаны в тон, облегающие длинные, стройные ноги. Длинные коричневые сапоги из мягкой, тиснёной кожи. Жилет цвета летней травы — нежного, приглушённого, — подчёркивал тонкую, изящную талию, делая силуэт ещё более утончённым. Салатовый галстук-аскот, аккуратно завязанный у ворота, дополнял образ, придавая ему некую романтичность, почти старомодное изящество.       И хотя в душе бушевала буря, наполняя её странными, доселе неведомыми чувствами, Кэллиан запер все свои эмоции на замок — глубоко, надёжно, — и ни один мускул не дрогнул на его теле, чтобы, упаси Дракон, Палладиум не подумал ничего лишнего, не увидел в его глазах того, что могло бы ранить.       Эльф смотрел на него с немым вопросом — затаив дыхание, застыв, ожидая приговора. В его глазах, таких тревожных, таких испуганных, застыла хрупкая, болезненная надежда, от которой у мужчины невольно защемило в груди.       — Выглядишь просто прекрасно… — сказал он, сам не узнавая этого звучания — глухого, сдавленного, почти чужого.       Лицо Палладиума просветлело — напряжение спало, плечи опустились, и он, выдохнув с облегчением, ощутил небывалую, почти болезненную радость.       — Ты… правда так считаешь? — переспросил он, и в его тоне, дрожащем, неверящем, слышалась мольба.       — Да, — коротко, твёрдо, не оставляя места сомнениям. — Но, кажется, мне нужно время, чтобы привыкнуть…       Вмиг эльф принял понурый вид — плечи ссутулились, голова опустилась, и он, тяжко сглотнув, отвёл взгляд, не в силах больше выносить этот изучающий, пристальный взор.       — Д-да… Я всё прекрасно понимаю, — вымолвил он, и голос его, глухой и обречённый, прозвучал тихо, почти неслышно.       Он, глупец, так быстро обрадовался — но всё не может быть так просто, не может быть, чтобы Кэллиан принял его новую внешность с распростёртыми объятиями. Нужно время. Нужно привыкнуть. И Палладиум даст ему это время, сколько бы ни потребовалось.       Кэллиан хотел его утешить — сказать по привычке, что всё будет хорошо, что он никуда не денется, что они справятся, — но новый облик сбивал с толку, путал мысли, и он не знал, как подступиться, какие слова подобрать. Внутри он понимал, что это всё тот же Палладиум — его Палладиум, — но… но глаза видели другое, и это несоответствие рвало душу, вызывало глухое, тянущее беспокойство.       Поэтому тёмный маг стоял на месте — неподвижный, молчаливый, — не в силах вымолвить ни слова, лишь смотрел и смотрел, пытаясь привыкнуть, пытаясь узнать.       Эльф прочистил горло — коротко, нервно, — взяв себя в руки, и, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, спросил:       — А что здесь делаешь ты, Кэллиан? Решил прийти на торжество в честь нового учебного года?       Тень улыбки — слабая, едва заметная — тронула губы мужчины.       — Можно сказать и так…       Если честно, Палладиум ошеломил его настолько, что его собственный сюрприз показался настолько незначительным, блёклым, что и вовсе вылетел у Кэллиана из головы, растворившись в водовороте новых впечатлений.       — Это очень трогательно… — взгляд эльфа наполнился признательностью — глубокой, искренней. — Я благодарен, что ты пришёл.       — Как я мог не прийти в первый же день на своё рабочее место? — беззастенчиво выдал мужчина, и Палладиуму показалось, что он ослышался.       — Что…? — эльф замер, не веря своим ушам.       Улыбка Кэллиана стала шире — теплее, живее, почти мальчишеской. Теперь его очередь удивлять эльфа.       — Теперь я работаю в Алфее.       Лицо Палладиума застыло в удивлении, и он потерял дар речи. Ему показалось, что он ослышался — или, может быть, у него начались галлюцинации от переизбытка эмоций. Хотя отчётливые слова тёмного мага невозможно было спутать ни с чем.       — Это п-правда? — голос его дрожал, был полон неверия, надежды, восторга.       — Абсолютно.       Кэллиан изучал новое, непривычное лицо эльфа с ненасытностью, с долей какого-то болезненного, исследовательского интереса — впитывал каждую чёрточку, каждую эмоцию, каждое движение. Глядел на его расширенные, влажно блестящие глаза, что начинали искриться от подступивших слёз, на приподнятые в брови, слышал его неровные, сбивчивые вздохи. Смотрел, одновременно узнавая — и не узнавая. Ища знакомое в чужом.       Он привыкнет. Он обязательно привыкнет.       — Я не могу в это поверить! — с сияющим, сверкающим взглядом воскликнул Палладиум, и в этом звонком, счастливом тоне слышалось такое упоение, такая радость, что у Кэллиана затрепетала душа. — Это значит… значит, что…       — Нам не придётся больше расставаться, — закончил за него Кэллиан, и эти слова, короткие и простые, прозвучали как клятва.       Эльф улыбнулся — так ярко, так искренне, словно сиял изнутри, озаряя всё вокруг тёплым, золотистым светом, — и от этого сердце мага пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.       Палладиум не сдержался и бросился обнимать его снова — порывисто, отчаянно, не думая ни о чём, — от чего Кэллиан слегка опешил, но тем не менее обнял его в ответ, прижимая к себе. Это было непривычно — вся прежняя хрупкость эльфа исчезла, уступая место стати, крепкости мышц, ранее не чувствующейся силе. Теперь в его объятиях было нечто новое — надёжность, мощь, уверенность.       — Я… так рад! — слова вылетели из уст Палладиума, и в этом звучании, счастливом и упоённом, слышалось такое настоящее, неподдельное счастье, что у тёмного мага затрепетала душа, наполняясь теплом. Мог ли он подумать хотя бы раз в жизни, что ему будут так радоваться? Что его присутствие вызовет не страх, не отвращение, а искренний, всепоглощающий восторг?       Нет.       Эльф выпустил его из объятий, но не отстранился, держа его в руках, и оказался непозволительно близко от его лица. Его сияющий, влажный взгляд блуждал по губам Кэллиана, то поднимался к его внимательным, тёмным глазам. От столь пристального, откровенного взора Палладиум смутился, и его щёки порозовели, заливаясь густым, тёплым румянцем. Тёмный маг с удовлетворением отметил, что эта очаровательная привычка эльфа — краснеть по поводу и без, — осталась неизменной.       Палладиуму очень хотелось вновь ощутить эти губы на своих — спустя столько времени, спустя месяц разлуки, спустя все эти долгие, томительные дни ожидания. Было так волнительно узнать, каково это — целоваться теперь, когда у них не такая сильная разница в росте, когда не нужно тянуться вверх одному и наклоняться вниз другому. Наверное, очень удобно… Эльф прикусил губу — нервно, смущённо, — от своих мыслей, что унеслись вскачь куда-то далеко, в запретные, манящие дали, и отвёл взгляд, не в силах больше выносить этой близости. Но ничего не сделал, не поддался вперёд, как наверняка сделал бы это раньше. Кэллиан сказал, что ему нужно время, чтобы привыкнуть к его новому облику. И кто он такой, чтобы его принуждать, торопить, требовать?       Палладиум нехотя отстранился, делая шаг назад, и от этого действия тёмный маг ощутил что-то странное внутри — что-то похожее на пустоту, на нехватку, на желание вернуть эту близость.       — Так… как так вышло? — спросил эльф, возвращаясь к разговору, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце всё ещё бешено стучало в груди, готовое, казалось, вырваться наружу.       — Фарагонда предложила, — коротко произнёс Кэллиан. — Я согласился.       Он не упомянул о всех своих терзаниях, мучительных размышлениях и бессонной ночи — незачем Палладиуму это знать. Незачем грузить его тем, что уже осталось в прошлом.       Эльф был счастлив — и благодарен директрисе, что не только он разглядел в Кэллиане настоящий талант, настоящую силу, настоящее сердце.       — Держу пари, мисс Гриффин была в ярости, — сказал он, и в его голосе, несмотря на всю серьёзность момента, слышались лукавые нотки.       Тёмный маг усмехнулся — коротко, беззлобно.       — О, ты даже не представляешь, насколько.       — А что случилось у тебя? — спросил он, возвращаясь к реальности. — Фарагонда сказала, какой-то казус в оранжерее.       Эльф тяжко вздохнул — устало, но с долей снисходительности, — и рассказал, что пикси, которую приглашали на лето ухаживать за растениями, не знала, что он вернулся, и продолжала удобрять их — усердно, старательно, не подозревая о проблеме. Несколько дней растения получали двойную дозу удобрений, и сегодня одно, самое агрессивное, взбесилось, начав нападать на всех вокруг, выплёскивая свою зелёную ярость. Пришлось его успокаивать силой — с помощью магии, ловкости и пары царапин, что останутся на память.       Кэллиан не сдержался и прыснул — коротко, но искренне.       — Эй! — возмутился Палладиум. — Это не смешно, а даже очень опасно!       — Прости… — Кэллиан с трудом подавил улыбку, но в глазах его всё ещё плясали озорные искры. — Просто представил, как ты сражаешься с буйным цветком, и не удержался.       Нежная, тёплая улыбка тронула губы Палладиума — несмотря на новый облик такая знакомая, такая родная.       Они стояли в тишине — уютной, наполненной, — смотря друг на друга, пока через некоторое время Кэллиан не произнёс:       — Рад был увидеть тебя… Вообще, я собирался съездить в Магикс. Нужно забрать кое-какие книги.       — А, вот оно что… — немного стушевавшись, промолвил эльф, и в его голосе, несмотря на внешнюю бодрость, слышалось разочарование. — Тогда не буду тебя задерживать. У меня тоже есть дела.       Ему очень, до боли не хотелось отпускать Кэллиана — спустя месяц разлуки, спустя все эти долгие дни ожидания. Но потом он осознал, что они будут видеться теперь каждый день — и в груди потеплело, разлилось сладкое, томительное предвкушение.       — Тогда до встречи? — спросил Палладиум, и в этом, несмотря на всю сдержанность, слышалась надежда.       — До встречи, — произнёс Кэллиан и вышел, бросив на прощание долгий, пристальный, многозначительный взгляд — от которого сердце эльфа пропустило пару ударов, а затем забилось с утроенной силой.       

***

      Тёмный маг шёл по коридорам Алфеи — длинным, светлым, залитым полуденным солнцем, — и мыслей было слишком много. Они роились, наскакивали друг на друга, перебивали, путались, не давая сосредоточиться. Он раздумывал обо всём произошедшем — о встрече, о разговоре, о словах, что были сказаны и не сказаны, — и теперь мог позволить себе каплю эмоций, ту самую, что сдерживал, пока был рядом с эльфом. Кэллиан думал о прошлом — о том, как они начинали, как боялись, как сомневались, — о будущем — о том, что их ждёт впереди, в этой школе, — и, конечно же, о Палладиуме, что так внезапно, так неожиданно явился перед ним в новом, непривычном облике.       Он ощущал слишком много и сразу — и это изобилие чувств, к которому он не привык, давило, сжимало внутренности, не давало дышать полной грудью. Мужчина не мог не признать, что эльф стал притягательным — даже слишком, — величественным в своей новой, аристократичной красоте. Эти острые скулы, этот открытый лоб, этот новый, уверенный взгляд…       Но как же то самое лицо — то, что когда-то запало ему в душу, пробив все стены, все барьеры, что он возводил годами? То, что говорило ему на поляне с люменарами о родственных душах, когда голос дрожал, а глаза блестели от слёз. То, что в тот самый день на крыше Алфеи, под проливным дождём и раскатами грома, не отвернулось от него — от его правды, от его тьмы, от его признания в убийстве. То, что на Атриэле, среди птиц и цветов, призналось ему в чувствах и подарило первый поцелуй.       Кэллиан болезненно выдохнул — глубоко, надрывно, — пытаясь прогнать мучительные, раздирающие душу мысли. Впервые за долгое время не получалось. Ведь главное — личность, душа. Главное, что внутри. Палладиум, его Палладиум, остался прежним — тёплым, заботливым, любящим. Но те забавные прядки, вечно падающие на очаровательное, наивное лицо, ту мягкость и невинность, что когда-то так его подкупила… он забудет не скоро.       Тут же маг вспомнил и покинутую им Облачную Башню — её мрачные, родные стены, её грозы, её тишину, — отчего на сердце потяжелело, стало тоскливо и пусто. Кэллиан долго привыкал ко всему новому — к значительным переменам в своей жизни, к людям, к местам, — несмотря на то что внешне всегда оставался непоколебимым, холодным, неприступным.       Мужчина шёл, витая в облаках — погружённый в свои мысли, не замечая ничего вокруг, — пока не ощутил сильный удар, из-за которого слегка пошатнулся, едва не потеряв равновесие. Внезапно перед своими глазами он увидел врезавшуюся в него студентку, что распласталась на полу, растерянно хлопая глазами.       — И-извините! — проблеяла она испуганно, и в её голосе, дрожащем, срывающемся, слышался страх. — Я потерялась, бежала и не заметила…       Кэллиан узнал в рыжей девушке ту самую странную «принцессу», что он встретил ранее со Стеллой. Тёмный маг протянул ей руку в кожаной перчатке, чтобы помочь подняться.       — Ничего страшного, — произнёс он низко и ровно, без тени упрёка. — Я сам витал в облаках.       Фея с долей испуга — затаённого, почти животного, — взглянула на эту мощную руку, но всё же приняла её, вставая и опираясь.       — С-спасибо, профессор Кэллиан…       — Не стоит, мисс… — он сделал паузу, глядя на неё в упор, и спросил: — Напомните ваше имя, пожалуйста.       — Бл… — она запнулась, сглотнула, отводя взгляд. — Варанда Каллисто.       От мужчины эта заминка не скрылась — слишком явная.       — Точно, принцесса Варанда, — кивнул он, и в его тоне, спокойном и бесстрастном, не было и намёка на то, что он заметил её оговорку.       Всё больше он убеждался, что девушка перед ним — не та, за кого себя выдаёт. Слишком много мелочей, не складывающихся в цельную картину. И оставался единственный способ — вывести её на чистую воду.       — Никогда не бывал на Каллисто, — произнёс он как бы невзначай, задумчиво, — но слышал о его знаменитом памятнике… — Кэллиан сделал паузу, глядя на неё, — Монументе Вечной Зари. Говорят, это одно из семи чудес Магикса. Только вот запамятовал, из какого он камня высечен. Не напомните, пожалуйста?       Лицо феи вмиг исказилось — страх, паника, ужас отразились в её расширенных зрачках. Она побледнела, губы её задрожали, и она пробормотала что-то невнятное — неразборчивое, сбивчивое.       — Принцесса, которая не помнит главную достопримечательность своей планеты, — чеканя каждое слово, произнёс маг, и его голос, низкий и ледяной, прозвучал как приговор. — Это очень странно, не находите, мисс… Варанда? Монумент Вечной Зари высечен из ауриона, добываемого только в ваших краях. Об этом знает каждый школьник на Каллисто.       Он буквально прожигал её взглядом — тяжёлым, давящим, неотвратимым, — и девушка ссутулилась, сжалась, отступая к стене, вжимаясь в неё, словно надеясь найти защиту в холодном камне. Чувствуя сталь его глаз, мощь пугающей, давящей ауры, что заполнила собой всё пространство коридора, и поняв, что никакие отговорки уже не помогут, она всхлипнула — горько, отчаянно.       — Простите, пожалуйста! Это всё ложь… Никакая я не принцесса!       Кэллиан хмыкнул — коротко, беззлобно.       — И как же вы тогда объясните сложившуюся ситуацию, мисс?       — Меня зовут Блум… — выдохнула она, и слёзы, крупные, солёные, покатились по её щекам. — И я с Земли.       Она рассказала всё — путаясь, сбиваясь, захлёбываясь словами и слезами, — о том, что не знала, что она фея, что выросла в обычной семье, в обычном мире, ничего не подозревая о магии. Что встретила Стеллу, на которую в лесу напал огр, и в ней проснулась сила — огненная, яркая, неожиданная. Что они вместе прибыли в Алфею, и поскольку Блум не было в списке поступивших, было решено назваться именем ученицы, передумавшей обучаться в последний момент.       Кэллиан с удивлением — искренним, неподдельным — слушал её рассказ, и в его голове, привыкшей к логике и анализу, укладывались новые, неожиданные факты. Земля… Он бы никогда не подумал, что на этом забытом Драконом месте, откуда, как считалось, магия ушла много веков назад, осталась сила. Остались феи. Осталась надежда.       Но мужчина понимал: Блум сейчас искренна как никогда. Страх выволакивает все тайны наружу и срывает маски.       — Пожалуйста, не исключайте меня! — с мольбой, с отчаянием воскликнула девушка, и в её голосе, надрывном и дрожащем, слышалось такое искреннее, такое детское желание верить. — Я всегда хотела быть феей, всегда мечтала о чуде, а теперь, когда наконец смогу исполнить свою мечту… не отнимайте это у меня.       Кэллиан смотрел на эти большие, голубые глаза, наполненные слезами, на этот страх, сквозивший в каждом движении, в каждом слове, в каждой дрожащей нотке. Страх быть отвергнутой, страх потерять то, что только что приобрела. Эта девушка до последнего дня даже не подозревала, что в ней есть магия. Она была растеряна, напугана, потеряна. Она не знала, кто она — как и сам Кэллиан. До сих пор.       Где-то глубоко внутри он ощутил странную, болезненную близость; что понимает её, как никто другой. Оказаться в новом, пугающем и незнакомом мире совсем одной, не зная, что делать дальше, не зная, кому верить. Так же, как и он когда-то — покинул родной дом, шагнул в неизвестность, сжимая в кармане несколько монет и надежду, что завтра будет лучше.       Мучительные ассоциации, что вызывала Блум, отогнать не получилось. Снова. В груди стало пусто и тяжко.       — Как я понимаю, назваться чужим именем была идея принцессы Стеллы? — спросил он строго, и в этом, несмотря на внешнюю суровость, была только констатация факта.       Фея тяжко сглотнула — горло пересохло, язык прилип к нёбу, — и отвела взгляд, не в силах смотреть в эти тёмные, всевидящие глаза. Она не хотела, чтобы у её новой подруги возникли проблемы из-за неё. У той, кто раскрыла ей самый большой секрет в её жизни, та, кто привела её в мир магии, кто показал, что чудеса существуют.       — По глазам вижу, что да, — сурово произнёс Кэллиан, и в его голосе, холодном и ровном, зазвучали металлические нотки. — Пытаетесь защитить свою знакомую? Очень зря. Она почему-то о вас не подумала, когда предлагала такой глупый, необдуманный план. Не предупредила о плачевных последствиях, что падут на ваши плечи, а не на её.       Блум оторопела — её лицо стало мертвенно-бледным, и она, открывая рот, не могла вымолвить ни слова, только беззвучно хватала воздух.       — В этом мире, — с холодностью и даже черствостью, от которой у девушки пробежали мурашки по коже, продолжил Кэллиан, — нужно беспокоиться в первую очередь о своей безопасности, о своей репутации, о своей жизни. А не о… мнимых друзьях.       Он выдержал паузу, давая её словам осесть, и добавил, уже тише, но не менее твёрдо:       — И будет лучше, если вы зарубите это себе на носу, чтобы избежать дальнейших проблем.       Девушка смотрела на него испуганно, широко раскрытыми глазами, и чужой голос, низкий и давящий, вызывал дрожь в теле, заставлял съёживаться, желать провалиться сквозь землю. Этот мужчина… был совсем не похож на того, кто будет учить фей добру и взаимопомощи. Слишком жёсткий, слишком холодный, слишком чёрствый. Блум лишь неуверенно кивнула, не смея возразить.       — Советую вам признаться во всём, — продолжил Кэллиан, и его голос, только что ледяной, стал чуть мягче, человечнее. — Как можно скорее. Ложь порождает ещё большую ложь, пока не создаст огромный, непроходимый клубок, из которого уже не выпутаться.       Его тон стал каким-то отстранённым, далёким — и Блум показалось, что он говорит не только с ней, а с кем-то ещё. О чём-то глубоко личном, о чём-то, что он пережил сам.       — Разве вы… не расскажете? — робко спросила она, не веря в такое везение.       — Будет лучше, если вы сами сделаете это, — ответил Кэллиан, глядя ей прямо в глаза. — Алфея ценит… искренность и смелость. Если вы признаетесь первыми — не станете ждать, пока правда выплывет наружу сама, — возможно, вам удастся сохранить место в школе.       Девушка съёжилась, ощутив нарастающее, тягучее волнение. Она даже не представляла, как сделает это — как скажет правду, как признается в обмане. Только прибыла в новый мир, а у неё уже проблемы, уже тайны, уже страх быть изгнанной.       — Вы ведь заблудились, — внезапно сменил тему Кэллиан, и его голос, только что такой строгий, стал обычным, будничным. — Куда направлялись? Я помогу.       — Я… — Блум растерянно моргнула, не ожидая такой резкой смены тона. — Мы хотели с соседками съездить в Магикс, но кажется, я отстала от них, а потом свернула не в тот коридор…       Тень улыбки — слабая, едва заметная — тронула губы Кэллиана, и Блум удивилась, что на этом холодном, непроницаемом лице вообще может быть такая эмоция. Но от неё стало легче — словно тучи разошлись, пропуская робкий, тёплый луч.       — Давайте я вас провожу к автобусной остановке, — предложил он. — Мне самому по пути.       Они шли по коридорам Алфеи — длинным, светлым, залитым солнцем, — и Кэллиан показывал ей, что и где находится, устроив мини-экскурсию. Вот обеденный зал, где можно перекусить между занятиями; вот библиотека, где хранятся древнейшие книги; вот крыло, где живут преподаватели.       Фея постепенно расслаблялась — от его мерного, спокойного голоса, что сейчас не давил, не требовал, не допрашивал. А также ей стало приятно, что такой важный, такой серьёзный человек тратит на неё своё время, помогает ей, не оставляет одну в беде. Кажется, она начинала понимать, почему этот тёмный маг, излучающий пугающую, ледяную ауру, может быть профессором в школе для фей.       Когда они подходили к автобусной остановке, там уже стояли четыре девушки, включая принцессу Стеллу. Те, увидев приближающуюся соседку, оживились, замахали руками.       — Варанда! Вот ты где! — воскликнула одна из них, с короткими чёрными хвостиками. — Мы тебя потеряли!       Блум, услышав чужое имя, стушевалась, поникла — плечи опустились, голова склонилась. Кэллиан сказал ей почти шёпотом, наклонившись к самому уху:       — Если не знаете, с чего начать, скажите им. А дальше… станет легче. — Он выдержал паузу и добавил: — Помните, что скрываться, носить чужую маску — это предательство по отношению к себе настоящей. Лучше быть собой — даже не зная, кто ты, — чем кем-то другим.       Глаза Блум заблестели от его слов — слёзы благодарности, облегчения, надежды. Каждое слово проникало куда-то глубоко внутрь, трогая потаённые струны души. Кажется, этот мужчина знал, о чём говорил, — как никто другой. И это странным образом обнадёживало, вселяло веру, что она не одна. Не одна такая.       — Советую следить внимательнее за своей новой подругой, — строго сказал Кэллиан, когда они подошли. — Особенно вы, мисс Стелла. — он перевёл взгляд на принцессу, и та, не выдержав, опустила глаза. — Всё-таки вы за неё в ответе.       Все хором закивали, забормотали что-то ободряющее, а принцесса — особенно смущённо, краснея до корней волос.       В следующий миг подлетел автобус — большой, сверкающий, и девушки, попрощавшись, поспешили занять места. Блум, обернувшись в дверях, бросила на Кэллиана последний взгляд — полный благодарности, надежды и какой-то новой, только зарождающейся веры в себя.       Кэллиан не поехал с ними — не хотел смущать Блум своим присутствием, заставлять её нервничать ещё больше. Он как обычно отправится порталом в Магикс — быстрее, удобнее, привычнее.       Только полдень, а столько всего произошло, что голова шла кругом. Мужчина надеялся, что вторая половина дня пройдёт поспокойнее, без неожиданных событий и новых потрясений.       Зря.