Симфония разорванных струн

      Наступил день встречи, и мужчина отправился в город.       Вечер, опустившийся на Магикс, всё ещё хранил остатки знойного, раскалённого дня — воздух, тяжёлый и неподвижный, обволакивал липкой, душной пеленой, и Кэллиан с неудовольствием отметил данный факт. За несколько недель в мрачной и прохладной атмосфере Облачной Башни, где вечно бушевали грозы, а ветер, казалось, никогда не стихал, он уже успел отвыкнуть от жары и солнца, порой даже забывая, что на дворе лето. Тени, его вечные спутники, сжались, прильнули к ногам, словно тоже изнывали от зноя, и мужчина, ускорив шаг, нырнул в прохладу ресторана, куда пригласила его Фарагонда.       Войдя внутрь искомого помещения — уютного, с приглушённым светом и столиками, скрытыми в нишах, — Кэллиан сразу заметил директрису Алфеи. Та сидела в дальнем углу, у высокого окна, за которым уже зажигались первые вечерние огни Магикса. Увидев его, женщина помахала рукой, приглашая за столик, и на её губах заиграла тёплая, располагающая улыбка.       — Добрый вечер, Кэллиан, — произнесла она, когда он, поздоровавшись, присел напротив. Её голос, глубокий и мелодичный, разлился по уютному полумраку, словно струна, задетая умелой рукой. — Выглядите просто прекрасно. Вижу, отпуск проходит удачно?       Тёмный маг, внутренне поморщившись при воспоминании о недавних событиях на Атриэле — о расследовании, о лживой эльфийке, о том, как он пострадал, спасая принца, — постарался, чтобы лицо оставалось непроницаемым.       — Я бы сказал, он был довольно… насыщенным, — ответил он низко и ровно, с едва уловимой ноткой усталости.       Фарагонда, внимательно оглядевшая его, улыбнулась — понимающе, чуть игриво. Она расспрашивала о путешествиях, о том, как ему живётся в Облачной Башне, о планах на будущее. Кэллиан отвечал односложно, вежливо, но без энтузиазма — он всё ещё не понимал, зачем его позвали, и в груди, там, где обычно царила ледяная пустота, зарождалось смутное, тревожное предчувствие.       А затем женщина, как бы невзначай, спросила:       — А как у вас дела с Палладиумом?       Глаза Кэллиана расширились от удивления, и он, не веря своим ушам, воскликнул:       — Что вы имеете в виду?       Изумление на его лице — такое живое, такое непривычное для этой обычно непроницаемой маски — не скрылось от женщины. Фарагонда усмехнулась — тепло, с той особенной, всезнающей интонацией, которая бывает у тех, кто видел слишком много, чтобы её можно было обмануть.       — Да бросьте, Кэллиан. — Её слова стали тихими, вкрадчивыми. — Здесь все свои, можно не скрываться. Трудно не заметить, что с нашим профессором-эльфом вы стали очень… близки.       Стёкла её очков загадочно блеснули в свете магических светильников, отбрасывая на лицо причудливые, танцующие блики. Лёгкий румянец — тот самый, предательский, которого он так стеснялся, — залил щёки мага, и он, смущённо отведя взгляд, прокашлялся, пытаясь скрыть нахлынувшее волнение.       «Неужели это так бросается в глаза?» — взволнованно думал он, и ускорившийся пульс, гулко отдававшийся в висках, никак не желал успокаиваться.       — Вижу, я вас смутила, — произнесла Фарагонда, и в её тоне, несмотря на извиняющиеся слова, слышалось лукавство. — Прошу меня простить.       Но в том, с каким озорством и ехидством она смотрела на него поверх очков, кажется, не было ни капли истинного раскаяния.       — Ничего страшного… — вымолвил Кэллиан, и его голос, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал глуше обычного. — Мы с Палладиумом… хорошие друзья.       Женщина улыбнулась — с долей какой-то особенной, всезнающей насмешки, прекрасно понимая, что скрывается за этим невинным словом «друзья».       — Так зачем вы меня позвали? — продолжил тёмный маг, пытаясь сменить тему, увести разговор в более безопасное, нейтральное русло.       — О, вижу, вам не терпится перейти сразу к делу, — Фарагонда, чуть склонив голову, смотрела на него с той самой загадочной, мудрой усмешкой, которая, казалось, видела его насквозь.       Кэллиан лишь кивнул — коротко, отрывисто, не желая тратить время на пустые любезности.       — Знаете, Кэллиан… — Директриса откинулась на спинку стула, и продолжила тихо, размеренно. — Я много размышляла о том, какой вклад вы внесли в развитие Алфеи за время вашей стажировки. Студентки и вправду стали очень мотивированными и заинтересованными. Ваши занятия пробудили в них то, чего не могли пробудить годы обычной учёбы.       Кэллиан не мог не отметить тот факт, что похожие слова совсем недавно говорила ему Дискорда — пикси-хранительница Облачной Башни, та самая, что следила за ним из тени. Похвала от столь древнего существа дорогого стоила.       — Сложно не признать — у вас талант к преподаванию, — продолжила Фарагонда, и её голос, ровный и спокойный, лился, как река, унося его за собой. — Да и вы оказываете сильное влияние не только на студенток, но и на остальных профессоров. Другие, видя успех ваших занятий, стараются не отставать, придумывают что-то новое, интересное для уроков. Вы создаёте здоровую конкуренцию, а это, поверьте, в педагогической среде — редкость.       Она сделала многозначительную паузу — секунду, другую, — а затем произнесла, как бы невзначай, но с особым, едва уловимым ударением:       — Взять того же Палладиума…       То, с какими искрами зажёгся взгляд Кэллиана при упоминании эльфа — тёплыми, живыми, почти болезненными в своей яркости, — не укрылось от пытливого взора директрисы. Фарагонда внутренне удовлетворённо кивнула — она попала в цель.       — Профессор очень сильно изменился с вашего знакомства, — продолжила она, и в этом тихом и задумчивом звучании слышалось что-то похожее на благодарность. — Стал более уверенным в себе, твёрдым. Взять тот же доклад на Зените — раньше с такой решимостью, с таким огнём в глазах он не выступал, уж поверьте… Я знаю его очень долго.       Тёплая волна — медленная, тягучая, сладкая — прокатилась по телу Кэллиана и застыла где-то в груди, в том самом месте, где ещё недавно зияла ледяная пустота. Стало приятно осознавать, что он так сильно повлиял на Палладиума. Что его присутствие, его слова, его вера в эльфа — всё это не прошло даром. Но не стоило забываться. Не стоило позволять эмоциям затмевать разум.       — К чему вы клоните? — спросил тёмный маг, стараясь, чтобы голос звучал ровно, бесстрастно. Ей определённо было что-то от него нужно — это чувствовалось в каждой интонации, в каждом взгляде, в каждом, даже самом незначительном жесте.       Секунда молчания. Две. Воздух в комнате, казалось, загустел, стал плотным, почти осязаемым. А затем Фарагонда, глядя ему прямо в глаза, со всей серьёзностью и долей какой-то особенной, торжественной значимости заявила:       — Я предлагаю вам преподавать в Алфее на постоянной основе.       Её слова прозвучали как гром среди ясного неба — неожиданно, сокрушительно, оглушающе. Кэллиан на некоторое время впал в ступор. Мысли, ещё минуту назад такие чёткие, рассыпались, разбежались, не желая собираться в цельную картину. Он смотрел на Фарагонду, но не видел её — перед глазами стояла Облачная Башня, её мрачные, родные стены, её грозы, её тени.       — Вы… желаете, чтобы я… покинул Облачную Башню и стал профессором Алфеи? — переспросил он, и его голос, низкий и глухой, прозвучал чуждо, далеко.       Фарагонда подтвердила — коротким, уверенным кивком.       Мужчине казалось, что это ему снится. Он — тёмный маг, профессор школы ведьм, чья сила питалась тьмой, — и вдруг Алфея? Не на три месяца, а насовсем? В этой сверкающей, цветущей школе для фей с ослепительно ярким солнцем, которое по утрам заливало коридоры жидким, переливающимся золотом? Там, где феи учились добру и свету, где на него подозрительно косилась Гризельда, а другие профессора, чего уж скрывать, тоже не горели желанием принимать чужака?       Бросить родную Облачную Башню — место, где он наконец-то смог вздохнуть свободно, где его тьма не была проклятием, а стала частью его самого, где он чувствовал себя не чужаком, а своим, — и променять её на школу для фей, где ему, вероятно, придётся снова надевать маски, снова притворяться, снова доказывать, что он не монстр?       Взгляд Кэллиана стал расфокусированным, почти немигающим, и он ощутил странное, непривычное покалывание в груди — где-то там, где сердце, казалось, замерло, не решаясь биться.       — Вижу, моё предложение вызвало у вас весьма бурные эмоции, — стараясь оставаться тактичной, высказала Фарагонда.       «Бурные эмоции»?! Да её слова повергли Кэллиана в настоящий шок — такой, от которого перехватывает дыхание и мир начинает вращаться быстрее, чем обычно.       — Можно сказать и так… — тихо проговорил он.       — Я понимаю, моё предложение весьма неожиданно для вас, — продолжила Фарагонда тепло и мягко, словно пытался смягчить удар. — Но подумайте, Кэллиан. В Алфее вас ждут небывалые перспективы. Наша школа считается лучшей и самой престижной во всём магическом измерении. Выпускницы Алфеи — гордость королевств, наши дипломы открывают любые двери. Не забывайте, что у нас также имеется доступ к современным высочайшим технологиям.       Она замолчала, а затем, достав из сумочки небольшую, изящную визитницу, написала на листке бумаги какую-то цифру и протянула его Кэллиану.       — Кстати говоря, вот столько школа готова платить вам ежемесячно, — добавила она по-деловому.       Кэллиан мельком взглянул на бумажку, не ощутив ничего. Да, сумма была больше, чем в Облачной Башне — значительно больше, даже очень. Но разве он нуждался в деньгах так сильно, особенно теперь, когда королевская награда Атриэля позволяла ему не работать несколько лет? Разве за этим он гнался?       Фарагонда, видя безразличие в его глазах — ту самую холодную, непробиваемую пустоту, которая озадачивала и пугала многих, — нахмурилась.       — Помнится, вас интересовал доступ к Золотым Воротам нашей библиотеки, — произнесла она уже более тихо и вкрадчиво. — Если вы станете нашим профессором, я могу вам его предоставить…       Капля неравнодушия — крошечная, едва заметная — мелькнула во взгляде Кэллиана на одно мгновение, но так же быстро пропала, растворившись в привычной пустоте. Да, раньше его сильно занимал вопрос о происхождении проклятия. О том, почему тени вились вокруг его колыбели, почему мать смотрела на него с ужасом, почему он родился таким.       Но раз за разом натыкаясь на отсутствие какой-либо информации — в университетских архивах, в библиотеке Облачной Башни, в секретных свитках, которые ему удавалось достать, — он всё чаще ощущал безнадёжность и усталость. Вряд ли он найдёт что-то в запретной секции Алфеи. А если и найдет — что изменится? Являлось ли это сейчас таким же важным, как раньше, когда он наконец обрёл что-то другое? Похоже, он уже попросту смирился со своей сущностью. Принял её. Перестал бороться.       Директриса, заметив всё ту же непробиваемость в лице Кэллиана — его каменную, непроницаемую маску, — поняла, что деньги и знания не работают. Что нужно нечто иное. И она решила пустить в ход тяжёлую артиллерию.       — Хорошо, подумайте вот о чём, дорогой… — произнесла она негромко, словно предостерегая. — Как же Палладиум будет без вас? Вы же знаете, занятия в Алфее проводятся с утра, а в Облачной Башне — вечером. У вас даже не будет времени, чтобы встретиться… — она сделала паузу, и её голос стих, приобретая нотки грусти. — Работа преподавателя очень загружена, и будет тяжело выкроить возможность увидеться. Безусловно, для нашего дорогого Палладиума это станет большим ударом…       Осознание ударило Кэллиана по голове массивной, тяжёлой глыбой — он даже не задумывался об этом. Ни разу. Он думал, что даже при работе в разных школах они смогут видеться. Но теперь, когда Фарагонда сказала это вслух, всё встало на свои места.       Да, остаются выходные. Но он прекрасно знал: проверка работ может затягиваться на долгий срок, плюс зачастую бывают непредвиденные обстоятельства, собрания и многое другое. Да и ещё — отнимать единственное свободное время у Палладиума, когда он сможет отдохнуть от занятий, от студенток, от бесконечной суеты, было бы эгоистично. С учётом того, что помимо двух предметов эльф будет также заведовать комнатой симуляции, его нагрузка возрастёт еще больше.       Всё это было просто ужасно, немыслимо, и Кэллиан не представлял, как он может поступить так с Палладиумом. Обречь его на разлуку. На редкие, короткие встречи, которые будут приносить больше боли, чем радости. На то, чтобы видеть его лишь урывками — и каждый раз расставаться снова и снова.       Фарагонда, наблюдавшая за ним с неподдельным интересом, увидела, как изменилось его лицо — как побледнели щёки, как сжались челюсти, как в глазах, обычно таких пустых и безразличных, зажёгся огонь — не гнева, нет, а отчаяния. Её слова попали прямо в цель. Она довольно усмехнулась про себя — тихо, едва заметно, не показывая торжества.       — Я не прошу вас дать ответ сейчас, Кэллиан, — произнесла она ровным и спокойным тоном. — Но учебный год уже на носу, и было бы прекрасно, если бы вы озвучили своё решение как можно скорее.       Весь вид мужчины выражал не свойственную ему растерянность и нерешительность. Он, всегда такой уверенный, такой непоколебимый, сейчас казался потерянным — словно корабль, лишившийся компаса в бушующем море.       — И всё же я не понимаю, — произнёс он, и его голос, глухой и хриплый, прозвучал с нотками сомнения, — зачем вам в Алфее я, тёмный маг… Кажется, в прошлый раз некоторые были недовольны моим пребыванием в светлой школе для фей…       — Не переживайте, вопрос с Гризельдой мы уладим, — заверила она, и в её словах, спокойных и уверенных, слышалась сталь. — Остальной персонал Алфеи, как и ученицы, относятся к вам максимально положительно. Вы показали себя с лучшей стороны.       Она сделала паузу — долгую, многозначительную, — а затем продолжила, приглушенно, проникновенно, с особенной, почти исповедальной интонацией:       — По поводу того… зачем? Вы очень талантливый маг, Кэллиан, как я уже говорила. Ваша сила просто невероятна, и нашим ученицам есть, чему поучиться у вас. Всё-таки магия многогранна, и рассматривать только одну её сторону весьма опрометчиво. В конце концов, вы будете учить студенток не накладывать проклятия, а бороться с ними и защищать себя — что, согласитесь, не маловажно в современном, полном опасностей мире.       Кроме того, Фарагонда просто не могла смириться с тем фактом, что такой исключительный маг, чья сила оставалась загадкой даже для неё, достался Облачной Башне. Это было опасно — оставлять Кэллиана, переполненного тёмной магией, в такой мрачной, злой обстановке, где тьма питала тьму, а одиночество лишь усиливало его изоляцию. Как бы это не вылилось в становление ещё одного Тёмного Лорда — таких, которых история видела немало, которые начинали с малого и заканчивали войнами и разрушениями.       А здесь, в школе света, где даже стены, казалось, дышали добром, Кэллиана можно будет контролировать. Наблюдать. Направлять. Да и Палладиум рядом — эльф, который словно удерживал его от проявления самой глубокой, чёрной сущности его души, умиротворял, наполнял светом те уголки, которые годами пребывали во тьме.       Конечно, вслух она этого не сказала. Некоторые вещи лучше оставлять при себе.       Кэллиан сидел бледный, потерянный, не знающий, что делать дальше. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения, и он, казалось, не замечал этого.       — Давайте пока отвлечёмся на ужин? — предложила Фарагонда, жестом подзывая официанта.       Маг лишь слабо кивнул — не в силах вымолвить ни слова.       Трапеза прошла в тягостном, давящем молчании. Мужчина словно не замечал вкуса еды — изысканные блюда, приготовленные лучшими поварами Магикса, казались ему пресными и пустыми. Он витал где-то далеко — в своих мыслях, в своих сомнениях, в своём будущем, которое вдруг стало таким зыбким, неопределённым.       Когда они закончили, Фарагонда поднялась, поправила юбку и, бросив на него последний, многозначительный взгляд, произнесла:       — Я буду ждать вашего ответа, Кэллиан. И помните — чем скорее, тем лучше.       Он лишь кивнул, не в силах произнести ни слова.       

***

      По возвращении в Облачную Башню все мысли мага были заполнены воспоминаниями — и размышлениями о будущем. Слова Фарагонды намертво въелись в подкорку, вызывая ощущение подвешенности и тянущего, ноющего напряжения. Ещё совсем недавно он думал о стабильности и постоянстве, что дарила ему работа профессором, о том, что наконец-то нашёл место, где можно остановиться, выдохнуть, перестать бежать. А теперь Кэллиан ощущал, что стоит на перепутье — как герой древних легенд, перед которым распахнулись две дороги, и каждая вела в неизвестность.       Что бы он ни выбрал, его жизнь сильно изменится. Необратимо. Навсегда.       Оставаясь в Облачной Башне, он не сможет часто встречаться с Палладиумом — тем, по кому начинал тосковать уже через несколько дней разлуки, тем, чьё присутствие стало для него таким же необходимым, как воздух. Но в этом мрачном, уже родном замке, где даже тени, казалось, узнавали его шаги, он чувствовал небывалый покой, спокойствие и незыблемость. Пребывая в этой атмосфере тёмной магии, загадочности и таинственности, он ощущал себя не какой-то ошибкой судьбы, не выродком, которого природа создала по недоразумению, а таким же, как остальные. На своём месте.       Кэллиан чувствовал себя… дома?       Сейчас он задумался — а действительно ли это так? Если приглядеться внимательнее, если сбросить розовые очки, которые, кажется, начали застилать ему глаза, то здесь у него не было ни единого близкого существа. Того, кого он мог назвать другом. Того, кто знал бы его настоящего — со всеми его страхами, сомнениями, тёмными тайнами.       С остальными профессорами мужчина общался редко — да и сугубо на профессиональные темы, не заходя в область личного. Он не знал, почему так сложилось — то ли остальные не желали с ним сближаться, наверняка видя в нём самоуверенного, надменного юнца, который каким-то чудом дорвался до профессорской должности и теперь возомнил о себе невесть что. То ли он сам, не осознавая того, воздвиг вокруг себя стену, которую никто не решался переступить.       Сам Кэллиан, опять же, инициативы не проявлял. Он привык к одиночеству — оно было его верным спутником с детства, его единственным другом, его второй кожей. И только сейчас, познав иное, он начал понимать, сколь многого себя лишал.       Более-менее хорошие отношения их связывали с директрисой Гриффин — можно сказать, являющейся наставницей для него. Именно она дала ему шанс, когда другие боялись. Именно она поверила в его талант и предложила место в Облачной Башне. Но она казалась ему такой далёкой, такой холодной, что речи о какой-либо настоящей близости, о том, чтобы открыть душу, быть не могло.       Получается, здесь маг был привязан только к самому замку — к этим стенам, пропитанным древней магией, к этим коридорам, где его встречали лишь молчаливые тени, к этим грозам, что бушевали за окнами, отражая его внутреннюю бурю. Замок стал для него оплотом защиты и незыблемости — тем, что не предаст, не отвернётся, не уйдёт.       А в Алфее… всё совсем наоборот. Светлая школа почти не привлекала его, олицетворяя всё прямо противоположное Кэллиану — солнце, добро, улыбки, лёгкость. Он являлся тем самым, против чего феи защищались. Той самой тьмой, которую они учились побеждать. И эта мысль, признаться, иногда вызывала у него горькую, безрадостную усмешку.       Но там был… Палладиум.       Одно имя. Один образ. Один взгляд тёплых, карих глаз — и мир переворачивался.       При мысли о нём сердце замирало, дыхание перехватывало, и где-то в груди, в том самом месте, где годами зияла пустота, распускался цветок. Нежный, хрупкий, но упрямый.       Эльф, с которым они знакомы всего полгода — ничтожный срок по меркам вечности, но такой огромный по меркам сердца, — стал значить для него всё. И это было ближе всего к ощущению дома, который Кэллиан никогда не имел. Дома не в стенах, не в камне, не в магии. А в другом существе. В его присутствии. В его тепле.       Сейчас мужчина более не представлял жизнь без него.       Казалось, что те дни, когда они не были знакомы — когда Кэллиан бродил по коридорам Облачной Башни в полном одиночестве, когда его сердце было заперто на семь замков, а душа пребывала во тьме, — были лишь сном. Тенью его настоящей реальности. И при мысли о том, что будни мага вновь наполнятся гнетущим одиночеством, где он не будет видеть эту милую, смущённую улыбку, ощущать тепло чужой кожи, мягкость его волос под своими пальцами, сердце вмиг наполняла чёрная, зияющая пустота.       Нет, он просто не выдержит этого.       Познав светлые чувства — те, что ранее были ему не доступны, те, что он считал выдумками поэтов и слабостью глупцов, — ощущение поддержки, того, что есть кто-то рядом, готовый прикрыть спину, разделить и радость, и горе; желание возложить весь мир перед чужими ногами… мужчина просто не сможет отказаться от всего этого. Потому что стало слишком поздно.       Слишком сильно. Слишком больно.       Возможно, он стал слабым. Зависимым. Тем, кого презирал всю свою жизнь. Но Кэллиан всегда, всю свою жизнь был сильным — выживал там, где другие погибали, шёл вперёд, когда другие отступали, нёс на плечах груз, который сломал бы любого. И пускай это будет единственной слабостью, которую он себе позволит. Пускай это будет тем самым исключением, которое он сделает ради того, чтобы не потерять единственного, кто дал ему надежду.       Поутру мужчина поднялся с кровати, подошёл к окну, за которым всё ещё бушевала ночная гроза, и, взяв лист бумаги, написал краткое послание Фарагонде, что он согласен.       И приписку с просьбой внизу:       «Пожалуйста, не рассказывайте Палладиуму эту новость. Я хочу сделать ему сюрприз».       Отправив послание волшебством — лист бумаги свернулся, вспыхнул золотистым светом и исчез, унося с собой его ответ, — маг ощутил, как гора свалилась с его плеч. Словно дышать стало легче — глубже, свободнее, полнее.       Да, в Алфее его ждут трудности — кто знает, что вообще может произойти в дальнейшем и с чем мужчина столкнется. Кто знает, примут ли его там на самом деле или будут терпеть лишь из уважения к Фарагонде. Но он будет не один.       Кэллиан больше никогда не будет один.       

***

      По совпадению, в этот же день в Облачную Башню вернулась Гриффин.       Они столкнулись вечером в коридоре — там, где свечи отбрасывали длинные, причудливые тени, а за окнами, в Тёмном Лесу, выли ночные твари. Женщина, увидев его, чуть заметно улыбнулась — той самой, редкой, тёплой улыбкой, которую она позволяла себе лишь в присутствии тех, кому действительно доверяла.       — Кэллиан, — произнесла она, и в её голосе, глубоком и властном, слышалась радость. — Рада вас видеть. Я даже соскучилась по вам, признаться.       Мужчина, чувствуя, как внутри, в груди, зарождается тяжёлый, давящий ком, решил не затягивать. Лучше сразу, как пластырь — резко, чтобы больно, но быстро.       — Мисс Гриффин, — сказал он низко и ровно, но его слова звучали глуше обычного. — Мне нужно с вами поговорить.       Ведьма, ничего не подозревая, с лёгким сердцем пригласила его в свой кабинет — туда, где они вели бесчисленные беседы о магии, о студентках, о будущем. Маг старался не думать о том, что ждёт его впереди, — решение было принято, и никакие доводы не могли его изменить.       Гриффин расположилась в своём роскошном директорском кресле и, сложив руки на столе, спросила:       — Так о чём вы хотели поговорить, Кэллиан?       Тот оказался краток — как выстрел, как удар клинка.       — Фарагонда предложила мне место профессора в Алфее. На постоянной основе.       Женщина мгновенно застыла — её руки, лежавшие на столе, напряглись, глаза расширились в удивлении — таком искреннем, таком живом, что Кэллиану на мгновение стало не по себе.       Но в следующий миг она рассмеялась — громко, неестественно, словно услышала очень забавную шутку. Этот смех, резкий и нервный, эхом разнёсся по кабинету, отражаясь от высоких потолков.       — Очень глупо с её стороны, — процедила Гриффин, и в её голосе, несмотря на внешнюю весёлость, слышалась сталь. — Не ожидала такого от директрисы Алфеи. Вы рассказали об этом, чтобы мы посмеялись вместе?       — Будь её предложение столь наивным и нелепым, я бы вам не рассказывал, — без тени эмоций заявил Кэллиан, глядя ей прямо в глаза.       Гриффин вмиг посерьезнела. Улыбка сошла с её губ, и она нахмурилась — впервые за весь разговор.       — Что вы имеете в виду? — спросила она низко и напряжённо.       — Я принял её предложение, — твёрдо сказал он, и каждое слово, отточенное и чёткое, падало в тишину, как камень в стоячую воду.       Мужчина не ощущал себя предателем, сообщая эту новость. Он был благодарен за то, что сделала для него директриса — за шанс, за веру и поддержку. Благодарен за то, что ему принесла Облачная Башня — покой, стабильность, чувство, что он на своём месте. Но он имел право выбрать себя. Имел право слушать своё сердце и следовать за ним — впервые в жизни, не оглядываясь на прошлое, не боясь последствий.       Женщина потеряла дар речи. Её лицо, ещё минуту назад такое живое, побледнело, и она, откинувшись на спинку кресла, ощутила дурноту — лёгкую, но неприятную.       — Вы шутите? — выдохнула она, и в её словах, тихих, срывающихся, слышалась мольба.       — Я похож на шутника?       Гриффин видела: не похож. Она прекрасно знала, что Кэллиан Осборн всегда был далёк от юмора — слишком серьёзен, слишком замкнут, слишком погружён в свои мысли и свою тьму. Но верить в услышанное не хотелось.       — Если это правда, то я начинаю сомневаться в вашей способности адекватно мыслить, профессор, — бросила она, еле сдерживая гнев, и её голос, ледяной и режущий, прозвучал как приговор. — Вы осознаёте, что они никогда не примут вас? Что вы всегда останетесь для них чужаком, на которого будут коситься? Что вы будете вечно доказывать, что вы — не тот, кем они вас считают?       Лицо тёмного мага осталось непроницаемым — каменная маска, за которой ничего не было видно.       — Я не привык давать себя в обиду, — произнес он ровно.       — Что заставит вас передумать? — спросила Гриффин, и в её тоне, злом и одновременно полном надежды, слышалось отчаяние.       — Ничего.       Коротко. Твёрдо. Непреклонно.       Весь вид Кэллиана выражал непробиваемость и решимость. Тяжёлая, давящая аура заполнила всё пространство кабинета, и даже тени, замершие в углах, казалось, притихли, не смея шевелиться.       В следующий миг женщина разозлилась — по-настоящему, глубоко, с той яростью, которая, казалось, копилась в ней годами. Она вскочила, опершись руками о стол, и, сквозь зубы, процедила:       — Почему?! Что есть в Алфее, чего нет у нас?       И к её неожиданности — к её изумлению, к её потрясению — он улыбнулся.       Искренне. Умиротворённо. С той мечтательностью, той мягкостью, той почти болезненной нежностью, которую она не видела в нём никогда.       — Тот, — произнёс он, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал как исповедь, — рядом с кем я наконец могу сказать: я дома.       

***

      В этот же день Кэллиан собрал вещи.       Он не собирался нервировать Гриффин своим присутствием — не хотел видеть в её глазах ту боль, ту обиду, ту горечь, которую сам когда-то испытывал слишком остро. Поэтому на оставшиеся две недели до начала учебного года решил обосноваться в отеле Магикса — тихом, неприметном, где его никто не будет тревожить.       Расставаться с Облачной Башней было тяжело — так тяжело, что сердце, казалось, готово было разорваться на части. Он стоял на опушке Тёмного леса, глядя на замок, что одиноко возвышался на скале, и чувствовал, как внутри, в груди, что-то болезненно сжимается.       Ветер завывал, норовя сбить с ног, трепал его длинные волосы, рвал полы плаща. Гром гремел повсюду — оглушительно, величественно, устрашающе. Молнии как-то по-особенному зло сверкали в чёрном небе, пронзая его, словно раскалённые копья, и в этом свете, ослепительно-ярком, лицо Кэллиана казалось бледным, почти призрачным. Словно сама природа, сама магия этого места выражала гнев и протест директрисы, отказываясь отпускать его.       Казалось, только лишь замок — эти древние, помнящие века стены, эти высокие башни, эти тёмные, загадочные коридоры — принял его решение. Провожал молча, без упрёков, без обид. Кэллиан верил, что это не конец. Это — лишь начало. Начало новой главы, новой жизни, нового пути. И они ещё обязательно встретятся — он и Облачная Башня, что стала его пристанищем и убежищем.       А пока впереди — новая страница его жизни. Белый, чистый лист, на котором ему предстояло написать всё заново.       Эта страница таила в себе неизвестность, вызовы и препятствия. Но не только это. В ней было нечто большее — то, ради чего стоило рискнуть всем, что он имел. В ней была вера — хрупкая, но упрямая, как первый росток, пробивающийся сквозь асфальт. В ней была надежда — та самая, которую он похоронил глубоко внутри ещё в детстве, которую считал навсегда утраченной, и которая, вопреки всему, ожила, согретая чужим теплом. И, кажется, то, что он бы мог назвать любовью — тем самым чувством, о существовании которого он прежде знал лишь из книг и чужих, далёких историй, но никогда не думал, что однажды оно поселится в его собственной груди.       Кэллиан сделал шаг вперёд, оставляя позади мрачные стены, что так долго были его — домом? Сердце ныло — глухо, тяжело, почти невыносимо. Но в этой боли была не только горечь расставания — в ней была и сладкая, томительная истома предвкушения. Он уходил не от чего-то. Он шёл к кому-то. И этот кто-то будет всегда ждать его там — в светлой, цветущей, утопающей в зелени Алфее, среди роз и поющих птиц, — даже не подозревая, что совсем скоро их жизни сойдутся уже не на три месяца, а навсегда.       Ветер стих внезапно — словно сама природа, наконец, успокоилась, приняв его выбор. Гроза, бушевавшая над замком, медленно утихала, и сквозь разорванные тучи пробился первый, робкий луч луны — холодный, серебристый, почти призрачный.       И когда Кэллиан, обернувшись, в последний раз взглянул на Облачную Башню, ему показалось, что в одном из её тёмных, стрельчатых окон, там, высоко-высоко, почти под самой крышей, мелькнул призрачный, едва уловимый свет — тёплый, золотистый, живой. То ли прощальный привет от Дискорды, то ли благословение, которое он не осмеливался просить, но которое, возможно, заслужил.       Он отвернулся и шагнул в портал. В новую жизнь. В новое начало.       Конец Книги I.