Симфония разорванных струн

      Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотистые тона. День угасал, и вместе с ним, словно повинуясь древнему, неведомому закону, исчезало всё, чем он был прежде — мягкое, неуверенное, ещё не набравшее силу. Где-то в глубине сознания, в тех самых потаённых уголках, где хранились самые сокровенные страхи и самые хрупкие надежды, Палладиум чувствовал: это мгновение — не просто конец очередного дня. Это дверь, которая закрывается за его прошлым. И та, другая, что распахивается перед будущим.       Глаза его были безмятежно прикрыты, густые ресницы отбрасывали лёгкие тени на заострившиеся скулы. Грудь мерно вздымалась, и в этом дыхании, ровном и спокойном, не было и следа той внутренней борьбы, что терзала его последние дни. Длинные каштановые волосы, чуть влажные от вечерней прохлады, развевались на ветру — мягко, невесомо, словно шелковистые нити, вплетённые в закат.       Когда он наконец отпустил — перестал сдерживать, зажимать, отталкивать то, что рвалось наружу, — его накрыло волной блаженного, долгожданного успокоения. Словно последнее время он нёс на плечах неподъёмный груз и вот, наконец, сбросил его, выпрямился, расправил крылья. Палладиум всегда знал, всегда чувствовал кожей, каждой клеточкой своего существа, что Природа — не просто стихия, не просто магия. Она — его друг. Его защита. Его Дом. И сейчас, в этот миг, когда закат догорал над изумрудным лесом, а водопад, мерно шумя, отбивал свой бесконечный, успокаивающий ритм, он хотел одного — раствориться. Стать единым целым с окружающим миром, с этой землёй, с этим небом, с этими древними, помнящими века деревьями. Как бы странно и чудно ни звучали эти слова для тех, кто никогда не чувствовал того же.       В следующий миг вокруг его тела, обвивая золотистой, невесомой вязью, засветилась магия. Древняя и первозданная. Она не была чужой — она была его частью, той самой, что дремала долгие годы, дожидаясь своего часа. И вот он настал.       Палладиум ощущал, как каждая клеточка его тела перерождается, как всё меняется — внутри и снаружи. И в этом процессе, болезненном и сладостном одновременно, было что-то первобытное, почти сакральное. И всё это олицетворяло начало — начало его новой жизни. Той, где он больше не будет прятаться, скрываться, бояться.       Волшебное сияние усилилось, заполнив всё вокруг, и на мгновение — а может быть, вечность — ему показалось, что он перестал осознавать себя, растворился в этом потоке без остатка. Стал частью чего-то большего, чем просто эльф. Частью самой жизни.       Когда Палладиум открыл глаза вновь, мир вокруг стал казаться иным. Хотя ничего не изменилось — водопад всё так же шумел, низвергаясь с каменной гряды, птицы заливались последними предзакатными трелями, а первые сверчки уже стрекотали в траве, настраиваясь на ночную симфонию. Но он сам словно по-другому стал воспринимать всё. Чувствовать. Каждый звук, каждый запах, каждое дуновение ветра — всё это обрело новую, прежде недоступную ему глубину. Он слышал, как трава растёт, как в бутонах вызревают лепестки, как под землёй, в непроглядной тьме, корни древних деревьев тянутся к воде. И это не пугало. Это наполняло его.       Внутренние ощущения, как и тело, изменились. Он сразу это понял, ещё не видя себя, ещё не зная, что именно произошло. В нём поселилась сила — не та, которую он когда-то черпал из книг и зелий, а другая, древняя, исконная, идущая от самой земли, от самого леса, от всего, что его окружало. Он чувствовал себя частью этого мира, и мир, в ответ, дышал в унисон с ним.       Оглядев пейзаж вокруг, Палладиум осознал, что теперь он смотрит на этот мир с более высокого ракурса. Он вырос. Не сильно, не на голову, но достаточно, чтобы заметить разницу. Посмотрев на свои руки и ноги, он увидел, что они стали более крепкими, мускулистыми, и в них явно улавливалась ранее неведомая мощь.       Ему нужно было увидеть всё остальное. Ощутив нарастающее волнение — страх пополам с любопытством, — эльф спустился вниз, туда, где водопад заканчивался небольшим, но глубоким озером. Вода в нём была прозрачной, и в лучах заходящего солнца она казалась жидким золотом, переливающимся багряными и оранжевыми отблесками. Закат, отражаясь в гладкой, как зеркало, поверхности, раскрашивал её в тёплые, мягкие тона.       Чем ближе становился водоём, тем сильнее стучало сердце, то и дело перехватывая дыхание. Каждый шаг давался с трудом — не от слабости, а от напряжения, от ожидания. Оказавшись у кромки водной глади, прозрачной и сверкающей, Палладиум тяжко сглотнул. Ком, застрявший в горле, мешал дышать. Но необходимо было пересилить себя. Взглянуть правде в глаза.       И он сделал это — наклонился над водой и замер.       Волосы посветлели: из каштановых стали медово-золотистыми, с рыжеватым, тёплым отливом — почти такими же, как у матери, как у сестры. И в них, в этом новом, непривычном оттенке, чувствовалась древность, принадлежность к знатному роду. Закат играл в этих прядях, зажигая в них золотые искры.       Лицо стало более острым, аристократичным. Скулы, прежде мягкие, почти детские, заострились, придавая облику благородное выражение. Губы, тонкие и изящные, сложились в линию, в которой угадывалась воля. И глаза — они остались карими, тёплыми, но в их глубине, там, где раньше пряталась робость, теперь застыла уверенность. Спокойная, непоколебимая уверенность в себе.       Палладиум с долей облегчения выдохнул — воздух, влажный и прохладный, наполнил лёгкие, и голова, только что такая тяжёлая, прояснилась. Всё не так плохо, как он предполагал. Скорее, ему даже пришёлся по вкусу новый облик. Теперь в нём явно виднелись фамильные черты Сильванор — он был похож на Элайну, на Эариэль и даже слегка на Иридиана. Та же стать, та же врождённая, не требующая доказательств властность.       Только вот как скоро он привыкнет к новой внешности, видя в зеркале последние сто лет совсем другое? Хотя для эльфов это естественный процесс, и они, как правило, довольно быстро свыкались с изменениями — даже по меркам их долгой, тянущейся столетиями жизни.       А вот как отнесётся к этому Кэллиан?       Только от одной мысли, что в его глазах мелькнёт разочарование или, хуже того, отторжение, Палладиум ощутил, как сердце ушло в пятки, и головокружение накатило тяжёлой, давящей волной. Даже думать о подобном было страшно. Сердце сжималось от одного только воображения того, как Кэллиан — его Кэллиан — смотрит на него и не узнаёт. Или узнаёт, но отворачивается.       Он резко помотал головой, отгоняя ужасные мысли. Надо срочно взять себя в руки! Эльф зачерпнул ладонями воду — холодную, обжигающе-свежую — и плеснул себе в лицо.       Он подумает об этом позже. Когда будет готов. Когда наберётся смелости. Всё равно рано или поздно это случится, и обоим придётся столкнуться с правдой лицом к лицу. А сейчас… пора возвращаться.       По крайней мере, он был уверен: его семья обрадуется ему как никто другой. Они только этого и ждали. Всю его жизнь — ждали, когда он станет «настоящим».       Наколдовав себе свободный плащ-накидку — прошлая одежда стала мала, он натянул капюшон на голову. Почему-то ему не хотелось, чтобы кто-то другой заметил его. Повышенное внимание Палладиуму было совсем не по душе, и в этом аспекте ничего не изменилось — как бы красиво он ни выглядел. Поэтому, открыв портал прямо до дома, эльф не стал медлить.       

***

      Очутившись перед знакомой дверью, он ощутил, как волнение накатывает новой, ещё более мощной волной. Даже зная, что все придут в восторг, сердце то и дело пропускало удары, а мелкая, противная дрожь пробегала по спине, заставляя мышцы напрягаться.       Но Палладиум решительно открыл дверь — и встретился с тишиной поместья.       В холле никого не было. Где-то в глубине дома слышались приглушённые голоса — кажется, слуги переговаривались на кухне. Эльф неуверенно крикнул:       — Я дома.       Ответа не последовало. Голоса стихли, но никто не вышел. Палладиум уже собрался повторить, громче, требовательнее, когда в следующий миг навстречу, звонко отбивая ритм каблучками, выбежала Эариэль.       — Любимый братик вернулся! — звонко воскликнула она, и в её голосе слышалось столько радости, столько неподдельного, детского счастья, что у Палладиума потеплело в груди. — Куда ты вообще исчез?! Мы обыскались!       И тут она увидела фигуру в капюшоне.       Высокую. Крепкую. Незнакомую.       Улыбка сползла с её губ, словно кто-то невидимой рукой стёр её. Эариэль замерла, почти не моргая, и её глаза, широко распахнутые, застыли, и в них, в этой неподвижности, читался страх.       Палладиум, чувствуя, как сердце пропускает удар, медленно, бережно стянул капюшон — и мягко улыбнулся, смущаясь.       — Привет, Эль.       Девушка поначалу не отреагировала. Стояла, словно статуя, и только ветер, просочившийся в приоткрытую дверь, шевелил её светло-рыжие, волнистые волосы. А потом её брови нахмурились, и она воскликнула — громко, возмущённо, с вызовом:       — Ты ещё кто?!       Палладиум растерялся. Он ожидал какой угодно реакции — слёз, объятий, восторга, — но только не этой.       — Это я, Палладиум. Твой брат… — голос его дрогнул, и он сам не узнал этого звука — глубокого, почти чужого.       Пару мгновений абсолютного молчания — и воздух, казалось, застыл, превратившись в ледяную, неподвижную гладь.       — Мамааааа! Папаааа! — внезапно Эариэль сорвалась на крик, всхлипывая, — Незнакомец вломился к нам в дом!       Рот эльфа приоткрылся от замешательства.       — Ты чего? Не узнаёшь меня?       — Что ты сделал с нашим Лади? — выкрикнула Эариэль, делая шаг назад, к лестнице, за которой, казалось, искала защиты. — Похитил его, а теперь пытаешься выдать себя за него? — В её звонком, срывающемся голосе звучала воинственность вперемешку с возмущением, и она, казалось, готова была броситься на незнакомца с кулаками. — Не выйдет! Тебе стоило бы получше работать над маскировкой!       Палладиум растерянно уставился на сестру, не ожидая такой прыти.       В этот момент в прихожую, шурша юбками, вошла Элайна. За ней, чеканя шаг, следовал Иридиан. Лицо главы семейства было суровым, нахмуренным, и в его взгляде явно виднелось недовольство из-за того, что его отвлекли.       — Дракон, что за шум?! — воскликнула Элайна, оглядывая холл. Её взгляд, обеспокоенный и строгий, скользнул по фигуре в плаще. — Кто к нам вломился?       Женщина, увидев на входе эльфа — высокого, статного, с золотисто-медовыми волосами, — сначала застыла. Её глаза, широко распахнутые, впились в его лицо, и в них, за этим изумлением, читалось что-то ещё — надежда, смешанная со страхом. А потом её губы дрогнули, и она расплылась в блаженной, счастливой улыбке до ушей.       — Палладиум! — выдохнула она, и её голос, полный слез, прозвучал как молитва. — Это… Ты! Наконец… Поздравляю, мой дорогой!       Эльфийка подбежала к нему и крепко, почти отчаянно обняла.       — Осторожно! Задушишь! — сдавленно, с трудом выдохнув, произнёс Палладиум.       — Ой, прости, дорогой! — женщина отстранилась, но руки её всё ещё сжимали его плечи, не отпуская. — Просто я так счастлива! Ты стал ещё более прекрасным!       Даже всегда суровый Иридиан сейчас выглядел радостным и довольным. Его лицо, обычно такое непроницаемое, разгладилось, и в глазах, холодных и острых, зажглась искра — тепла, гордости, отцовской любви.       — Поздравляю, сын, — произнёс он, и это звучание, ровное и спокойное, ощущалось как благословение. — Мы гордимся тобой.       Эариэль смотрела на всю эту сцену с немым удивлением, переводя взгляд с родителей на незнакомца и обратно. В её глазах, широко распахнутых, застыло непонимание и тревога.       — Что происходит!? — воскликнула она, не в силах поверить, что этого красивого и подозрительного незнакомца родители приняли за Палладиума.       — Точно, мы же тебе не сказали, дочка! — её звонкие и взволнованные слова разнеслись по холлу. — У Палладиума случился ранний Инифиль!       Эариэль недоумевающе хлопала глазами, словно пытаясь осознать данный факт. Её вид выражал сначала хмурость, потом неверие, затем — сомнение. Она смотрела на высокого, статного эльфа с аристократическими чертами лица и золотистыми волосами — и не узнавала в нём того скромного, тихого, вечно пахнущего землёй брата, с которым выросла.       — Это… правда? — тихо, едва слышно вымолвила она.       — Правда, — подтвердил Иридиан, кладя руку на плечо дочери. — Твой брат теперь совсем взрослый. И тебе следует гордиться им.       Внезапно из глаз эльфийки полились слёзы — крупные, солёные, они текли по щекам, падали на платье, на пол. Она всхлипывала, шмыгала носом, и весь её вид — потерянный, растерянный, — выражал такую гамму чувств, что у Палладиума сжалось сердце.       Он с сочувствием взглянул на сестру, подходя ближе. Его шаги, прежде бесшумные, теперь звучали уверенно, весомо.       — Ну же, Эль… Чего ты разревелась? — спросил он, и его голос, мелодичный и мягкий, прозвучал успокаивающе. — Не верю, что всё стало так плохо.       Эариэль кинулась к нему, обнимая, утыкаясь в плечо и заливая слезами чужую одежду. Её пальцы, тонкие и цепкие, вцепились в ткань плаща, и она, сотрясаясь от рыданий, выкрикнула:       — Я буду скучать по моему милому скромнику Лади!       Лицо Палладиума осветила улыбка — полная нежности, тепла, благодарности. Значит, не только Кэллиану нравился его прежний облик. И его прелестная сестра так же ценила то, каким он был. Ценила — и будет скучать.       — А ещё это нечестно! — обиженно воскликнула Эариэль, отстраняясь и вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони.       Взгляд эльфа вмиг сменился, становясь непонимающим и растерянным.       — Почему ты теперь выглядишь как модель?! — продолжала она, и сквозь слёзы слышалось искреннее, почти детское возмущение. — Теперь я не самая красивая представительница семьи Сильванор!       Палладиум тяжко вздохнул. Так вот почему Эариэль расстроилась. А он-то думал, что она искренне будет скучать по его прежнему облику, по его мягкости, по его уютной, родной внешности. А ей, оказывается, просто завидно.       Элайна рассмеялась от её слов — звонко, заливисто, и даже Иридиан не смог сдержать улыбки. В ней, в этой их взбалмошной дочери, было столько жизни, столько огня, что невозможно было на неё сердиться. Иногда Эариэль любила дурачиться и вести себя как ребёнок, но они всё равно любили её без условий.       — Не переживай, — ободряюще ответил Палладиум, и в его тоне, ласковом и тёплом, слышалась улыбка. — Ты остаёшься самой прелестной из Сильваноров в любом случае. Верно, отец, мама?       Оба кивнули с довольными, счастливыми улыбками. Эариэль, услышав это, просветлела — слёзы высохли, плечи расправились.       — Ладно, — сказала она с напускной важностью, — тогда я, пожалуй, согласна терпеть такого красивого брата.       

***

      Кэллиан вернулся в Облачную Башню, и серые, мрачные стены замка, вросшего в скалу на краю Тёмного леса, встретили его привычной, до боли знакомой атмосферой — пахло старыми книгами, магией и той особенной, ни с чем не сравнимой сыростью, которая пропитала каждый камень.       Он добрался до своей комнаты, даже не раздеваясь, рухнул на кровать — и провалился в сон. Без сновидений, без кошмаров, в блаженном, спасительном беспамятстве. Казалось, сам замок, чувствуя его измождённое состояние, помогал ему восстановиться, набраться сил, укрывал от всего мира своей древней, надёжной тьмой.       Он проспал почти сутки.       На следующий день, уже с ясной головой и отдохнувшим телом, Кэллиан с упоением стоял на террасе, вдыхая опьяняющий аромат грозы. Всюду сверкали молнии, ветер, холодный, порывистый, совсем не летний, дул в лицо вместе с крупными, тяжёлыми каплями дождя. Бушующая стихия, круглый год окружающая этот замок, являлась олицетворением его внутреннего состояния — такой же неукротимой, такой же свободной.       Он уже успел соскучиться по этой грозной, ненастной атмосфере. По этим стенам, пропитанным тьмой, по этим коридорам, где эхо его шагов было единственным собеседником. Глядя на чёрный лес под ногами, где ветер жёстко хлестал деревья, гнул их, и на мрачные горы вдалеке — чьи острые, словно клинки, вершины уходили в свинцовое, затянутое тучами небо, будто пронзая саму твердь, — Кэллиан чувствовал небывалое удовлетворение.       Это было похоже на ощущение дома.       Дома, которого у него никогда не было. Но возможно — только возможно — он наконец мог признать, что Облачная Башня стала им. Стала тем местом, где можно быть собой, не надевая масок, не играя ролей, не притворяясь тем, кем он не являлся.       

***

      Вернувшись в замок, тёмный маг обнаружил, что он абсолютно пуст.       Профессора — понятно. Они все имели свои дома, и большую часть года находясь в Башне, свой законный отдых предпочитали проводить именно у себя. Но Кэллиан удивился, что даже директрисы Гриффин, которая редко покидала школу, не оказалось на месте. Видимо, куда-то уехала.       Оставлять замок пустым она не боялась — Облачная Башня была живым организмом со своей историей, древней и тёмной, который не пропустит недоброжелателей. Опасные, древнейшие заклинания, вплетённые в каждый камень, охраняли покой его обитателей. Да и кто вообще вздумал бы каким-либо образом посягнуть на этот замок с его убийственной аурой? Кто решился бы переступить порог места, где даже тени имели клыки?       Кэллиан хмыкнул. В любом случае, он был очень доволен фактом, что он полностью один в этой огромной школе. Прогуливаясь по мрачным коридорам, где его шаги отдавались звонким, гулким эхом, мужчина ощущал, что сам замок составляет ему компанию — своим незримым, древним присутствием. Словно стены дышали в унисон с ним. Словно Башня радовалась его возвращению.       Кэллиан решил зайти в медпункт, чтобы забрать пару зелий для восстановления. Всё-таки даже крепкий и долгий сон не способен исцелить раны, оставленные магией. Тело нуждалось в помощи, и он, не привыкший пренебрегать своим здоровьем, хотел исправить это как можно скорее.       Затем он направился на кухню. Там, даже во время летних каникул, каким-то магическим образом появлялась еда для немногочисленных обитателей — видимо, Гриффин позаботилась об этом заранее. Выбрав себе несколько блюд, Кэллиан уже собирался выходить, когда вдруг услышал подозрительный шум. Где-то в глубине коридора, за поворотом, раздались шаги — лёгкие, быстрые, почти неслышные, но его обострённый слух уловил их.       Кэллиан напрягся. Кто это мог быть? Разве он не один в школе?       Оставив поднос на тумбе, он скрыл себя магией — тени сгустились вокруг, делая его почти невидимым, неощутимым, — и бесшумными, отточенными годами шагами подкрался к источнику звука. Мышцы напряглись в ожидании атаки.       И тут внезапно на него вылетело что-то — маленькое, стремительное, сияющее фиолетовым светом. Заклинание, которое Кэллиан, не раздумывая, метнул в ответ, было успешно отражено, словно натолкнулось на невидимую стену.       — Молодой человек, вы всегда вместо приветствия нападаете на собеседника?! — раздался высокий, недовольный, почти возмущённый голос.       Кэллиан опустил руки, и тени, повинуясь его воле, рассеялись. Перед ним, паря в воздухе на уровне его груди, замерла… пикси.       Но не обычная. Не такая яркая и красочная, как те, которых он видел ранее. У неё были чёрные, как вороново крыло, волосы, на голове — тиара в виде крыльев летучей мыши. Глаза — изумрудные, глубокие, — смотрели на него с холодным, оценивающим любопытством. Готический макияж: тёмные тени, подведённые стрелки, вишнёвые губы. Одежда — серо-фиолетовое платье, с высоким воротником и длинными, развевающимися рукавами.       Весь ее вид выражал плохо скрываемое раздражение.       — Я думал, что один в замке, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё клокотало напряжение. — Что здесь делает пикси?       Та высокомерно фыркнула — коротко и презрительно.       — В Облачной Башне я живу больше, чем вы вообще на этом свете, профессор Кэллиан!       Искра удивления возникла в глазах мужчины.       — Вы меня знаете? — спросил маг, и его низкий и ровный голос прозвучал в тишине замка особенно весомо. — Тогда почему я вас — нет?       Пикси усмехнулась — тонко, загадочно, и в этой усмешке чувствовалась древняя, нечеловеческая мудрость.       — Я знаю об этом замке и её обитателях всё! — произнесла она с гордостью, от которой её маленькая фигурка, казалось, стала ещё более величественной. — А вот обо мне знают лишь избранные!       — Понятно, — бросил Кэллиан, и на его губах заиграла лёгкая, едва заметная ухмылка. — Полагаю, я недостоин подобного звания, верно?       Тень усмешки тронула губы пикси — в ответ на его, явно ироничный, вопрос.       — Мне нравится ваш характер, — произнесла она, и в её голосе, несмотря на внешнюю строгость, послышалась теплота. — Поэтому так уж и быть, представлюсь. Дискорда, пикси-хранительница Облачной Башни.       Кэллиан слегка опешил. Он и не думал, что у школы ведьм есть пикси-хранительница. Обычно эти маленькие, светлые существа были связаны с феями, со светлой магией, с Алфеей. Но здесь, в этих мрачных, пропитанных тьмой стенах… это казалось странным.       — Очень приятно… — он запнулся, подбирая слова, и добавил: — Так всё-таки, почему я вас ни разу не встретил за все эти годы пребывания в Облачной Башне?       Дискорда отвела взгляд — её изумрудные глаза, такие яркие в полумраке, скользнули куда-то в сторону, словно она искала ответ в тенях.       — Я обитаю… в довольно отдалённой части замка, — ответила она уклончиво, и в её тоне, тихом и загадочном, слышалась недоговорённость. — И предпочитаю видеться только с директрисой.       Кэллиан промолчал, но в его голове, привыкшей к многоходовым комбинациям и поиску скрытых смыслов, уже начали складываться вопросы. Что за часть замка? Почему он о ней не знает? Что за секреты хранит эта маленькая, тёмная пикси?       Желание разгадать эту загадку захватило Кэллиана с головой, но его лицо оставалось бесстрастным.       — Понятно, — только и сказал он. — Знаете, куда исчезла директриса? — спросил маг после паузы.       — Она уехала по делам, — ответила Дискорда, и в этом, несмотря на внешнюю беззаботность, слышалась гордость. — Оставила замок на меня.       Слышать подобные слова от столь маленького существа было немного забавно, и Кэллиан про себя усмехнулся.       — Тоже пришли за ужином? — спросил он.       Пикси, ни капли не смущаясь, подтвердила.       — Тогда, может быть, составите мне компанию?       Дискорда, всегда любившая одиночество, к удивлению для себя согласилась. Видимо, даже такой маленькой, мрачной феечке хотелось излить кому-то душу — и поэтому не удивительно, что она выбрала Кэллиана, который, несмотря на свою репутацию, умел слушать и, казалось, не осуждал.       Они расположились на самом верхнем ярусе столовой, откуда открывался прекрасный вид на Тёмный лес и бушующую непогоду за окном. Крупные капли дождя барабанили по стеклу, молнии то и дело вспыхивали за горизонтом, и в этом зрелище, величественном и пугающем, было что-то успокаивающее.       Кэллиан спросил, в чём же заключаются обязанности пикси-хранительницы. Дискорда, помедлив, ответила коротко: «Следить». За кем или чем именно — не уточнила, что заинтриговало мага ещё больше.       — За мной тоже следили? — спросил он ровно и спокойно, без осуждения и беспокойства.       Дискорда беззастенчиво подтвердила: да — на его занятиях она бывала часто. Интересовалась его методами, его отношением к студенткам, его, как она выразилась, «нестандартным подходом».       Тогда Кэллиан не удержался и спросил, что такая мудрая пикси думает о его стиле преподавания — сам не зная, зачем. Не то чтобы его интересовало мнение других, но разговаривать с таким необычным существом было интересно. Дискорда оглядела его долгим, внимательным взглядом — изучающе, оценивающе, взвешивающе.       — Признаюсь, вы безусловно талантливы, профессор Кэллиан, — сказала она наконец, и в её голосе, несмотря на внешнюю строгость, слышалось уважение. — Ученицы просто без ума от вас и стараются выделиться на ваших занятиях, тем самым стимулируя себя к учёбе.       Пикси также рассказала, что во время его трёхмесячного отсутствия, когда его заменяла Гриффин, студентки, которым не удалось попасть по обмену в Алфею, были слегка подавлены. Директриса, хоть и вела занятия не хуже, не вызывала столь бурной симпатии — только лишь страх. А страх, как известно, не лучший мотиватор для получения знаний.       Кэллиан удовлетворённо хмыкнул. Он как никто другой осознавал свою притягательность для юных душ. И если его внешность помогает ему вбить в эти несмышлёные головы хоть каплю знаний, то он будет этим пользоваться. Без зазрения совести.       — На занятиях других профессоров, признаюсь, ученицы не проявляют такого энтузиазма, — продолжила Дискорда.       Она рассказала, что их преподаватель зельеварения Фумоакре слишком мягок, из-за чего у него совсем нет авторитета, и студентки часто игнорируют его занятия. Кэллиан знал всё это — и заявил, что это не повод пропускать уроки и отказываться от знаний, которые тебе дают. Дискорда, прожившая долгие годы на этом свете и ценившая ум как никто другой, согласилась.       К удивлению для обоих, они нашли общий язык. Беседа оказалась приятной и довольно продолжительной. Говорили обо всем: о студентках и профессорах, которым Дискорда не упустила возможности перемыть косточки, и Кэллиан понял, что эта пикси, несмотря на её холодный и мрачный вид, та ещё любительница посплетничать. Вспомнили и Алфею, от чего Дискорда поморщилась, заявив, что у неё с представителями школы фей свои счёты. Мужчина вопросительно взглянул на неё, и ему даже не пришлось упрашивать пояснять — та рассказала, что в Алфее у неё есть сестра, с которой она постоянно ссорится.       Несколько часов пролетели незаметно. Наконец, пикси заявила, что ей необходимо вернуться к своим обязанностям.       Кэллиану всё ещё было любопытно, что же они включают в себя. Поэтому он решил проследить за ней.       Дискорда, не заметив его намерений, выпорхнула из столовой, и мужчина, чуть выждав, отправился следом, вновь скрываясь магией. Тени заглушали его шаги, скрывали облик, делали его почти невидимым. Он неторопливо шёл за сияющей фиолетовой искрой, что мелькала вдалеке.       Кэллиан осознавал, что они поднимаются всё выше и выше, пока не оказались в самой верхней части замка. Здесь, в этих тёмных, пыльных коридорах, воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным древней, забытой магией.       Дискорда начала колдовать — и внезапно в стене, там, где, казалось, был лишь глухой камень, появилась скрытая дверь. Когда пикси залетела внутрь, отверстие в стене начало уменьшаться. Кэллиан ускорился — пара стремительных, отточенных движений, и он успел проскочить буквально кувырком, оказавшись внутри.       Он начал осматриваться — и замер.       В странном магическом тайнике, защищенными древнейшими заклинаниями, содержался артефакт. Простой и ничем непримечательный на вид — белый, старый, продолговатой формы. Но от него явно исходила невероятная мощь — тяжёлая, давящая, почти осязаемая. Кэллиан, довольно искушённый в артефактах, видевший их сотнями и даже тысячами, никогда не встречал подобного. В нём чувствовалось что-то первозданное, что-то, что было старше его, старше этого замка, старше, возможно, самой магии.       Забыв о всякой осторожности, мужчина потянулся рукой к прозрачной стене хранилища — и вдруг раздался строгий голос:       — На вашем месте я бы этого не делала.       Кэллиан вздрогнул и убрал руку. Дискорда, вернувшись, парила перед ним, и её вид выражал явное недовольство. Брови нахмурены, губы сжаты, маленькие кулачки упираются в бока.       — Я… — он слегка стушевался, не думая, что его заметят. — Кажется, моя маскировка слетела, не так ли?       Что ж, кажется, мужчина всё ещё не до конца восстановил магические силы. Видимо, он переоценил себя.       — Именно так, молодой человек, — грозно ответила пикси, и в её голосе, высоком и звонком, слышалось недовольство. — Что вы здесь делаете?!       — Не смог удержаться, чтобы не попытаться разгадать вашу тайну, — откровенно заявил он, глядя ей прямо в лицо. — Что это за артефакт?       Маленькая феечка буквально прожигала его глазами, и Кэллиан, не отводя своих, смотрел в ответ. Война взглядов продолжалась неизвестно сколько. Воздух в комнате стал плотным и наэлектризованным.       — А вы так просто не сдаётесь, верно? — спросила Дискорда.       Из уст тёмного мага раздалась усмешка — короткая, уверенная, подтверждающая её слова.       Пикси долго раздумывала. Кэллиан показал себя настоящим профессионалом своего дела за эти годы, и он не был тем, кто станет разбалтывать чужие секреты. Тем более директор Гриффин доверяла ему как никому другому. Вдруг, упаси Дракон, произойдёт какое-либо нападение, и срочно понадобится помощь — Кэллиан сможет прийти вовремя, зная, куда идти.       — Это часть Кодекса, — сказала она невозмутимо.       Брови Кэллиана приподнялись в удивлении. Кодекс? Тот самый, легендарный артефакт, о котором ходили слухи, но который никто никогда не видел? Тот, что, по преданиям, мог открыть портал в измерение Реликс?       — И попрошу вас не распространяться об этом, — продолжила Дискорда строго и требовательно, не оставляя места для прений. — От этого зависит безопасность школы.       Маг, быстро подавив непрошенные эмоции, кивнул.       — Благодарю за оказанное доверие, — произнёс он, и его голос, глухой и твёрдый, прозвучал как клятва.       — А теперь, раз вы удовлетворили своё любопытство, попрошу удалиться, — не стесняясь, выпроводила его Дискорда. — Я предпочитаю быть одна.       Кэллиан лишь кивнул, уходя.       

***

      Прошло около двух недель. Август вступил в свои права, раскалённый и душный, но за стенами Облачной Башни, где вечно бушевали грозы, это было незаметно. Тёмный маг всё это время был предоставлен сам себе. Замок всё так же пустовал, и они с Дискордой оставались его единственными обитателями.       Периодически они встречались в обеденном зале, разговаривая обо всём и ни о чём — о Кодексе не вспоминали. Кэллиан уже успел обдумать эту информацию вдоль и поперёк. Поначалу он очень удивился, что в их школе хранится столь мощнейший артефакт, а точнее — его часть. Где же находились остальные? В других магических школах? Логично было предположить, что да, но он не стал допытывать Дискорду. В любом случае, каким бы сильным этот артефакт ни являлся, Кэллиан не гнался за могуществом. Погонь и сражений за всю свою жизнь было предостаточно. Сейчас он наслаждался покоем и отсутствием обязанностей.       Вернулся к тренировкам — физическую форму нужно было поддерживать так же, как и магическую. Периодически выходил за пределы Облачной Башни, бегая по Тёмному лесу, где даже в полдень царил полумрак, а тени, казалось, имели собственную, злую волю. Даже в Магикс Кэллиан не выбирался — не хотел видеть вообще никого.       Только одно осталось неизменным — с Палладиумом они переписывались почти каждый день.       Тот написал ему на следующий день после приезда, спрашивая, как Кэллиан добрался и как его самочувствие. Тёмный маг ответил, что всё хорошо. Он также поинтересовался состоянием эльфа, и тот сообщил, что чувствует себя как нельзя лучше, что не могло не радовать Кэллиана. Эльф также перевёл ему деньги, которые королевский посыльный доставил к ним в поместье в благодарность за решённое дело.       Кэллиан удивился присланной сумме — теперь можно было не работать несколько лет. Не то чтобы он собирался бездельничать — бесцельное прожигание дней в его планы не входило. Наоборот, спокойная (по сравнению с его прошлой жизнью) работа профессором приносила в его жизнь умиротворение и чувство незыблемости, постоянства.       За всё это время речь о том, чтобы встретиться лично, не заходила. Тёмный маг начинал ощущать тянущую, ноющую тоску по Палладиуму, но не решался попросить о встрече. Всё же он почти не изменился — и редко проявлял инициативу, за что корил себя, но не мог ничего поделать. Кэллиан размышлял, что дальше — если уже сейчас он ощущает в сердце небывалую пустоту от того, что не видит эльфа. Он никогда бы не подумал, что способен испытывать такие сильные чувства, и это пугало.       Хотя, возможно, это было закономерно — всю свою жизнь мужчина подавлял их, и когда в его груди распустилось единственное настоящее чувство, делающее его живым, он отдавался ему со всей силой, со всей мощью и страстью, на которые только был способен. Это уже походило на зависимость, но Кэллиан не мог это остановить, всё глубже увязая. Он постоянно думал — как там сейчас Палладиум, чем он сейчас занимается, не наседают ли на него родители. И даже когда маг занимался другими делами, будь то чтение, тренировки либо творчество, мысли то и дело возвращались к эльфу.       Душа болезненно ныла, и Кэллиан уже даже собирался попросить о встрече, когда в середине августа произошло то, чего он никак не ожидал — к нему пришло послание от Фарагонды с просьбой встретиться в Магиксе. Вечером, в одном из ресторанов — она угощает.       Кэллиан, признаться, остался заинтригован и на время отпустил мысли о Палладиуме, раздумывая, о чём же с ним хочет поговорить директриса Алфеи.