Симфония разорванных струн

      Утро ворвалось в комнату Кэллиана непрошеным, навязчивым светом — яркие, золотистые лучи били прямо в лицо, заставляя его раздражённо морщиться и отворачиваться к стене. В голове тяжело пульсировала тупая, ноющая боль, напоминавшая о том, что ночью он даже не потрудился задёрнуть портьеры. Воздух в комнате был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом усталости и невысказанных тревог.       Взгляд упал на часы — и сердце пропустило удар. Почти одиннадцать.       Кэллиан резко сел, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя после себя стылую, безжизненную пустоту. Внутреннее чутьё, годами служившее ему безотказным будильником, сегодня почему-то промолчало. Видимо, усталость взяла своё — даже организм, измученный бесконечной гонкой, отказался подчиняться, предпочтя долгий, спасительный сон вместо новой порции беготни и нервотрёпки. Он провёл ладонью по лицу, сгоняя остатки дремоты, и заставил себя подняться.       Кэллиан вскочил, наспех привёл себя в порядок — умылся ледяной водой, разогнавшей туман в голове, натянул удобную, тёмную одежду, которая не сковывала движений, — и выбежал в коридор. Там, буквально нос к носу, столкнулся с Палладиумом.       Эльф, увидев его, сперва обрадовался — в глазах мелькнул тёплый, живой отблеск, уголки губ дрогнули в улыбке, — но тут же, заметив напряжённое, осунувшееся лицо Кэллиана, насторожился.       — Кэллиан! А вот и ты! — голос его был взволнованным, в нём слышалось плохо скрываемое беспокойство. — Сегодня ты что, допоздна спал? Как прошёл вчерашний ужин? Удалось что-нибудь узнать?       — Некогда объяснять, — отрывисто бросил Кэллиан, сунув в руки эльфа лист, исписанный ночью. Его движения были резкими, отрывистыми — в них чувствовалась та самая лихорадочная поспешность, которая бывает, когда каждая секунда на счету. — Вот. Прочти.       И, не сказав более ни слова, почти выбежал из поместья, оставив Палладиума в растерянности. Тот переводил взгляд с письма на стремительно удаляющуюся спину тёмного мага и обратно, не зная, что делать — догонять или оставаться.       — А как же завтрак? — удивлённо спросила горничная, возникшая рядом с подносом, на котором дымилась свежая выпечка.       Но Кэллиан уже скрылся за дверью.

***

      Во дворце он оказался удивительно быстро — время, казалось, сжалось, подгоняя его невидимыми шпорами, заставляя сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Мраморные ступени взлетали навстречу, колонны мелькали по бокам, и Кэллиан, не сбавляя шага, нёсся вперёд, почти не замечая ничего вокруг. Но когда он переступил порог главного входа, его накрыло осознание: а что дальше? Куда идти? Мысли разбегались, не давая сосредоточиться, рассыпались, не желая складываться в цельную картину.       Напрямую к королю? Но согласится ли Аэлион принять его сейчас, когда расследование по мнению Его Величества завершено и виновный уже найден? Кто он теперь для короля — всего лишь человек, оказавший услугу, чьё присутствие более не требуется?       Сердце Кэллиана ухнуло куда-то вниз, в холодную, ледяную пустоту, оставляя после себя лишь гнетущее ощущение безысходности. Во дворце он не знал больше никого — кроме короля и Канниэль, против которой и собирался выступить. Обратиться не к кому. Он остался один в этом огромном, чужом лабиринте из мрамора и золота, совершенно не представляя, что делать дальше.       И впервые одиночество не казалось спасительным. Впервые оно вызывало не привычное облегчение, а тяжёлый, удушающий страх, который сжимал горло, не давая дышать.       Кэллиан рассеянно блуждал по коридорам, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя внутри всё кипело, бушевало, рвалось наружу. Сегодня во дворце было значительно больше народу — почти столько же, сколько во время королевского приёма. Эльфы в пёстрых, переливающихся одеждах сновали туда-сюда, переговариваясь и галдя. Завидев его, они удивлённо косились, шарахались в стороны, пропуская вперёд. Кажется, сейчас мужчина с трудом сдерживал свою мрачную, давящую ауру — она вырывалась наружу, заставляя окружающих жёстко сглатывать и отводить взгляды.       Все мышцы были напряжены до предела. Дыхание сбивалось, рваными толчками вырываясь из груди. Кэллиан только сейчас понял, что дрожит — мелко, противно, неконтролируемо, словно в лихорадке.       Он не знал, что с ним происходит. Впервые за долгие годы — в тот самый момент, когда это было особенно нужно, когда на кону стояла жизнь невиновного, — он не мог собраться, не мог взять себя в руки, не мог обуздать эту предательскую, обжигающую панику. А вдруг Канниэль решит действовать прямо сейчас? Вдруг конюха казнят раньше, чем он успеет что-то предпринять?       Свет из огромных дворцовых окон бил в глаза, ослепляя, заставляя щуриться. Громкий шум разговоров давил на слух, смешиваясь в какофонию, от которой хотелось зажать уши руками. Подозрительные шепотки, сопровождавшие каждый его шаг, въедались под кожу, как тысячи крошечных, ядовитых игл. Хотелось зажмуриться, закрыться, исчезнуть, очутиться в спасительной темноте, где его никто не видит и не трогает.       Кэллиан не знал, сколько времени он проблуждал так в растерянности. Тяжёлые мысли заполняли сознание, не давая сосредоточиться. Он поднялся на верхние этажи — там было чуть тише, чуть меньше любопытных глаз. И вдруг, вдалеке, заметил знакомую фигуру.       Канниэль со Эйтар.       Она, кажется, не видела его — была увлечена разговором с молодым эльфом, что стоял рядом, повернувшись к нему вполоборота. Светлые, почти белые волосы, падающие на плечи мягкими, шелковистыми волнами. Аристократичное, тонкое лицо с правильными, словно выточенными из мрамора чертами. Роскошные одежды — синий бархат, расшитый серебряными нитями, — подчёркивали стать и достоинство. Мерцающая диадема на голове выдавала в нём особу королевской крови.       Сердце Кэллиана снова пропустило удар, а затем бешено заколотилось о рёбра — часто, гулко, почти болезненно.       Принц.       Двое, о чём-то оживлённо беседуя, свернули за угол. Кэллиан быстрыми, бесшумными шагами, скользя, как тень, двинулся за ними.       Он очутился в коридоре, который оказался… пустым. Длинным, с высокими потолками и стенами, обитыми светлым деревом, с редкими, тусклыми светильниками. Дыхание перехватило, нервы были натянуты, как струна. Коридор заканчивался тупиком — значит, они не могли исчезнуть. Вошли в одну из комнат.       Дверей было несколько — высоких, резных, с массивными бронзовыми ручками. Кэллиан медленной, тихой поступью, словно крадущийся хищник, приближался к каждой, замирая. У самой дальней послышался едва уловимый голос — и он остановился. Канниэль.       Он осторожно, едва дыша, приоткрыл дверь — в тонкую, еле заметную щель. Видны были двое. Они о чём-то говорили — судя по всему, о пустяках, о формальностях, о чём-то безобидном. Голоса звучали расслабленно, непринуждённо.       Руки Канниэль были сложены за спиной — отсюда, из-за двери, он отчётливо видел, как её пальцы начали творить заклинание.       Внезапно принц схватился за шею. Кэллиана бросило в жар, и он уже собрался вмешаться, когда эльф произнёс:       — Цепочка от медальона порвалась.       Тёмный маг застыл. Пальцы, сжимавшие край двери, побелели от напряжения.       — Ничего страшного, Ваше Высочество, — Канниэль наклонилась, и в её голосе зазвучала льстивая, приторная учтивость. — Сейчас подберу.       Принц, отвернувшись к окну, даже не смотрел на неё — его взгляд был устремлён куда-то вдаль, сквозь витражное стекло, за которым синело летнее небо. Кэллиан же, затаив дыхание, следил за каждым движением женщины. Внимание обострилось до предела — но он успел заметить лишь быстрые, уверенные движения. Она что-то сделала — что-то, чего он не разглядел. Но догадка была очевидной: Канниэль заменила цепочку на проклятую.       — Позвольте, — произнесла она.       Принц лишь кивнул. Женщина откинула его волосы — плавным, почти невесомым движением, — и Кэллиан, даже из своего укрытия, разглядел её ухмылку— хищную, торжествующую, отвратительную.       Когда она застегнула цепочку, тёмный маг понял: пора.       Он распахнул дверь и вошёл.       — Канниэль со Эйтар, — голос его, металлический, ледяной, разрезал воздух, как нож, пронзив тишину и заставив обоих вздрогнуть. — Что вы делаете?       Эльфийка, встретившись с ним взглядом, оскалилась — в её зелёных глазах вспыхнула злоба, смешанная со страхом.       — Что здесь делает человек? — воскликнул принц, нахмурившись, и в его голосе слышалось недоумение пополам с недовольством.       — Нужна охрана! — выкрикнула Канниэль, голос её сорвался. — Он может быть опасен!       — О, опаснее, чем вы, леди со Эйтар? — Кэллиан шагнул вперёд, чеканя слова, прожигая её взглядом, полным холодного, всепоглощающего презрения. — Или, вернее… Оттилия Морэн?       — О чём вы?! — резко спросил принц, переведя взгляд с одного на другую.       — О том, что эта женщина — не та, за кого себя выдаёт, — Кэллиан перевёл взгляд на наследника, и в его тёмном и бездонном взоре застыла твёрдая, непоколебимая уверенность. — И она только что подменила вашу цепочку на проклятую.       — Это ложь! — визгливо крикнула Канниэль, и в её голосе, дрожащем, надрывном, слышалось отчаяние. — Клевета! У него нет никаких доказательств!       — Да? — Кэллиан усмехнулся — холодно, безжалостно, и эта усмешка, ледяная и страшная, заставила присутствующих замереть. — Тогда, может быть, мы вместе проверим медальон на наличие проклятия? Прямо сейчас? В присутствии Его Высочества?       Канниэль скрипнула зубами. Её лицо перекосило — гримаса бешенства исказила черты, сделав их почти неузнаваемыми. Она сделала резкий, обманный выпад в сторону принца — и Кэллиан, растерявшись, бросился было на помощь, но это оказалось лишь трюком. Эльфийка, не теряя времени, с силой швырнула в него ослепительно-яркий магический шар — сгусток чистой, раскалённой энергии, сорвавшийся с её пальцев.       Кэллиан, отвлёкшись на ложную атаку, не успел уклониться или выставить щит.       Мощный удар отбросил его назад — он влетел в массивный письменный стол, и тот с треском разломился надвое под тяжестью его тела. Осколки хрустальной вазы, стоявшей на столе, впились в кожу — боль, острая, режущая, пронзила плечо, руку, бок. Перед глазами поплыли круги, в ушах зашумело. На языке появился привкус крови — солёный, металлический.       Канниэль, не теряя времени, рванула к выходу — её силуэт, размытый, стремительный, мелькнул в дверях и исчез.       Принц, шокированный, замер на миг, но, видимо, сообразив, что к чему, подбежал к мужчине, протягивая руку. В его глазах, светлых и обеспокоенных, читалась тревога.       Если бы тёмный маг был в нормальном состоянии, он, возможно, удивился бы, что королевские особы способны на сочувствие и помощь. Но голова была мутной, сознание плыло, и он не особо соображал, хватаясь за чужую руку, с трудом поднимаясь на ноги. Каждое движение давалось с неимоверным усилием.       — Спасибо… — слова давались с невероятным трудом, и собственный голос казался чужим, далёким. — Снимите медальон. Он опасен. И… сохраните — это улика.       Принц лишь успел кивнуть — коротко, отрывисто, — как Кэллиан, ещё полностью не придя в себя, бросился за Канниэль.       Он бежал по коридорам, сбегал по лестничным пролётам, перепрыгивая через ступени. Куда она могла запропаститься? Тело ныло после удара, каждое движение отзывалось резкой, пульсирующей болью. Сил не было. Тошнота подкатывала к горлу, перед глазами всё двоилось.       Зря он сегодня не позавтракал. Желудок, пустой и сжатый, напоминал о себе спазмами, и в глазах то и дело темнело.       В конце одного из длинных, бесконечных коридоров мелькнула фигура Канниэль. Она обернулась — и в её глазах, расширенных от ужаса, Кэллиан увидел страх. Страх загнанной в угол хищницы, которая понимает, что проигрывает. Она прибавила скорость.       — Держите её! — крикнул Кэллиан, надеясь, что кто-нибудь из эльфов, что стояли в коридоре, вмешается. Голос его сорвался, прозвучал хрипло, надрывно.       Никто не пошевелился. Все замерли, шокированные, не понимая, что происходит. Кто-то отшатнулся, прижимаясь к стене, кто-то замер с открытым ртом, кто-то смотрел то на беглянку, то на преследователя с выражением полного изумления.       Кэллиан побежал дальше. Он натыкался на эльфов — те в страхе отпрыгивали, некоторые падали, вскрикивая от неожиданности. Начался настоящий переполох — крики, шум, звон разбившейся вазы где-то в стороне.       Мужчина из последних сил ускорился — мышцы, помнившие годы беготни по крышам и переулкам, работали на пределе. Адреналин, хлынувший в кровь, придал энергии, и Кэллиан почти настиг Канниэль. Он мог бы ударить её магическим лучом — но вокруг всё ещё было полно эльфов, и он боялся задеть кого-то. Да и перед глазами всё плыло, он не был уверен в точности.       Никто не вмешивался, никто не пытался помочь — ни ему, ни преследуемой. Впрочем, кто бы решился задерживать главу Следственной Палаты Сильмариэна?       И вдруг Кэллиан почувствовал, как силы покидают его. Ноги налились свинцом, стали тяжёлыми, неподъёмными, каждый шаг давался с неимоверным трудом. Спина Канниэль начала отдаляться — она ускорилась, почуяв, что преследователь сдаёт, и её силуэт, размытый, расплывчатый, таял в конце коридора.       Он застонал — глухо, надрывно. Звук вырвался сам собой, помимо воли — полный отчаяния, боли и бессилия. Неужели всё так и закончится? Преступница сбежит, а он, бывший гроза криминального мира, позорно рухнет с ног, не выдержав простой погони? Презрение к себе — острое, жгучее, всепоглощающее — затопило всё его существо, заставляя скрипеть зубами и, пересиливая боль, рваться вперёд. Сколько их было — сотни, тысячи, — погонь за его плечами. Он убегал и догонял, прятался и искал, и всегда — всегда — выходил победителем. И сейчас… сейчас он не имеет права проиграть.       Но тщетно. Слабость накатывала новой, ещё более мощной волной, ноги подкашивались.       И вдруг случилось неожиданное.       Канниэль со Эйтар на полной скорости споткнулась. Она растянулась на полу — так резко, так нелепо, словно налетела на невидимое препятствие. Женщина оглянулась, не понимая, что произошло. Её глаза, расширенные, полные ужаса, заметались по сторонам.       А затем её взгляд упёрся в чьи-то ботинки.       Она подняла голову — медленно, со страхом, застывшим в расширенных зрачках. Перед ней стоял Палладиум Сильванор собственной персоной.       Он смотрел на неё сверху вниз — тяжёлым, испытывающим взглядом, в котором не было и тени той мягкотелости, той робости, что она привыкла видеть. И только сейчас Канниэль поняла, что произошло: прямо из-под каменного пола выросли гигантские корни — они оплели коридор, и именно об них она споткнулась.       — Куда-то торопитесь, леди со Эйтар? — спросил Палладиум холодно, металлически, и в его голосе, ровном и спокойном, слышалась такая уверенность, такая сила, что Канниэль, забыв о достоинстве, попыталась отползти назад.       Кэллиан, добежавший до них, остановился. Он тяжело дышал — рвано, прерывисто, судорожно хватая ртом воздух, — и впервые за этот бесконечно долгий, мучительный день ощутил, как внутри, в груди, разливается тепло. Счастье.       Всегда он был один, всегда ему приходилось рассчитывать только на себя. Он привык к этому — к одиночеству, к тому, что полагаться можно лишь на свои силы, на свой ум, на свою магию. И мужчина думал, что сегодня будет так же.       Но вот он — его Палладиум, его светлый, тёплый эльф, — пришёл к нему на помощь и остановил Канниэль.       Кэллиан, пытаясь перевести дыхание, подошёл ближе. Его взгляд был устремлён только на него — на эльфа, который сейчас, в этот миг, виделся ему ангелом, спасителем, божеством, спустившимся с небес.       — Что здесь происходит?!       Голос, властный, громовой, разнёсся по коридору, заставляя всех замереть и затаить дыхание. Король Аэлион эя Тар-Силь, в сопровождении нескольких стражников в сверкающих доспехах, тяжёлыми, размеренными шагами приближался к ним. Его лицо было искажено яростью: губы сжались в тонкую линию, а глаза метали молнии.       Эльфы, стоявшие в коридоре, в страхе кланялись, прижимаясь к стенам, стараясь стать незаметнее.       Аэлион обвёл взглядом присутствующих — Канниэль, всё ещё сидевшую на полу, с лицом, искажённым страхом и ненавистью; Палладиума, застывшего с каменным, непроницаемым выражением, чьи руки все ещё хранили остатки магии; Кэллиана, мрачного, потрёпанного, с горящими глазами и ссадинами. Заметил и огромные корни, выросшие из ниоткуда.       — Леди со Эйтар. Лорд Сильванор. Месье Осборн. — Его голос сочился гневом. — Потрудитесь объяснить, что здесь творится. Вы решили устроить в моём дворце догонялки? Да ещё использовать его в качестве почвы для диких растений? Это не оранжерея и не игровая площадка!       — В-ваше Величество, я всё объясню… — пролепетала Канниэль, и её голос, дрожащий, срывающийся, звучал жалко, беспомощно.       — Сначала встаньте, — отрезал король. — Вид, с которым вы разлеглись на полу, недостоин вашего положения. Особенно в день, когда во дворец возвращается принц. Вы позорите свою должность.       Эльфийка с усилием, опираясь на руки, поднялась. Её платье было измято, волосы растрепаны, и весь её потерянный вид разительно отличался от той надменной, величественной дамы, которую другие привыкли видеть.       Кэллиан, не дожидаясь, пока она опомнится, шагнул вперёд.       — Ваше Величество, — произнёс он низким и твёрдым голосом, что разнёсся по коридору, заставляя всех замереть. — Эта женщина виновна в гибели четырёх слуг и вашей лошади. А также — в покушении на принца.       — Что?! — лицо правителя вновь исказилось гневом — таким яростным, таким страшным, что эльфы, стоявшие в коридоре, вздрогнули, некоторые вжали головы в плечи, боясь поднять глаза. — Вы что несёте?! Преступник найден! Дело закрыто! Вы пытаетесь оклеветать главу Следственной Палаты?!       — Именно так! — воскликнула Канниэль, и в её голосе, дрожащем, истеричном, слышалось отчаяние пополам с надеждой. — Он лжёт, Ваше Величество! Этот гнусный человек!       — Не пытайтесь оправдаться, — Кэллиан, не повышая голоса, произнёс ледяным тоном, от которого у присутствующих пробежали мурашки по коже. — Вы были пойманы с поличным. Вы заменили цепочку принца на проклятую. — Он выдержал паузу, давая словам осесть в сознании короля, и добавил: — Леди Оттилия Морэн.       По толпе прокатился изумлённые, испуганные вздохи. Эльфы переглядывались, шептались, не веря своим ушам. Король, нахмурившись, уставился на них обоих — переводил взгляд с Канниэль на Кэллиана и обратно, и его лицо, ещё минуту назад такое гневное, стало задумчивым, почти отсутствующим.       — Морэн? — переспросил он, и в его голосе, за внешним недоумением, слышалось что-то ещё — боль, может быть, или горечь. — Что за бред? Они все мертвы!       — Не все, — Кэллиан, не торопясь, достал из кармана зачарованный чемоданчик и, щёлкнув пальцами, вернул портрету истинный размер. — Оттилия Морэн, которая якобы погибла в пожаре, стоит прямо перед вами.       Аэлион уставился на портрет. Увидел знакомое лицо казначея — своего бывшего доверенного лица, предателя, которого он когда-то приблизил к себе. Увидел его жену — такую же надменную, такую же лживую. Увидел девочку, выглядевшую смутно знакомой — с тёмными волосами и зелёными глазами. Его лицо перекосило — желваки заходили ходуном, а в глазах, только что таких потерянных, вспыхнуло нечто дикое, звериное.       — Портрет семьи Морэн, — продолжил Кэллиан, — найденный вчера в доме леди со Эйтар. В тайной комнате, запертой магией. А также их фамильный перстень и письмо главы семейства к дочери. — Он достал и их, протягивая королю.       Король выхватил письмо — резко, почти грубо, — пробежал глазами по строкам, и его лицо приобрело пепельный, землистый оттенок. Пальцы, державшие пожелтевший лист, дрожали.       — Этот почерк я узнаю где угодно, — произнёс он глухо. — И вряд ли месье Осборн смог бы его подделать — письма, написанные рукой Морэна, давно уничтожены. — Он перевёл взгляд на портрет. — Подпись лучшего художника королевства, лорда Эрендира… Он подтвердит свою работу.       Аэлион посмотрел на Канниэль, и в его глазах, холодных, как лёд, застыл немой вопрос — и приговор.       — Как вы всё это объясните, леди со Эйтар?       Канниэль вздрогнула — всем телом, словно её ударили. В её глазах, расширенных, полных ужаса, заметался страх.       — Это всё ложь! — выкрикнула она наконец, и её срывающийся голос разнёсся по коридору. — Как Осборн может доказать, что эти вещи взяты из моего дома?!       Она ухмыльнулась — нервно, с надеждой, что следы заметены, что никто не сможет ничего проверить. Если маг взял вещи из её тайной комнаты, значит, там ничего не осталось.       — Как хорошо, что я оставил там копии, — небрежно бросил Кэллиан. — По-моему, это отлично доказывает, что я был в вашем доме. Если мы отправимся туда сейчас, я проведу вас в ту самую комнату — и мы всё проверим.       Глаза Канниэль выпучились. Ноздри раздулись, дыхание участилось, стало прерывистым, поверхностным. Она не знала, что ответить — и Осборн не похож был на блефующего. Его голос, его взгляд, его холодная, непоколебимая уверенность — всё говорило о том, что он не врёт.       — Ты… — прошипела она ненавистно, злобно, бешено; и в этом слышалось всё — разбитые планы, унижение, и осознание того, что она проиграла. — Жалкий вор! Ты обокрал меня!       — Просто одолжил на время ваши вещи в интересах королевского расследования, — устало ответил Кэллиан. — Могу вернуть. Но боюсь, они вам больше не понадобятся.       — В таком случае, — король, слушавший эту перепалку с каменным, непроницаемым лицом, перебил их, — несколько стражников навестят дом леди. А пока она останется здесь. Под охраной.       В его голосе — ни гнева, ни ярости. Только холодная, пугающая решимость. Он, кажется, цеплялся за последнюю надежду, что всё это — лишь глупый фарс, лишь недоразумение, которое скоро разрешится.       Толпа тихо шепталась — взволнованно, испуганно, изумлённо. Эльфы переглядывались, перешёптывались, косясь то на Канниэль, то на тёмного мага.       И вдруг позади раздался голос — уверенный, спокойный.       — Отец.       Все обернулись. Принц, всё ещё бледный после пережитого, но державшийся с достоинством и врождённой аристократической грацией, шагнул вперёд.       — Я не знаю, говорит ли этот человек правду, — произнёс он, глядя на отца. — Но тот факт, что леди со Эйтар сделала вид, что нападает на меня, а этот месье бросился ко мне на помощь — правда.       Изумлённые вздохи прокатились по коридору. Король, побледнев, уставился на сына, и его лицо, ещё минуту назад такое гневное, стало растерянным, почти испуганным.       — Вследствие чего, — продолжил принц, — леди Канниэль мощным заклинанием отбросила его к столу. Тот переломился пополам под его тяжестью.       Палладиум, услышав эти слова, в страхе подбежал к Кэллиану. Его касания — осторожные, почти невесомые, — отдавались одновременно блаженством и болью. Он ощупывал его плечи, руки, грудь, проверяя, всё ли цело, не сломано ли что-то. Всё тело тёмного мага покрывали ссадины и синяки, и он не смог сдержать глухого, болезненного стона, когда пальцы эльфа коснулись ушибленного бока.       — Священный Дракон, — выдохнул Палладиум, и в его голосе, тихом и дрожащем, слышалось нескрываемое беспокойство и тревога. — Ты в порядке?       — Терпимо, — небрежно бросил Кэллиан, пытаясь отмахнуться, но наткнулся на взгляд — полный отчаяния и муки.       — Я просто… — начала Канниэль, но её слова сорвались, превратившись в жалкий, беспомощный писк, — пыталась остановить злоумышленника!       — Да?! — король взбеленился, и мощный окрик разнёсся по коридору, заставляя стены дрожать. — Тогда потрудитесь объяснить, почему так называемый «злоумышленник» пытался защитить моего сына, в то время как вы сделали вид, что напали на него?! Почему он, рискуя собой, бросился к наследнику, а вы — швырнули в него заклинанием?!       Канниэль сглотнула — тяжело, с усилием. Лицо её, ещё минуту назад такое злобное, побледнело, и она отступила на шаг.       — Вот, — принц, достав из кармана медальон, протянул его отцу. — Как утверждает месье, на цепочку наложено проклятие. Как это проверить — не знаю. Но уверен, вы найдёте способ.       Кэллиан хмыкнул.       — Вы можете не верить мне на слово, — произнёс он, и в нём — несмотря на усталость, несмотря на боль — звучала сталь. — Прикажите проверить медальон своим придворным магам. Или дайте какому-нибудь бедолаге поносить его несколько недель — и вы сами увидите, что произойдёт.       Шум в коридоре усилился — эльфы перешёптывались, не скрывая изумления, и их голоса, встревоженные, испуганные, сливались в общий, давящий на уши гул.       — Молчать! — рявкнул король.       Тишина наступила мгновенно — звенящая, абсолютная, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием присутствующих.       — Главные доказательства, — продолжил Кэллиан, — это металл, из которого сделаны все проклятые предметы. Метеоритное железо, которое заглушает магический след. И как оказалось, шахты с этим металлом принадлежали семье Морэн. Как и книга с проклятиями, найденная у конюха.       Он выдержал паузу.       — Леди со Эйтар, — закончил он, — она же Оттилия Морэн, совершила все эти убийства. Пыталась погубить принца. И подставила невиновное существо.       Канниэль стояла, не в силах вымолвить ни слова. Вся её красота, вся надменность и властность исчезли, растворились в липком, животном ужасе, исказившем черты лица. Капли пота, крупные, холодные, стекли по вискам, дыхание сбилось, и она, открывая рот, не могла произнести ни звука.       — Предательница! — король, пылавший гневом, бросил ей в лицо — и это слово, полное ненависти и презрения, прозвучало как приговор. — Такая же, как и вся твоя жалкая семейка!       Канниэль, заметив, что Палладиум, стоявший за спиной Кэллиана, более не преграждает ей путь, рванулась в сторону, пытаясь сбежать. Но эльф среагировал мгновенно — новые корни, толстые, как канаты, взметнулись из-под пола, окутывая её тело полностью, не давая даже двинуться. Она закричала — глухо, отчаянно, но крик её утонул в древесных путах.       Тут же подбежала стража — четверо эльфов в сверкающих доспехах, с мечами наголо.       — Достаточно, лорд Сильванор, — произнёс Аэлион. — Благодарю вас.       Палладиум кивнул — коротко, отрывисто, — и взмахнул рукой. Растения исчезли так же внезапно, как появились.       — Уведите её, — с презрением бросил король, отворачиваясь. — И освободите конюха. Немедленно.       Стражники, не церемонясь, схватили Канниэль под руки — грубо, больно, — и повели прочь. Она не сопротивлялась — только смотрела перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами, и в её взгляде, остекленевшем, потерянном, не было ничего — ни страха, ни злобы, ни надежды. Только опустошение.       Кэллиан тяжко выдохнул — кажется, это и вправду был конец. Конец этой бесконечной гонке, этому расследованию, этой лжи. Он хотел только одного — как можно дальше оказаться от этого места, от этого дворца, от этих стен, пропитанных чужими интригами и предательством. Хотел просто лечь в кровать, закрыть глаза и провалиться в блаженную, спасительную темноту.       — Месье Осборн, — произнёс король, и в его голосе, холодном и официальном, всё же слышалась признательность — тихая, сдержанная, но искренняя. — Лорд Сильванор. Я не знаю, как благодарить вас. Вы спасли моего сына. Вы раскрыли заговор.       Кэллиан, усмехнувшись — измученно, устало, но с долей прежней, привычной насмешки, — ответил:       — С изобретением денег это перестало быть проблемой.       Лёгкая усмешка тронула губы принца.       — Что ж, — кивнул король — это вполне выполнимо.       — Можно сразу в валюте Магикса, — добавил Кэллиан бесстрашно.       Эльфы, стоявшие в коридоре, замерли. Со страхом косились на человека, который так нагло высказывал требования королю, который разговаривал с Его Величеством как с равным, не опуская глаз, не кланяясь, не заискивая. Но Аэлион, казалось, не обратил на дерзость внимания.       — Хорошо, — ответил он коротко и перевёл взгляд на Палладиума. — Что желаете вы, лорд Сильванор?       Палладиум стушевался. Его щёки, только что бледные, слегка порозовели, и он опустил глаза, теребя край жилета.       — Если позволите, Ваше Величество, — произнёс он, — я сообщу о своём желании позже.       — Как пожелаете, — король кивнул.       — А теперь мы можем идти? — спросил Кэллиан, и в его голосе, измотанном, утомлённом, звучала мольба. — Прошу избавить меня от дальнейшего присутствия на всевозможных судах и допросах. Все улики я вам предоставил. Моя роль здесь окончена.       Аэлион зло цокнул языком — коротко, резко. Этот человек и в самом деле был бесстрашен. Но король видел, что мужчина ранен, и из последних сил стоит на ногах. А ещё он был благодарен. Благодарен за то, что вычислил предателя, за то, что не дал казнить невиновного, за то, что рисковал собой и, самое главное, спас жизнь его единственного сына. За такое можно было и простить дерзость.       — Да, вы свободны, — произнёс он. — Ступайте.       Кэллиан благодарно кивнул и, развернувшись, пошёл прочь. Палладиум, извинившись перед королём коротким поклоном, последовал за ним.

***

      Вернулись они порталом. И как только дверь комнаты Кэллиана закрылась за ними, тёмный маг, обессиленный, рухнул на кровать, не в силах больше держаться. Постель, мягкая и прохладная, приняла его в свои объятия, и он, закрыв глаза, позволил себе просто лежать, не двигаться, не думать.       Палладиум стоял рядом, не решаясь приблизиться. Всё это время — с самого утра — каждая клеточка его тела пульсировала, что-то внутри перерождалось, требовало выхода. Зелья, которые он пил, и внутренние усилия помогали сдерживаться — но эльф понимал: вот-вот, и плотина рухнет.       Расследование закончено, всё позади. Принц спасён, преступница поймана, невиновный освобождён. Может, пора отпустить, перестать мучить себя и дать волю переменам, которые должны были случиться? Тем более Палладиум и так откладывал их так долго, как только мог.       Но перед его глазами лежал Кэллиан — бледный, измождённый, покрытый ссадинами и синяками, с тёмными кругами под глазами. И Палладиум просто не мог шокировать его ещё больше. Не сейчас, когда он так слаб, так уязвим.       — Как ты оказался во дворце? — спросил тёмный маг тихо, почти неслышно.       — Думаешь, я смог бы оставить тебя одного после того письма? — ответил Палладиум, и в его голосе, тихом и смущённом, слышалась нежность. — Не важно, как я себя чувствовал. Если бы не пришёл — не смог бы себе этого простить.       Грудь Кэллиана, тяжело вздымавшаяся, наполнилась теплом. Ощущение защиты, поддержки — такое редкое, такое желанное — разлилось по телу, и на мгновение ему показалось, что стало легче.       — Знаешь, Палладиум… — произнёс он устало, и каждое слово давалось с трудом, вырываясь из самой глубины, — я хочу уехать. Как можно скорее.       — Что? — эльф, встревожившись, подался вперёд. — Но ты же ранен!       — Пару синяков и царапин ещё никого не убивали.       Глаза Палладиума наполнились тревогой и смятением.       — Не бери в голову, — Кэллиан, заметив его состояние, добавил мягче. — Это не значит, что я не хочу быть с тобой рядом. Или что ты мне надоел. — Он помолчал, собираясь с мыслями, и его голос, низкий и хриплый, наполнился трепетом. — Нет. Совсем наоборот.       — Просто в этой обстановке… — продолжил он, — я не смогу отдохнуть. Не смогу расслабиться. Здесь я не могу быть собой.       Палладиум, чувствуя, как глаза защипало, как к горлу подступает ком, с трудом сглотнул.       Он понимал — это к лучшему. Грядущий Инифиль, который уже стоял на пороге, готовый ворваться в его жизнь и изменить всё, удастся скрыть. Не нужно будет волновать Кэллиана, не нужно будет показывать ему то, что может его напугать. Темному магу и правда тяжко там, где приходится постоянно носить маски, притворяться, быть тем, кем его хотят видеть. А маска была тяжёлой ношей даже для сильных.       Но расставаться всё равно было больно.       — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от предстоящей разлуки. — Я куплю тебе билет на ближайшее время.       — Спасибо… — Кэллиан помолчал, а потом добавил: — Давай встретимся в Магиксе после, если захочешь.       — Конечно, — ответил Палладиум, и сам не знал, решится ли он явить Кэллиану свой новый облик так скоро.

***

      Через мобильный телефон эльф купил билет — на вечер, около шести. Кэллиан с помощью магии быстро уложил вещи — уменьшил чемоданы заклинанием, убрал их в карман, — и попросил не провожать. Ему было некомфортно от того, что Палладиум видит его в таком состоянии: разбитым, ослабленным, измученным. Хотелось оказаться в спасительном одиночестве, собраться с мыслями, прийти в себя.       Он натянул привычный чёрный костюм — удобный, скрывающий ссадины и синяки, — и отправился к космопорту. Палладиум проводил его до ворот, но дальше идти не стал — остановился, глядя вслед удаляющейся фигуре, и чувствовал, как сердце разрывается на части.       Только оказавшись в кресле космического корабля, когда за иллюминатором замерцали далёкие, холодные звёзды, а двигатели, мерно гудя, уносили его прочь от Атриэля, прочь от этого бесконечного маскарада, Кэллиан позволил себе выдохнуть — с облегчением, с тихой, почти болезненной радостью. Он возвращался домой, в Облачную Башню, туда, где можно быть собой, не надевая масок, не играя ролей, не притворяясь тем, кем он не является. Туда, где его тьма — не проклятие, а часть его самого.       Он летел сквозь звёздную бездну — бескрайнюю, чёрную, усыпанную миллиардами огней, — и в груди его, там, где ещё недавно клокотала боль и тревога, разливался покой. Всё закончилось. Он сделал то, что должен был.       После того как тёмный маг ушёл, Палладиум, вернувшись, стоял на пороге его пустой комнаты, вдыхая запах, который ещё оставался в воздухе — терпкий, чуть горьковатый, такой знакомый, такой родной. А потом, когда тишина стала невыносимой, его накрыло.       Осознание пришло не как звук — как удар изнутри, глухой и неумолимый. Словно всё это время он носил в груди туго натянутую струну, и вот она лопнула, хлестнув по нервам, освобождая то, что он так долго, так отчаянно пытался удержать. Вся его воля, всё терпение, все уловки, которыми он обманывал собственное тело, рассыпались в прах, и он почувствовал, как граница, которую он возводил дни и ночи, рушится под натиском того, что было сильнее его.       Безвозвратно. Навсегда.       Палладиум, не сказав никому ни слова, вышел из поместья. Он порталом оказался в лесу — в том самом, изумрудном, где они были с Кэллианом. Где прозвучали слова, которые изменили всё.       Ноги сами несли его вперёд. Он не знал, зачем идёт сюда. Знал только, что должен. Что там, среди деревьев, среди зелени, среди земли, которой он был частью, он сможет быть собой. И позволит себе — наконец — перестать бороться.       Он шёл по знакомой тропе — той самой, по которой они когда-то поднимались рука об руку, не решаясь взглянуть друг другу в глаза. Мимо качелей, которые он когда-то смастерил для Эариэль, мимо старого, замшелого дуба, мимо полянки с редкими цветами, что распускались только в лунном свете. А затем тропа вывела его на возвышенность, и впереди, сквозь вечернюю дымку, послышался знакомый, успокаивающий шум.       Водопад.       Тот самый, где он впервые осмелился произнести вслух то, что так долго прятал в самом глубоком, потаённом уголке сердца. Где Кэллиан смотрел на него своими тёмными, бездонными глазами — и не отвернулся.       Палладиум остановился на краю поляны, у самого подножия скалы, с которой низвергалась вода. Влажные брызги оседали на лице, а вокруг, в сумерках, догорал день — последний день, когда он был тем, кем был.       Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул. И позволил себе — наконец — отпустить. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы да далёким пением птиц, он знал: началось. Перемены, которых он так боялся и так ждал. И отступать было некуда.