Симфония разорванных струн

      Утро следующего дня встретило Палладиума не солнечными лучами и пением птиц, а тяжёлым, давящим комом в груди, который сжимался всё сильнее с каждым ударом сердца. Он стоял перед дверью в обеденный зал, где родители уже завтракали в узком кругу, и не мог заставить себя переступить порог. Пальцы, сжимавшие край накидки, побелели от напряжения, дыхание сделалось прерывистым, а в висках пульсировала кровь — гулко, настойчиво, словно отсчитывая секунды до решающего шага.       Но он должен. Он обещал себе. Он обещал ему.       Палладиум выпрямил спину — ту самую, что ещё недавно привыкла сутулиться под гнётом чужих ожиданий, — и шагнул вперёд.       — Отец. Мать. — Его голос, тихий, но твёрдый, разнёсся по комнате, заставляя родителей оторваться от еды. — Я хочу, чтобы Кэллиан отправился с нами на приём.       Элайна, поднесшая было ко рту чашку с травяным отваром, замерла. Её глаза, широко распахнутые, выражали потрясение, словно сын только что предложил нечто из ряда вон выходящее. Иридиан, напротив, не проронил ни звука — лишь поджал губы и нахмурился, и эта тишина была красноречивее любых слов.       — Палладиум... — Глава семейства откинулся на спинку стула, и в его голосе, тягучем и осторожном, чувствовалось, как он подбирает слова, стараясь не ранить, но и не дать ложной надежды. — Я, конечно, всё понимаю. Ты тронут его подарком и хочешь отблагодарить, но всему есть мера.       — Это не из-за подарка. — Палладиум выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу. — Вернее, не только из-за него. Кэллиан... важен для меня. И я хочу, чтобы он был рядом.       В его голосе, несмотря на лёгкую дрожь, звучала сталь — та самая, которой никто из родных не замечал в нём прежде. Он стоял прямо, плечи расправлены, взгляд устремлён на родителей, и во всей его фигуре чувствовалось что-то от той новой, ещё только зарождающейся силы, которая уже начала менять его изнутри.       — Разве ты сам не благодарен ему за всё, что он тебе преподнёс? — продолжил Палладиум, и его слова, сначала тихие, крепли с каждым мгновением. — И ты, матушка? А также... — Он понизил голос, но в этом приглушённом звучании чувствовалось ещё большее давление. — Может быть, мне напомнить вам, как вы встретили его впервые? Вы продемонстрировали поведение, которое совсем не вяжется с благородством семьи Сильванор. Не так ли?       Иридиан потемнел лицом; челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Элайна, напротив, побледнела, опустив взгляд, и её пальцы, теребившие край скатерти, мелко дрожали.       — Но Кэллиан даже не дрогнул от ваших... унизительных «приветствий». — Палладиум сделал паузу, давая словам осесть, пропитаться, стать неоспоримым фактом. — Он, наоборот, пошёл вам навстречу и одарил вас редчайшими и ценнейшими реликвиями.       Тишина, повисшая в комнате, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Элайна не поднимала глаз. Иридиан смотрел куда-то в сторону, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было маской, за которой скрывалась буря — стыда, гордости, раздражения и чего-то ещё, чему сам он не находил названия.       Они видели. Они оба видели, что их сын изменился. Врождённая мягкость, которая когда-то казалась им слабостью, уступила место чему-то твёрдому, внушительному. Иридиан, наблюдавший за Палладиумом из-под полуприкрытых век, вдруг подумал: «Это Кэллиан так на него повлиял?». И если да — что ж, похвально. Именно такой силы духа, такой стойкости он всегда ждал от своего наследника.       — Ты уверен, Лади? — осторожно, почти неслышно, спросила Элайна, и в этом обращении — редком прозвище, которое когда-то придумала Эариэль, — слышалось нечто большее, чем просто вопрос. Она словно хотела напомнить ему о детстве, о той поре, когда решения принимали за него, когда он был послушным, тихим, удобным.       — Да, уверен, — непреклонно, без тени сомнения, заявил Палладиум. — Вы сомневаетесь в Кэллиане? Кажется, он ещё ни разу не дал повода усомниться в своём хладнокровии и безупречных манерах.       — Поведение Кэллиана у нас вопросов не вызывает, это правда, — с убеждением произнесла Элайна, и её голос, наконец, обрёл привычную твёрдость. — А вот ты, сынок... — Она помолчала, подбирая слова, и добавила мягче, с той самой заботой, которая была в ней всегда, но которую Палладиум так редко замечал: — Мы же знаем, как сильно ты не любишь лишнее внимание. А если мы приведём человека на приём к королю — сам знаешь, его будет очень много. Сможешь ли ты выдержать все эти взгляды, расспросы и слухи?       Палладиум вытянулся во весь рост. В его позе, в том, как он расправил плечи и чуть приподнял подбородок, чувствовалась решимость, которая не оставляла места сомнениям.       — Я уверен как никогда прежде, — произнёс он, и каждое слово, чёткое и весомое, падало в тишину, как камень в стоячую воду.       Показать Кэллиана аристократии. Явить миру его образ. Заявить всем, что он, человек, пришёл с ним, — будет первым шагом на пути к тому, чтобы признаться. Палладиум сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и эта боль, острая и отрезвляющая, помогала не отступать. Преодолеть свой страх, взращенный веками традиций и долгом. Раскрыть остальным правду о себе. И о нём. И если не сегодня, то в другой раз — он сможет. Он справится. Обязательно, чего бы это ни стоило.       — Хорошо, сын. Мы тебя поняли, — отчётливо, с расстановкой, произнёс Иридиан. — Только вот... ты думал, как обоснуешь присутствие Кэллиана на приёме? Если ты пригласишь друга на вечер к королю просто так, по своему желанию... Это будет... весьма бесцеремонно, я полагаю.       Палладиум, почувствовав, как в груди снова сжимается тугой, ледяной ком, шумно сглотнул и свёл брови.       — Я... думал представить его как талантливого специалиста по проклятиям и защите от тёмной магии. Разве королю и аристократии не будет полезно познакомиться с таким человеком?       Иридиан задумчиво поджал губы. Его взгляд упал на «Печать Договора» — ту самую, древнюю, что подарил ему Кэллиан, — и он, завороженно, будто не замечая своих движений, провёл пальцами по холодному металлу.       — Весьма занимательная идея… — протянул он, но в его голосе, ровном и спокойном, слышался скептицизм. — Однако продуманная не до конца. — Он поднял глаза на сына. — Не знаю, зачем тебе понадобилось приводить месье Осборна на приём, но я тебе помогу. Я вспомнил кое-что, о чём король вскользь упомянул недавно. Возможно, способности Кэллиана и вправду его заинтересуют.       Палладиум ощутил внезапную лёгкость — такую, что едва не выдохнул вслух. Он прикусил губу, чтобы сдержать улыбку, но глаза, эти медово-карие глаза, выдали его с головой.       — Благодарю тебя, отец, — сказал он, и в этом звучании — тихом и почтительном — слышалась искренняя, неподдельная признательность.       — Не стоит, — отрывисто бросил Иридиан и отвернулся к окну.       Кто знает, чем вообще всё это обернётся, — подумал он, и в его груди, там, где годами царил холодный расчёт, шевельнулось что-то, похожее на странное, непривычное предчувствие.

***

             Приём был назначен на четыре часа пополудни. Солнце, ещё не думающее клониться к закату, заливало Сильмариэн мягким, золотисто-медовым светом, когда всё семейство Сильваноров — в парадных одеждах, украшенных серебром и драгоценными камнями, — собралось у портала.       Кэллиан, облачённый в свой новый наряд цвета глубокой, бархатистой ночи, расшитый золотыми звёздами, выделялся на их фоне, как тень среди света. Но тень — желанная, необходимая, без которой свет был бы неполон.       Портал перенёс их к главному входу королевского дворца — и мужчина, даже зная, что его ждёт, замер на мгновение, поражённый величием открывшегося зрелища.       Дворец казался сошедшим со страниц древних легенд — огромные купола цвета бронзы и золота взмывали в небо, мраморные дорожки, гладкие, как зеркало, отражали яркое, чистое небо. Высокие шпили, увенчанные флагами с гербом Атриэля, терялись в облаках. Кусты и деревья, подстриженные с невероятной аккуратностью и старательностью, росли повсеместно, создавая иллюзию, что каменное великолепие — лишь продолжение леса. Фонтаны, статуи, витражи — всё здесь дышало древностью, властью, изысканностью.       На входе их встретили стражники — высокие, суровые эльфы в сверкающих доспехах. Увидев Кэллиана в компании небезызвестной семьи Сильванор, они насторожились. Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по фигуре человека, задержались на его лице, на одежде, на том, как он держался — спокойно, с достоинством, не опуская глаз.       — Это друг нашей семьи, — властно и уверенно произнёс Иридиан, не дожидаясь вопросов. — Человек, обладающий исключительными знаниями в области тёмной магии и проклятий. Он может быть полезен королю. У него есть право здесь находиться.       Стражники переглянулись, но спорить с главой дома Сильванор не решились. Их руки, однако, замерли на эфесах мечей, а затем они принялись осматривать прибывших — с особой тщательностью, почти пристрастно, задержавшись на Кэллиане дольше, чем требовалось.       Кэллиан, чувствуя на себе эти грубые, назойливые прикосновения, поморщился. Но промолчал. Лишь внутренне напрягся, готовясь к тому, что его ожидает впереди. «Чем же я могу быть полезен самому королю эльфов?» — пронеслось в его голове. — «Кажется, ничего хорошего ждать не приходится. Нужно быть готовым ко всему».       Внутреннее убранство дворца оказалось ещё величественнее, чем снаружи. Мрамор, золото, витражи, роскошные картины в тяжёлых рамах, древние реликвии под стеклянными колпаками — всё здесь кричало о власти и богатстве, даже не пытаясь казаться скромным. Кэллиан чувствовал себя чужим вдвойне. Словно он вновь вернулся в свои юношеские годы, когда ему приходилось бывать на всевозможных приёмах и выставках, добывая хлеб работой на «Тихую Гавань». Но тогда он был частью толпы — неприметной тенью, скользящей среди гостей. Сейчас же он не только человек, но и тёмный маг среди эльфов, чья светлая магия была для него чужой, почти враждебной.       «Здесь пахнет не так», — подумал он, вдыхая густой, приторный аромат цветов и дорогих благовоний. — «Здесь дышится не так».       Иридиан вошёл в тронный зал под руку с Элайной — по этикету, которому следовали веками. Палладиум и Эариэль следовали за ними, а Кэллиан, своей высокой, мощной фигурой, замыкал процессию — достаточно близко, чтобы его нельзя было не заметить, но не настолько, чтобы нарушать негласные правила.       В тот же миг, как они переступили порог, по залу прокатился шёпот. Эльфы, собравшиеся группами, переглядывались, кивали в сторону Сильваноров, указывали взглядами на незнакомца.       — Сильваноры привели человека?..       — С каких пор лорды Атриэля водят дружбу с круглоухими?       — Может, это новый телохранитель?       — Какой внушительный… но человек есть человек.       Кэллиан слышал всё. Каждое слово, каждый полунамёк, каждое ядовитое шипение. Но лицо его оставалось бесстрастным, как маска. Он холодным, безразличным взглядом осматривал помещение, запоминал планировку, расположение выходов, колонн, статуй — всё, что могло бы пригодиться в непредвиденной ситуации. Привычка, въевшаяся в подкорку, от которой невозможно избавиться.       Они стояли недолго — у каменной статуи, изображавшей древнего короля с мечом в руке, — когда внезапно затрубили горны. Торжественный, зычный глашатай разнёсся по залу, заставляя всех умолкнуть:       — Его Величество Король Аэлион эя Тар-Силь!       В тронный зал вошёл король, и все, как один, склонились в поклоне. Он шёл уверенно, плавно, словно не касаясь пола, и в каждом его движении чувствовалась власть — древняя, неоспоримая, привыкшая к повиновению.       Кэллиан, выпрямившись после того, как король занял трон, рассмотрел монарха внимательнее.       Это был высокий, статный эльф — и наверное, лишь сам Дракон знал, сколько ему лет. В его облике ничего не выдавало старости: только зрелость, мудрость и та особая, пугающая властность, которая не нуждается в демонстрации. Волосы, цвета зимнего солнца — светлые, с пепельным, почти ледяным отливом, — были гладко зачёсаны назад, открывая высокий, чистый лоб. Роскошная одежда глубоких пурпурных оттенков — расшитая золотом и жемчугом — подчёркивала бледность его кожи и стать. Голову венчала корона — тонкая, ажурная, с крупным, мерцающим камнем в центре. А глаза — холодные, пристальные, цвета старой стали — взирали на всех с высоты трона, не пропуская ни единой детали.       Он поприветствовал собравшихся, сообщив, что рад видеть всех на своём «скромном вечере», и его голос, звучавший негромко, заставил зал замереть в абсолютной тишине. Затем заиграла приглушённая музыка, и аристократы, постепенно осмелев, начали подходить к трону, чтобы лично приветствовать монарха.       Очередь семьи Сильванор подошла довольно быстро. Иридиан, с Элайной под руку, приблизился к королю, склонился в почтительном поклоне. Палладиум и Эариэль сделали то же самое. Кэллиан, стоявший чуть позади, ждал.       Король приветствовал их — коротко, по-деловому, — а затем перевёл тяжёлый, изучающий взгляд на человека. Короткая пауза, в которую, казалось, никто не дышал.       — Лорд Сильванор, — произнёс Аэлион, и в его голосе, ровном и спокойном, не было и тени эмоций, — я вижу, вы привели… необычного гостя.       — Ваше Величество, — Иридиан, выпрямившись, говорил твёрдо, с достоинством, — это Кэллиан Осборн, друг нашей семьи. А также талантливый специалист по проклятиям и защите от тёмной магии.       Король прожигал взглядом то Иридиана, то Палладиума, то Кэллиана. Тишина затягивалась, становясь почти невыносимой.       — Друг? — переспросил он наконец, и в этом одном слове, произнесённом с лёгкой, едва уловимой иронией, слышалось всё. — Что ж, друг дома Сильванор — мой гость.       Его тон, однако, оставался холоден, и весь его вид не выражал ни капли довольства или благосклонности. Только вежливость, за которой скрывалось недоверие — или, может быть, любопытство.       Кэллиан поклонился — ровно настолько, чтобы выразить почтение, но не подобострастие. И в этом поклоне, изящном и сдержанном, чувствовался человек, знающий себе цену.       В следующий миг Иридиан, словно невзначай, обронил:       — Ваше Величество, помнится, вы упоминали про лошадей... Ничего не изменилось?       Аэлион, услышав это, принял весьма мрачное выражение. Его губы сжались в тонкую линию, брови сошлись к переносице, а взгляд, и без того холодный, стал ледяным — острее стали, опаснее клинка.       — Нет, к сожалению, всё по-старому. — Его голос, острый, как нож, не сулил ничего хорошего и явно предупреждал: не лезть. — И я бы не хотел, чтобы ты распространялся об этом, Иридиан.       Элайна, застывшая рядом с мужем, словно съёжилась, втянув голову в плечи. Эариэль, стоявшая чуть позади, ощутила, как дрожь пробегает по её конечностям, а ноги становятся ватными. Палладиум, сглотнув застрявший в горле ком, смотрел на отца с недоумением и тревогой. О чём он вообще говорит? Кажется, королю совсем не понравился его вопрос.       Иридиан, однако, и виду не подал. Его лицо оставалось спокойным, невозмутимым, словно он обсуждал погоду.       — Тогда... — Он сделал паузу, выдерживая тяжёлый взгляд монарха. — Не сочтите за дерзость, Ваше Величество. Но что, если лошади не просто больны неизвестной болезнью? Что, если на них наложили проклятие? — Он кивнул в сторону Кэллиана. — Месье Осборн — выдающийся специалист в данной сфере. Он мог бы осмотреть их. И даже если это не так — исключить версию с проклятием.       Король чуть прищурился. Его лицо, только что искажённое гневом, разгладилось, уступая место задумчивости и интересу.       — Хм... — протянул он, и в этом звуке, коротком и негромком, слышалось размышление. — Ты подал мне идею, Иридиан. Мы даже не думали в таком ключе. — Он перевёл взгляд на Кэллиана, и в его глазах, холодных и пронзительных, зажглась искра. — Благодарю. Если что, мы свяжемся с вами и месье Осборном лично.       Лёгкая улыбка тронула губы Иридиана. Он поклонился — чуть ниже, чем в первый раз.       Палладиум, всё это время стоявший как вкопанный, с отсутствующим видом, чувствовал, как мысли ворохом нападают на него, дезориентируют, выбивают из колеи. О чём они? У короля больны лошади, и их не могут вылечить? Отец подозревает, что они могут быть прокляты? Но кто вообще будет накладывать проклятие на лошадей? И если Кэллиана на самом деле пригласят их осматривать... что же будет?       Он стоял, невидящим взглядом уставившись в одну точку, когда внезапно услышал своё имя. Король обращался к нему.       — Палладиум... — Голос Аэлиона, на этот раз более мягкий, почти отеческий, вывел эльфа из оцепенения. — Кажется, у тебя вчера был день рождения? Сто четыре года, не так ли?       Палладиум, вздрогнув, поспешно кивнул.       — Поздравляю, — продолжил король, и в его глазах, холодных и пронзительных, мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Ты вступаешь в пору, когда юность уступает место зрелости. Инифиль уже на пороге — я чувствую это. Готовься. Это время перемен — трудных, но прекрасных. Желаю тебе мужества и мудрости. И пусть Дракон хранит твой путь.       Он кивнул слуге, стоявшему рядом, и тот, бесшумно ступая, поднёс бархатную подушечку, на которой покоился небольшой амулет — древний, эльфийский, какие носят наследники знатных домов. Король взял его и вручил Палладиуму.       — Это тебе, — сказал он. — Символ твоего положения и нашей общей истории. Носи с честью.       Палладиум, принимая подарок, почувствовал, как в груди разрастается двойственное чувство. С одной стороны — честь. Король лично удостоил его внимания, вручил наиценнейшую реликвию. С другой — тяжесть. Ещё одна цепь, ещё одно напоминание о том, кем он должен быть.       Он глубоко поклонился, поблагодарил за подарок, за оказанную честь, за внимание. Его голос звучал ровно, но внутри всё клокотало.       Король, кивнув, отпустил их, призывая расслабиться и веселиться. Элайна, Иридиан и Эариэль разошлись, чтобы поприветствовать знакомых. Палладиум и Кэллиан остались у колонны.       Когда они остались одни, эльф, сжимая в пальцах холодный металл амулета, тихо признался:       — Этот амулет — как напоминание о том, кем я должен быть.       В его голосе, ровном и спокойном, слышалась такая усталость, что у Кэллиана сжалось сердце.       — Ты сам решаешь, кем быть, — ответил он, и его низкий, твёрдый голос не оставлял места для сомнений. — Ни король, ни родители, ни традиции. Только ты.       Палладиум поднял на него глаза — полные благодарности, тревоги и той самой, хрупкой надежды, которая не угасала, несмотря ни на что.       

***

      Дальше потянулась бесконечная череда знакомых, родственников, друзей — или тех, кто называл себя друзьями. Все подходили к Палладиуму, поздравляли с прошедшим днём рождения, расспрашивали о делах, о здоровье, о планах на будущее. И каждому приходилось представлять Кэллиана — как близкого друга семьи и талантливого специалиста.       Кэллиан ловил на себе взгляды — оценивающие, любопытные, иногда враждебные. Кто-то улыбался — приторно, лживо, кто-то — искренне, с интересом. Кто-то из тётушек, со слащавой улыбкой, спросил о невесте, на что Палладиум, собрав всю свою дипломатичность в кулак, ответил:       — Не переживайте, случись какое-либо важное событие, вы узнаете обо всём первой.       Тётушка, казалось, обрадовалась. Кто-то из кузенов бросил завистливый взгляд, а другой — тот, что был погрубее, — не удержался:       — Наследник Сильваноров, — процедил он, кривя губы, — всё ему легко достаётся.       Палладиум сжал кулаки, но лицо его осталось невозмутимым. Единственное, что спасало — присутствие Кэллиана рядом. Эльф украдкой искал его взгляд, и в этих глазах, тёмных и глубоких, он находил молчаливую опору. Кэллиан не говорил ни слова, не делал лишних жестов, но его аура — спокойная, уверенная, несгибаемая — окутывала его, защищая от ядовитых стрел.       Когда кто-то из родни позволил себе колкость в адрес «человеческого друга» лорда Сильванора, Кэллиан перевёл на него свой пустой, ледяной взор — и тот сглотнул, не договорив. Палладиум чувствовал эту поддержку — и ему становилось легче.       После подошли несколько знакомых эльфов-аристократов, среди которых явно выделялся надменный лорд с острыми, хищными чертами лица. Палладиум представил Кэллиана и лорда Ториана друг другу.       Ториан, с приторной, ядовитой улыбкой, намеренно растягивая слова, произнёс:       — Месье Осборн, вы, должно быть, очень... влиятельный человек, раз лорд Сильванор пригласил вас в столь высокое общество? Нет…? — Он сделал паузу, обводя взглядом костюм Кэллиана, расшитый звёздами. — Или, может, вы его личный астролог? Гадаете по звёздам на судьбу наследника?       Кэллиан, не дрогнув, ответил спокойно, с лёгкой, едва уловимой усмешкой:       — Увы, лорд, звёзды — не мой профиль. Я специализируюсь на проклятиях. — Он чуть наклонил голову, и его взгляд, тёмный и непроницаемый, вонзился в лицо Ториана. — Например, могу определить, какое из них сидит в роду вашей семьи уже три поколения и мешает вам зачать наследника.       Эльфы вокруг замерли. Ториан побледнел, затем побагровел. Кто-то из стоявших рядом не сдержался — тихий, сдавленный смешок разнёсся по кругу. Ториан, не найдя слов, отступил, бормоча что-то невнятное, и быстро скрылся в толпе.       — Как ты узнал? — шёпотом спросил Палладиум, когда они остались одни. — Все в курсе про его проблемы с наследником, но никто не знает причины.       Кэллиан, проводив лорда ледяным взглядом, произнёс с уверенным знанием:       — От него за версту тянет проклятием. — Он помолчал, и в его глазах мелькнула тень усмешки. — Только вот почему за столько лет он сам об этом не додумался и не обратился к специалистам — вопрос.       — Видимо, мешает гордость, — хмыкнул Палладиум.       Лицо Кэллиана украсила ответная ухмылка — тёмная, довольная, почти хищная.       

***

      Поняв, что Кэллиан неуязвим, эльфы, казалось, переключились на Палладиума. Молодая эльфийка с ядовитой улыбкой — леди Оливия — в компании своих подруг, подошла к нему, покачивая бёдрами.       — Лорд Палладиум, — протянула она сладко, — какая неожиданность — вы привели человека. А мы уж думали, вы наконец-то выберете себе невесту из нашего круга. — Она обвела взглядом своих подруг, и те хихикнули. — Или… может, он заместо неё?       Она засмеялась — звонко, театрально, ожидая поддержки.       Палладиум, который ещё полгода назад растерялся бы и покраснел, сейчас смотрел на неё спокойно, почти скучающе. Его голос, когда он заговорил, был ровным, лишённым эмоций.       — Леди Оливия, вы так интересуетесь моей личной жизнью, что я начинаю подозревать: вы сами хотите занять место моей невесты. — Он сделал паузу, давая её подругам переварить услышанное. — Но, боюсь, традиции не позволяют мне сделать предложение той, кто не получила хотя бы одного образования в сфере магии. А вы ведь бросили академию на втором курсе, не так ли?       Оливия застыла. Её лицо, ещё мгновение назад такое самодовольное, вытянулось. Кто-то из её компании не сдержался — смешок, короткий и резкий, прозвучал в тишине. Она вспыхнула — густым, пунцовым румянцем, залившим щёки и шею, — и, не сказав ни слова, быстро удалилась, увлекая за собой подруг.       Кэллиан, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся — с удовлетворением, с тёмной радостью. Ему нравилось, как эти надменные аристократы теряют лицо. Но ещё больше он радовался тому, как изменился Палладиум. Тот самый эльф, который когда-то, в Алфее, смущался от лишнего взгляда, сейчас стоял перед ним — твёрдый, невозмутимый, почти пугающий в своей уверенности. И в груди мужчины, там, где годами царила пустота, разлилось тепло.

***

      Прошло нескольких танцев, во время которых Кэллиан и Палладиум тихо общались, а темный маг наблюдал за окружающей обстановкой. Он видел, что король снова о чём-то говорил с Иридианом, а затем к ним подошёл слуга и, поклонившись, тихо сообщил:       — Месье Осборн, вас ожидает Его Величество.       Иридиан кивнул и жестом подозвал мужчину. Палладиум и Кэллиан переглянулись — в их взглядах, быстрых и тревожных, читалось одно и то же недоумение. Но Кэллиан, подавив внутреннее напряжение, кивнул и не спеша направился к трону.       Король, восседавший на троне, смотрел на приблизившегося человека с непроницаемым лицом.       — Мне доложили, — начал Аэлион, и его голос, ровный и спокойный, разнёсся по залу, почти не заглушаемый играющей музыкой, — что вы, месье Осборн, музыкант. С планеты Мелодия, если не ошибаюсь?       — Да, Ваше Величество, — ответил Кэллиан, и его низкий, бесстрастный голос прозвучал особенно отчётливо. — Я играю на фортепиано и скрипке.       — В зале как раз есть инструмент. — Король сделал паузу, и его холодные, пронзительные глаза впились в лицо Кэллиана. — Сыграете?       Кэллиан не мог отказаться. Он знал это. Знал, что этот вечер — игра, и он обязан следовать правилам. Он поклонился — чуть ниже, чем в первый раз, — и произнёс:       — Для меня будет честью, Ваше Величество.       Король, удовлетворённый ответом, дал знак, и музыка, игравшая до этого, стихла. Он поднялся с трона — и в зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина.       — Леди и лорды, — произнёс Аэлион эя Тар-Силь, и его тон, властный и торжественный, разнёсся под сводами, — сегодня нам выпала честь услышать игру месье Кэллиана Осборна, драгоценного друга семьи Сильванор и талантливого музыканта с планеты Мелодия. Прошу любить и жаловать.       Он жестом пригласил Кэллиана к инструменту.       Кэллиан, чувствуя на себе сотни взглядов — любопытных, оценивающих, недоверчивых, — подошёл к старинному, чёрному фортепиано. Его пальцы, привыкшие к точным, выверенным движениям, коснулись прохладных клавиш. Палладиум, стоявший у колонны, замер, чувствуя, как обезумело сердце. Когда мать перед приёмом говорила, что будет много внимания, он точно не ожидал подобного.       Кэллиан сел. Он запер все переживания глубоко под замок — так, как умел прятать всё за пустотой. Представил, что здесь никого нет. Что он вновь в том заброшенном зале Алфеи. Что рядом — только Палладиум. Что он играет лишь для него.       И, прикрыв глаза, начал.       Не траурное. Не мрачное. Но глубокое, возвышенное, с нотками благородной печали и светлой, едва уловимой надежды. Его пальцы летали по клавишам, извлекая из них чистые, прозрачные звуки, и музыка, подобная горному ручью, заполнила зал, заставляя эльфов замирать, забывая о вине и сплетнях. Он играл без единой оплошности — и в этой безупречности, в этом совершенстве, было что-то почти пугающее.       Когда последний аккорд, затихая, растворился в тишине, в зале не раздалось ни звука. Тишина длилась секунду, другую, третью — а затем король, медленно, с расстановкой, зааплодировал. За ним — остальные.       — Мастерство, достойное Мелодии, — произнёс Аэлион, и в его голосе, наконец, появились нотка тепла. — Вы делаете честь своей планете, месье Осборн.       Иридиан и Элайна, стоявшие в стороне, переглянулись. В их глазах — довольство, облегчение и, кажется, гордость.       Палладиум глубоко выдохнул. Он тоже ощущал гордость за Кэллиана — такую острую, такую всепоглощающую, что в груди защемило. Наконец и остальные видят его талант. Его величие. Кэллиана должны не только бояться — его должны уважать, благоговеть перед ним, восхвалять. Так же, как и он сам.       

***

      Когда Кэллиан вернулся к эльфу, объявили банкет. Слуги ввезли множество сервировочных столов с подносами — закуски, горячее, десерты, напитки. Гости, уставшие от танцев и разговоров, потянулись к угощениям.       После получасового перерыва вновь заиграла музыка, и пары снова закружились в танце.       Палладиум не собирался никого приглашать — ещё чего. Один лишний знак внимания — и все сочтут, что он выбрал невесту. Но эльфийки, видя, что столь перспективный жених занят своим загадочным компаньоном и не делает первого шага, решили взять всё в свои руки.       Первая — высокая, золотоволосая, в платье цвета морской волны — подошла и, изящно поклонившись, пригласила Палладиума на танец. Эльф, чувствуя на себе взгляд Кэллиана, словно извиняясь, согласился. По этикету он не мог отказать — хотя желанием танцевать с едва знакомыми эльфийками не горел. Если он и хотел этого, то только с одним человеком — с тем самым, кто внимательным, спокойным взглядом провожал его и партнёршу.       Кэллиан, наблюдая за ними, не ощущал ничего. Это был просто обычай, ничего не значащий ритуал. Сейчас он был уверен в себе, и даже тени не смели шептать. Эти эльфийки не видели суть Палладиума, его самого. Им был важен лишь его титул, его богатство. Они не прошли и капли того, что они пережили вместе. У них никогда не будет той глубины, той искренности и принятия, что царили между ним и Палладиумом.       После первого танца, другие эльфийки — чьих имён Кэллиан, как и прежней, не запомнил — увидев, что лорд Сильванор не отказывается, начали подходить одна за другой. В итоге Палладиума пригласили ещё несколько раз, отчего Кэллиан тихо усмехнулся. Лорд Сильванор был столь популярен сегодня.       Наконец, от эльфа отстали. Он вернулся к Кэллиану, тяжело дыша, и прислонился к колонне.       — Кажется, от дам отбоя нет... — протянул Кэллиан низким, бархатным голосом. Он расслабленно оперся о мрамор, грациозно, с некой ленцой в движениях потягивал вино из бокала и лукаво смотрел на эльфа. — Верно, лорд Сильванор? Сегодня вы купаетесь во внимании.       Палладиум покраснел. Он всегда смущался, когда Кэллиан вёл себя так — намеренно называл его на «вы», то «профессор», то теперь «лорд», дразнил, флиртовал. Когда смотрел на него глубоким, пронзительным взглядом, в котором сияло золото.       Эльф ответил на взгляд — прочно, интенсивно, несмотря на алые щёки. Он подошёл ближе. Кэллиан наклонился, устремившись вперёд, сокращая расстояние — ещё чуть-чуть, и это было бы неприлично близко. Палладиум от ощущения чужого тела задержал дыхание. Он поднял подбородок, открывая шею, и медленно, мучительно долго, коснулся пальцами руки Кэллиана.       — Я бы предпочёл купаться в твоём внимании, — прошептал он.       Пульс ускорился. Во рту стало влажно. Как же он желал его — такого статного, такого мощного, такого притягательного. Потребность прикасаться и исследовать захватила его целиком, не оставляя места для мыслей.       У Кэллиана, ощутившего это явное, ничем не прикрытое желание, участилось дыхание. Мурашки пробежали по рукам и шее, и он быстро облизнул губы. Захотелось взять Палладиума за руку и просто уйти с этого нелепого приёма как можно скорее.       Мысли обоих унеслись куда-то далеко от этого парада лицемерия — когда их многозначительные переглядки заметила тихо подошедшая Эариэль.       Девушка, увидев это напряжение между братом и Кэллианом — ярко говорящий язык их тел, их слишком близкие позы, их взгляды, в которых читалось нечто большее, чем дружеская привязанность, — замерла. Она переводила взгляд то на одного, то на другого с приоткрытым ртом и покраснела, ощутив себя лишней.       Она ещё в поместье начала замечать странные вещи, что происходили между ними. Их слишком частые переглядки, взаимные прикосновения, слишком близкую дистанцию. Так коллеги, даже друзья, себя не вели — она знала. Эариэль, как никто другой, разбиралась в романтике. Она вспомнила слова Кэллиана на семейном ужине, когда тот говорил, что его сердце занято. Как Палладиум постоянно утверждал, что его не интересует поиск невесты. Как он, в конце концов, написал, что едет домой с дорогим для него человеком.       Могло ли это быть тем самым?       Девушка залилась краской ещё больше, тело охватил жар. Она, в последнее время всё чаще проводя время в телефоне, во Всемирной Сети, даже натыкалась на подобные рассказы — и нашла новую кладезь, то, о чём точно не напишут в эльфийских романах. И нельзя сказать, что это оттолкнуло её — даже наоборот, запретность таких отношений, ощущение тайны манило, притягивало её странным, захватывающим образом.       Неужели Палладиума и Кэллиана связывают подобные отношения? Или это всё её разыгравшееся воображение, требующее романтики?       Она тряхнула головой, пытаясь прогнать непрошеные, отвлекающие мысли.       Кэллиан, заметив подходящую к ним эльфийку, медленно, аккуратно отодвинулся от Палладиума.       — Как вы тут, не скучаете? — спросила Эариэль, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Только общество Кэллиана спасает меня от того, чтобы не помереть от всей этой тоски и фальши, — усмехнулся Палладиум, но в его голосе, несмотря на шутливый тон, слышалась усталость.       Эариэль хихикнула, прикрыв рот ладошкой.       — Позволь мне забрать тебя от него ненадолго, — сказала она, кивая в сторону родителей, которые махали им издалека. — Мать и отец зовут.       Палладиум, с виноватым видом, кивнул и, бросив на Кэллиана короткий, многозначительный взгляд, ушёл с сестрой.       Кэллиан остался стоять у колонны, наблюдая одновременно за всем и ничем. Его взгляд, скользя по залу, цеплялся за лица, за жесты, за тени, затаившиеся в углах.       Не прошло и пяти минут, как к нему подошла незнакомка.       Она была высокой — почти вровень с ним. Чёрные блестящие длинные волосы, гладко зачёсанные назад открывали высокий, чистый лоб. Глаза — яркие, зелёные, с хитринкой и чем-то ещё, неуловимым, опасным, — смотрели на него с откровенным, изучающим интересом. Роскошный наряд цвета воронового крыла и серебра — облегающий, с глубоким вырезом и разрезами на рукавах, — подчёркивал каждый изгиб её статной фигуры. Она явно выделялась среди всех остальных, одетых в светлые, природные оттенки.       — Месье Осборн... — Её голос, низкий и притягательный, звучал ехидно, но осторожно. — Вижу, вас оставили одного. На произвол судьбы и растерзание аристократии?       — Поэтому вы решили воспользоваться этим и опередить их? — спросил Кэллиан, и в его ровном и спокойном тоне слышалась доля интереса.       Женщина ухмыльнулась.       — Неужели в этом зале есть кто-то, кто так же тонко чувствует юмор, как и я?       — Мы так и будем говорить вопросами?       — А вы так и будете отвечать?       Весь этот разговор вызывал у Кэллиана невольную усмешку. Забавная эльфийка — кажется, первая за вечер, кто не пытается напасть на него, заливая ядом.       Незнакомка, видя озорные огоньки, зажёгшиеся в глубине его тёмных глаз, внутренне удовлетворилась. Она решила не ждать следующих слов мужчины и представилась.       — Канниэль со Эйтар, — произнесла она, чуть склоняя голову.       — Очень приятно, — кивнул Кэллиан. — Моё имя вы уже знаете.       — Да, знаю. — Канниэль сделала паузу, и её зелёные глаза, сверкнув, впились в его лицо. — И могу признаться, что вы — самая интересная личность за сегодня. Я слышала, как вы филигранно заставили съесть свой язык некоторых особей, по ошибке называющих себя аристократами.       — Любите подслушивать?       — Невольно получается — в силу профессии.       Лёгкая улыбка тронула губы Кэллиана. Он не стал уточнять, какой именно — без разницы, эту эльфийку он наверняка видит в первый и последний раз.       — Просто некоторые позволяют себе слишком много лишнего, — ответил он на её предыдущее замечание.       Канниэль согласно кивнула.       В следующий миг заиграла музыка, и глашатай объявил очередной танец.       — Месье Осборн, — Канниэль протянула ему руку — изящную, в длинной, до локтя, перчатке, — вы танцуете?       Кэллиан удивился. Его, человека, приглашает на танец эльфийка. Перед кучей презрительных аристократов. Да, она точно отличалась от остальных — не только своим видом, чёрным пятном среди белых голубей, но и поведением. Кажется, они были чем-то похожи.       Что ж, если играть светского льва — то до конца.       — Если вы приглашаете — да, — ответил он, чуть склоняя голову.       Канниэль довольно улыбнулась. В этой улыбке, тёплой и одновременно хищной, было что-то от волчицы, почуявшей добычу.       Они вышли в круг.       Палладиум, стоявший с родителями, застыл у стола. Когда Канниэль со Эйтар подошла к Кэллиану, он слегка напрягся. Что ей нужно от него?       Все знали эту эльфийку. Гордая, властная, идущая наперекор всем традициям. Её никогда не заботило мнение остальных, и слухи о её романах с людьми не из воздуха взялись — устав от сородичей и их чопорности, она переключилась на человеческих мужчин, более лёгких на подъём, более интересных. Говорили, она встречалась по крайней мере с тремя или четырьмя людьми, меняя их, как перчатки.       Всё это время, разговаривая с близкими, Палладиум то и дело кидал взгляды на мирно беседующую пару. Даже отсюда он видел усмешку Кэллиана — ту самую, искреннюю, заинтересованную. Это заставило его лицо потемнеть и возжелать всеми фибрами души узнать — о чём же идёт речь.       А теперь он смотрел, как Кэллиан — его Кэллиан — ведёт в танце эту ослепительную, уверенную в себе эльфийку. Как она смеётся, откидывая голову. Как она что-то шепчет ему на ухо. Как он — вежливо, с той самой безупречной светской улыбкой — отвечает.       В груди Палладиума разрастался холод. В горле запершило, дыхание перехватило. Он впервые видел Кэллиана с кем-то, кто мог бы быть его парой — внешне. Высокая, красивая, статная. Не такая, как он сам — невысокий, хрупкий, неказистый.       «Она ему подходит», — зашептал внутренний голос. — «Она — ему под стать. Такая же тёмная, мистически притягательная, бросающая вызов всем вокруг. А ты... ты просто эльф-ботаник, который вечно копается в земле».       Палладиум сжал кулаки. Злость, страх, неуверенность — всё смешалось в один тяжёлый, удушающий ком. Ему захотелось подойти, отвести Кэллиана в сторону, прижать к себе и сказать: «Он мой. Не смей на него даже смотреть».       Но он не мог. Он стоял, как вкопанный, и смотрел, как его самое дорогое существо танцует с другой — и, кажется, совсем не против этого.       

***

      Когда танец закончился и пара отошла к колонне, Палладиум вознамерился достичь их как можно скорее и увести Кэллиана подальше от этой неприятной особы. Но не успел — к нему подошла леди Аурелия со Миррэль.       Тёмные, каштановые волосы, рассыпающиеся по плечам. Голубые глаза, ясные и внимательные. Наряд нежных, небесных оттенков, который мягко струился при каждом движении. Она кивнула ему, приветствуя.       Палладиуму пришлось отложить свои планы — он не мог проигнорировать Аурелию. Она была его хорошей знакомой. Он поприветствовал её в ответ.       Девушка поздравила его с прошедшим днём рождения, поинтересовалась делами. Палладиум поблагодарил и ответил, что всё хорошо. Но его взгляд то и дело метался в сторону всё так же беседующих Кэллиана и Канниэль.       О чём можно так долго говорить?       Сердце потяжелело от неизвестности, тревоги и злости.       Аурелия, заметив его напряжённые взгляды, про себя усмехнулась. Она оценила ситуацию — и, видимо, поняла что-то, что оставалось скрытым для других.       — Палладиум, — сказала она, и её голос, тихий и мягкий, вывел эльфа из задумчивости, — приглашаю тебя на танец.       Он растерялся. Иридиан и Элайна, увидевшие эту сцену, одобрительно подняли бокалы с вином, улыбаясь. Палладиума захлестнула ещё большая злость — родители всё ещё не упускали возможность поженить их с Аурелией.       Что ж. Сегодня он будет примерным сыном и даст им каплю надежды.       Мелодия заиграла, и он повёл девушку в танце.       Палладиуму нравилась Аурелия — как личность. Дочь другого аристократического рода, который пытался выдать её замуж за такого же наследника против её воли. Они давно нашли общий язык на почве общего неприятия традиций — оба знали, что такое быть пешкой в чужих играх.       Аурелия была умна, остра на язык, но не зла. В ней не было яда — только усталость от давления и желание жить своей жизнью. Палладиум хотел бы с ней подружиться, иметь родную душу здесь, на Атриэле, в логове лживых масок и ядовитых речей. Но общаться так близко с девушкой — наследницей древнего рода — нельзя: вас сразу подозревают в романтических отношениях и намекают на брак. Ведь дружбы между мужчиной и женщиной «не существует».       Как же это раздражало — Палладиум даже не мог обрести друга всего лишь по той жалкой причине, что они имели разный пол.       Во время танца Аурелия, сделав изящный поворот, тихо хмыкнула.       — Надо же, Палладиум. Кажется, я теперь понимаю, почему ты не заинтересован в поиске невесты. — Её голос, тихий и чуть насмешливый, прозвучал только для него. — Потому что ни одна эльфийка в этом зале не сравнится с месье Осборном.       Палладиум залился густым, пунцовым румянцем и чуть не наступил леди на ногу. Неужели всё так очевидно?       — Не понимаю, о чём ты, Аурелия, — попытался он оправдаться, но его голос, дрогнувший и неуверенный, выдал его с головой.       — Да брось... — Девушка усмехнулась. — Хотя бы передо мной ты можешь быть самим собой. Твои весьма многозначительные взгляды весь вечер и такую близость к этому человеческому мужчине не увидеть сложно.       Усилившееся напряжение в шее, плечах, руках Палладиума не скрылось от Аурелии.       — Это так... заметно? — спросил он, и в его голосе, тихом и напряжённом, слышался страх.       Эльфийка ободряюще улыбнулась.       — Не переживай. Эти напыщенные индюки даже подумать о подобном не смеют — слишком узкий кругозор.       Ответная улыбка тронула губы Палладиума.       — Я восхищаюсь тобой, лорд Сильванор, — продолжила Аурелия, и в её голосе, тихом и искреннем, слышалось неподдельное уважение. — Привести на приём человека, мужчину, к которому у тебя есть чувства.       Он тяжко вздохнул, наклоняя девушку в очередном поддержке.       — Ты преувеличиваешь мою храбрость. Всё равно никто в этом зале не догадывается об истинной природе наших с Кэллианом отношений.       Аурелия смотрела с пониманием.       — Ты уже сделал большой шаг, Палладиум. Я бы никогда на подобное не осмелилась. — Она сделала паузу, и её глаза, ясные и голубые, встретились с его. — И если — точнее, когда — ты решишься открыть правду всему миру, я буду на твоей стороне. Потому что ты даёшь мне надежду. На то, что всё может быть по-другому.       В её взгляде — тихая, твёрдая поддержка. Палладиум заметил это — и впервые за весь вечер ощутил, что не все эльфы-аристократы слепы и жестоки.       Они кружились в танце — живые, несломленные, со своей волей и чувствами — и будто безмолвно выражали протест против всех этих традиций, против того, чтобы быть пешками в руках своих семей. Но когда-нибудь, возможно, даже очень скоро, всё изменится. И они станут первыми, кто проложит дорогу в новый мир — более свободный, более совершенный.       Пара разошлась, слегка кланяясь друг другу. Они ничего не сказали — но в этих взглядах, которыми они обменялись на прощание, было всё: вера, поддержка, надежда.       Палладиум вернулся к Кэллиану. Тот стоял у окна, в тени огромного растения, один. Канниэль со Эйтар ушла — и эльф выдохнул с облегчением. Однако в его лице всё ещё читалась тревога — бледность, сжатые губы, побелевшие костяшки.       Кэллиан заметил его состояние сразу.       — Что случилось? — спросил он тихо, только для него.       — Ничего, — ответил Палладиум через силу. — Поздравляю, ты произвёл впечатление на леди со Эйтар.       Кэллиан помолчал. А потом — пауза, короткая, едва уловимая, — и понимающая усмешка тронула его губы.       — Ты ревнуешь, — сказал он.       — Нет. Я… — Палладиум замолчал, не находя слов.       Кэллиан, не обращая внимания на эльфов вокруг, наклонился к его уху — не касаясь, соблюдая приличия, но так близко, что Палладиум почувствовал его дыхание, тёплое и прерывистое.       — Ты — единственный, кто мне нужен, — прошептал он. — Неважно, сколько эльфиек будет строить мне глазки. Они не видели меня настоящего. А ты видел. И не отвернулся.       Палладиум расслабился — плечи опустились, дыхание выровнялось. Впервые за весь вечер.

***

      Вернулись домой они ближе к полуночи. Луна, полная и яркая, висела над Сильмариэном, заливая сад поместья серебристым, призрачным светом. Фонтан с эльфийской девой журчал тихо, успокаивающе.       Палладиум, усталый, опустошённый, но облегчённый, откинулся на плечо Кэллиана. Они молчали. Кэллиан обнял его — наконец-то можно было не скрывать.       — Я устал, — прошептал Палладиум. — Устал притворяться.       — Дома можно не притворяться, — ответил Кэллиан.       И это «дома» звучало иначе — не о поместье, а о них двоих. О том хрупком, новорождённом мире, который они создали друг для друга.       Ночью Палладиум не мог уснуть.       Он лежал в темноте, глядя в потолок, и прислушивался к себе. Странные ощущения, которые не покидали его последние дни, сегодня усилились во сто крат. Ему казалось, что под кожей, в самых глубинах его существа, что-то пульсирует, растёт, набирает силу. Он чувствовал, как его тело, его душа, его суть — словно всё менялось. Как перед рассветом, когда звёзды гаснут одна за другой, уступая место солнцу.       Он не говорил Кэллиану. Не хотел пугать. Не хотел, чтобы тот смотрел на него с тревогой.       

***

      Утром следующего дня, когда тёмный маг ещё не спустился к завтраку, в поместье доставили послание от короля Аэлиона эя Тар-Силя.       Палладиум, развернув свиток, пробежал глазами строки, написанные каллиграфическим, витиеватым почерком, — и сердце его ухнуло куда-то вниз.       Король Атриэля вызывал месье Кэллиана Осборна к себе во дворец.