Симфония разорванных струн

      Поместье Сильванор в день рождения Палладиума преобразилось.       Слуги, должно быть, трудились всю ночь, потому что уже с утра дом сиял невиданной, почти сказочной красотой. Светлые, каменные стены были увиты гирляндами из живых цветов — нежных, благоухающих, они сплетались в причудливые, затейливые узоры, обрамляя двери и окна. Везде, куда ни падал взгляд, вились атласные ленты — серебристые, цвета фамилии Сильванор, — они переливались в лучах утреннего солнца. На столах, накрытых тончайшими, расшитыми скатертями, в хрустальных вазах возвышались букеты — пышные, яркие, напоминающие о лете, о цветущих лугах, о той самой беззаботной красоте, которой так не хватало в повседневной суете.       Воздух, напоённый ароматами цветов и свежей выпечки, был густым, почти осязаемым. Где-то в глубине дома слышались приглушённые голоса, звон посуды, шарканье множества ног — прислуга готовилась к праздничному ужину, и готовилась основательно.       Кэллиан, спустившись вниз, застал Палладиума уже в гостиной.       Эльф стоял у окна, залитый солнечным светом, и в этом сиянии его фигура, облачённая в парадный наряд серебряных оттенков, мерцала, струилась, словно сотканная из лунной пыли и утренней дымки — такая хрупкая, такая потусторонняя. Он, услышав шаги, обернулся. Их взгляды встретились.       Кэллиан, сам одетый в новый костюм, чувствовал, как под этим взглядом, тёплым и сияющим, его охватывает странная, сладкая истома.       — Ты прекрасен, — сказал он, и слова эти, простые и искренние, прозвучали в тишине гостиной особенно отчётливо.       Палладиум смущённо улыбнулся, и на его щеках, только что бледных, расцвёл лёгкий, едва уловимый румянец.       — Спасибо, — ответил он. — Ты тоже.       Они стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, но чувствовали себя так, будто между ними — целая вселенная. Вселенная, которую они только начали исследовать. Вселенная, полная надежд, страхов, и того самого, хрупкого, новорождённого счастья.       

***

      Праздничный ужин начался, когда за окнами поместья разлилась синева, а на небе, проступая сквозь вечернюю мглу, вспыхивали далёкие огни.       Стол, накрытый в большой, парадной столовой, ломился от яств. Здесь были и изысканные закуски — тонко нарезанные сыры, паштеты из дичи, маринованные овощи, — и горячие блюда — запечённая рыба в винном соусе, мясо, тушёное в горшочках с травами, овощное рагу, источающее дурманящий, пряный аромат. И, конечно, десерты — мёд, цукаты, похожие на драгоценные камни, пирожные, и огромный, украшенный свежими ягодами торт.       Иридиан, восседавший во главе стола, первым поднял бокал.       — С днём рождения, сын, — произнёс он, и его голос, обычно такой суровый и сдержанный, сейчас звучал мягче, теплее. — Желаю тебе мудрости, силы и… счастья. Настоящего, невыдуманного.       Палладиум, тронутый до глубины души — отец редко говорил такие слова, — кивнул, поднимая свой бокал.       — Спасибо, — ответил он.       Элайна, сидевшая по правую руку от мужа, подарила сыну долгий, полный любви и нежности взгляд.       — С днём рождения, дорогой, — тепло и мелодично произнесла она, и в этом звучании сквозила та самая, неподдельная материнская гордость. — Ты — наша радость. Наша надежда. Будь счастлив.       Она подарила ему изящную, серебряную брошь в форме дубового листа — символ рода Сильваноров, передаваемый из поколения в поколение старшим сыновьям. Палладиум, принимая подарок, почувствовал, как к горлу подступает ком.       Эариэль, сиявшая в новом, розовом платье, вскочила из-за стола и, подбежав к брату, чмокнула его в щёку.       — С днём рождения, Лади! — звонко, с детским восторгом воскликнула она, и в этом возгласе слышалось столько искренней радости, что даже суровый Иридиан не смог сдержать улыбки. — Ты самый лучший брат на свете! Я желаю тебе… всего-всего самого хорошего!       Она подарила ему собственноручно вышитый платок — с изображением цветущей ветки сирени, — и Палладиум, принимая этот скромный, но такой трогательный подарок, почувствовал, как сердце наполняется теплом.       Кэллиан, сидевший напротив, наблюдал за этой сценой с чувством странной, тянущей грусти. У него никогда не было такого. Никогда. И, возможно, уже не будет. Но глядя на эльфа, на его счастливое, раскрасневшееся лицо, на его сияющие глаза, он не завидовал. Он радовался за него — даже сквозь капли горечи, что жгли не от чужого счастья, а от осознания собственного одиночества.       Когда настала его очередь, он поднялся из-за стола. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было серьёзным, почти торжественным.       — С позволения хозяев, — произнёс он, и его низкий, глубокий голос разлился по столовой, заставляя всех замереть, — я приготовил для именинника подарок.       Элайна, сидевшая с бокалом в руке, одобрительно кивнула. Иридиан отложил вилку. Эариэль, затаив дыхание, подалась вперёд. Палладиум, оглушённый стуком собственного сердца, смотрел на Кэллиана, не в силах отвести взгляд.       — Прошу всех проследовать за мной, — сказал Кэллиан и, развернувшись, направился к выходу из столовой.       Они шли по коридорам — Элайна, взволнованная и заинтригованная, Иридиан, сохранявший на лице привычное, непроницаемое выражение, но в глазах которого, впрочем, читалось любопытство, Эариэль, подпрыгивающая на ходу от нетерпения, и Палладиум — с влажными от волнения ладонями и мелкой дрожью, пробегавшей по телу.       Кэллиан привёл их в зал с фортепиано.       В комнате царил полумрак — шторы были задёрнуты, и лишь несколько магических светильников, парящих под потолком, разгоняли тьму, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. В центре зала, на мольберте, возвышалась большая, прямоугольная форма, накрытая плотной, бархатной тканью.       Кэллиан остановился рядом с мольбертом, обвёл взглядом присутствующих — задержался на лице Палладиума, бледного и сосредоточенного, — и произнёс:       — Знаю, что, возможно, это банально. — Его голос, низкий и серьёзный, звучал в тишине особенно весомо. — Портрет в подарок — избитый жест, лишённый оригинальности. Но я не мог не сделать этого. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Эльфы, как и я, высоко ценят искусство. Вкладывают в него душу, видят в нём отражение своих самых сокровенных чувств. Я хотел, чтобы мой подарок был не просто вещью, которую можно поставить на полку и забыть. Я хотел, чтобы в нём была… жизнь. — Он перевёл взгляд на Палладиума, и в его сияющих золотом глазах плескалась такая глубина, такая бездна невысказанных чувств, что эльф на миг забыл, как дышать. — Поэтому, Палладиум, прими этот подарок от меня. Не как профессор от коллеги. Не как друг от друга. А как… как человек, который хочет, чтобы ты знал: тебя видят. Тебя слышат. Настоящим, таким, какой ты есть на самом деле. С днём рождения.       Он замолчал — как и все остальные, что замерли в предвкушении.       Кэллиан взялся за край ткани и, рывком, в котором чувствовалась вся его скрытая, до поры до времени дремавшая сила, сдёрнул её.       Портрет, залитый мягким, золотистым светом, предстал перед ними во всей своей красе.       Палладиум, стоявший ближе всех, ахнул.       Это была не просто картина. Это была исповедь. Исповедь человека, который видел душу другого — и запечатлел её навеки. В комнате повисла тишина. Звенящая, абсолютная, нарушаемая лишь учащённым дыханием присутствующих.       Элайна, забыв о своём аристократическом достоинстве, прижала руки к груди и издала восхищённый, почти благоговейный вздох.       — О Великий Дракон, — прошептала она, и в её голосе, мелодичном и трепетном, слышалось неподдельное, искреннее восхищение. — Кэллиан… вы не только прекрасный музыкант. Вы… вы талантливый художник. Как это… как это прекрасно…       Эариэль, стоявшая рядом с матерью, смотрела на картину широко раскрытыми, влажными глазами.       — Братец, — выдохнула она звонко, взволнованно, и в этом выдохе было столько ласки, столько гордости, что грудь Палладиума захлестнуло горячей, давящей волной, — ты… ты такой… такой замечательный получился. Какая нежность… какая очаровательность… — она запнулась, не в силах подобрать слов. — Кэллиан, вы… вы передали его таким… настоящим.       Иридиан, до этого хранивший молчание, подошёл ближе.       — Уверенная рука, — наконец, произнёс он, и в его тоне, сухом и сдержанном, слышалось уважение. — Чёткие линии. Безупречное владение цветом. — Он перевёл взгляд на Кэллиана, и в голубизне его острых глаз зажглась искра. — Вы оттачивали своё мастерство годами, месье Кэллиан. Я чувствую это. И я… ценю упорство. Труд. Усердную работу. — Он помолчал, а потом добавил, чуть тише, но не менее твёрдо: — Это достойный подарок. Благодарю вас.       Палладиум, стоявший перед картиной, не мог вымолвить ни слова. Его глаза, влажные, блестящие, впитывали каждую деталь, каждое прикосновение кисти, каждый луч света, что Кэллиан с такой любовью, с таким трепетом перенёс на холст. Он видел себя — но не таким, каким видели его родители, не таким, каким его знали студенты, не таким, каким он был для прислуги или для светского общества. Он видел себя таким, каким его видел Кэллиан. Тёплым. Живым. Настоящим.       Он хотел наброситься на тёмного мага с поцелуями, прижаться к нему всем телом, зарыться пальцами в его волосы, прошептать на ухо все те слова, что рвались из груди, — но не мог. Не здесь. Не сейчас. При семье, при отце, при матери, при сестре. Он сдерживался из последних сил, эта необходимость сохранять лицо, давила на него, душила, заставляла сердце биться в бешеном, неистовом ритме.       — Кэллиан… — выдохнул он, и в этом одном слове, произнесённом его тихим, дрожащим голосом, слышалось всё: и благодарность, и восхищение, и та самая, безмолвная нежность. — Не знаю, как благодарить тебя. Но спасибо.       Но глаза его говорили больше. Гораздо больше. Они говорили: «Ты — единственный, кто видит меня. Ты — единственный, кто понимает. Ты — единственный, кто нужен». И Кэллиан, встретив этот взгляд, полный такого огня, такой страсти, такой признательности, тяжело сглотнул, чувствуя, как внутри, в груди, разливается жар.       — Я рад, что тебе понравилось, — сказал он, и его низкий, чуть хрипловатый тембр разрезал тишину.       Он помолчал, а потом, обведя взглядом присутствующих, добавил:       — С позволения хозяев, я хотел бы кое-что ещё.       — Конечно, — Элайна, всё ещё пребывавшая в восхищении, кивнула. — Что вы хотите сделать, Кэллиан?       — Я хотел бы сыграть на скрипке.       — Разумеется! — воскликнула Элайна и, повернувшись к двери, где замерла в почтительном ожидании горничная, приказала: — Мириэль, принеси скрипку. И смычок. Быстро!       Мириэль, поклонившись, исчезла.       Кэллиан, оставшись в центре зала, чувствовал, как внутри, в груди, зарождается странное, доселе неведомое волнение. Он не играл на скрипке очень давно. Гораздо дольше, чем на фортепиано. Скрипка была инструментом его детства — тем самым, который он взял в руки в школе, когда понял, что музыка может стать его спасением. Скрипка была с ним в самые тёмные, самые одинокие годы. А потом… потом он бросил её. Забыл. Вычеркнул из жизни, как вычёркивал всё, что могло напомнить о боли.       Мириэль вернулась быстро. В руках она держала футляр из тёмного, потемневшего от времени дерева. Кэллиан, приняв его, провёл пальцами по гладкой, отполированной поверхности, и почувствовал, как внутри, в той самой глубине, где годами копилась боль, что-то дрогнуло.       Он открыл футляр.       Скрипка, старая, но ухоженная, лежала на бархатной подушке, и её струны, туго натянутые, блестели в свете магических светильников. Рядом — смычок, с волосом минотавра, натёртым канифолью.       Кэллиан взял инструмент в руки. Он был лёгким — непривычно лёгким после фортепиано, после той весомости, с которой оно отвечало на каждое прикосновение. Он прижал его к плечу, подбородком коснувшись холодного, деревянного подголовника. Закрыл глаза.       И начал играть.       Сначала звук был робким, неуверенным — пальцы, отвыкшие от тонкой, филигранной работы, путались, сбивались. Но с каждым мгновением, с каждой нотой, с каждым вздохом смычка, к нему возвращалось то, что, казалось, было утеряно навсегда. Память тела. Душа музыканта.       Он играл не по нотам — он играл по наитию, изливая в мелодию всё, что копилось в нём годами. Свою боль. Своё одиночество. Свою, наконец-то обретённую, надежду.       Мелодия лилась, чистая и прозрачная, как горный ручей, и в ней, за этой внешней простотой, чувствовалась глубина — бездонная, манящая, пугающая. Скрипка пела. Плакала. Смеялась. Она говорила на языке, который понимали все — и эльфы, и люди.       Палладиум, слушая, чувствовал, как по коже бегут мурашки. Как сердце, замирая, пропускает удары, а затем бьётся с удвоенной силой. Он никогда не слышал, чтобы скрипка звучала так. Так пронзительно. Так откровенно. Так… по-настоящему.       Элайна, сидевшая в кресле, прикрыла глаза, отдаваясь во власть музыки. Иридиан, забыв о своей обычной суровости, замер, не в силах пошевелиться. Эариэль, приоткрыв рот, смотрела на Кэллиана с таким восхищением, словно он был не человеком, а божеством, сошедшим с небес.       Когда мелодия, затихая, растворилась в тишине, в комнате не раздалось ни звука. А потом Элайна, очнувшись первой, зааплодировала — негромко, но с такой искренней, неподдельной благодарностью, что у Кэллиана перехватило дыхание.       — Кэллиан… — прошептала она, и в её голосе, мелодичном и трепетном, слышалось восхищение. — Это было… это было нечто.       — Благодарю, — ответил Кэллиан, опуская скрипку.       В следующий миг женщина, бросив взгляд на дочь, произнесла:       — Эариэль, ты тоже возьми лиру. Сыграйте вместе с Кэллианом для брата.       Эариэль, сидевшая до этого тихо, смущённо покраснела.       — Мама… — начала она, но Элайна жестом остановила её.       — Не спорь. Ты же умеешь играть. Давно не практиковалась, но сейчас — прекрасный повод.       Кэллиан, слегка удивлённый, перевёл взгляд на девушку.       — Юная леди тоже играет? — спросил он низким и ровным тоном, в котором прослушивалось искреннее, неподдельное любопытство.       — Да, — ответила Эариэль, и в её голосе, несмотря на смущение, звучала гордость. — Немного.       Она вышла из комнаты и вскоре вернулась с лирой — небольшой, изящной, украшенной резьбой и росписью. В руках она держала ноты — старый, пожелтевший от времени лист пергамента, исписанный мелким, аккуратным почерком.       — Это… эльфийская народная мелодия, — сказала она, протягивая ноты Кэллиану. — Сможете сыграть?       Тёмный маг, взяв лист, бегло просмотрел его. Его глаза, привыкшие к бесконечным формулам и схемам, быстро пробежались по строчкам, считывая знаки, запоминая ритм, интонацию.       — Смогу, — уверенно ответил он.       Эариэль, облегчённо выдохнув, взяла лиру, устроилась на стуле напротив. Кэллиан, вновь прижав скрипку к плечу, кивнул.       — Начинайте, — сказал он.       Эариэль, закусив губу, провела пальцами по струнам. Звук, чистый и мелодичный, разлился по комнате — негромкий, но удивительно приятный, похожий на журчание ручья или пение далёкой птицы. Кэллиан, выждав пару тактов, вступил.       Скрипка и лира — казалось бы, странное сочетание. Один инструмент — яркий, пронзительный, способный выразить и боль, и радость, и отчаяние. Другой — мягкий, камерный, уютный, словно сотканный из шёпота ветра и шелеста листвы. Но в этот вечер, в этом зале, под этими сводами, они звучали удивительно гармонично, слитно, будто одно целое. Скрипка вела — смело, уверенно, задавая ритм и направление. Лира следовала за ней — нежно, трепетно, обрамляя её голос звенящими, переливающимися аккордами.       Эариэль, поначалу робкая и неуверенная, постепенно расслабилась. Её пальцы, тонкие и изящные, бегали по струнам, извлекая из них чистые, прозрачные звуки. Она смотрела на Кэллиана — на его сосредоточенное, серьёзное лицо, на его тёмные, прикрытые глаза, на то, как его пальцы, такие сильные, такие опасные, с невероятной, почти пугающей нежностью касались струн, — и чувствовала, как её захлестнуло.       Палладиум, наблюдавший за этой сценой — за сестрой и Кэллианом, играющими дуэтом, за родителями, сидящими в креслах с бокалами в руках и слушающими музыку с таким умиротворением, какого он не видел на их лицах долгие годы, — ощутил, как в душе зарождается странное, почти забытое чувство.       Безмятежность. Гармония. Надежда.       Ему казалось, что сейчас всё совершенно так, как и должно быть. Все его самые близкие — здесь, вместе. Маски, которые они носили годами — маска строгого, непреклонного отца, маска светской, безупречной матери, маска послушной, примерной дочери, — сейчас, в этом свете, под эту музыку, казалось, спали. И он видел их настоящими — задумчивыми, но счастливыми, любящими, принимающими.       И Кэллиан… Кэллиан, стоящий в центре этого зала, играющий на скрипке для его семьи, был частью этого. Частью этой хрупкой, едва зародившейся гармонии.       «Смогу ли я когда-нибудь рассказать им?» — подумал Палладиум, и в груди его, там, где только что царил покой, зашевелилась тревога. — «Смогут ли они принять его? Принять нас?»       Он не знал ответа. И, возможно, боялся его узнать. Но сейчас, в этот миг, он позволил себе не думать. Позволил себе просто быть. Слушать музыку. Смотреть на Кэллиана. И верить — хотя бы на мгновение, — что всё будет хорошо. Что мечта, такая хрупкая, такая невероятная, может стать реальностью.       Музыка стихла. Последний аккорд, затихая, растворился в тишине, и в комнате, казалось, замерло даже дыхание.       Эариэль, опустив лиру, подняла на Кэллиана сияющие, влажные глаза. Она поблагодарила его почти шёпотом, признаваясь — это было волшебно. Кэллиан, положив скрипку в футляр, кивнул. Он похвалил её игру с искренней, неподдельной похвалой и попросил не бросать это занятие. Девушка, смущённо улыбнувшись, опустила глаза и ответила, что постарается.       

***

      Торжество подходило к концу. Элайна, уставшая, но довольная, первой покинула гостиную, сославшись на головную боль. Иридиан, проводив жену взглядом, в котором читалась затаённая, непривычная нежность, вскоре последовал за ней. Эариэль, пожелав брату и Кэллиану спокойной ночи, скрылась в своей комнате.       Ночь вступила в свои права. За окнами поместья опустилась темнота, и только звёзды, яркие и холодные, озаряли эльфийскую столицу своим мерцающим, серебристым светом. Луна, похожая на огромный, перламутровый диск, висела над Сильмариэном, отбрасывая на каменные плиты сада колеблющиеся, замысловатые тени.       Кэллиан, до этого неподвижно сидевший в кресле в полумраке гостиной, поднялся.       — Палладиум, — позвал он тихо. — Пойдём со мной.       Эльф, сидевший напротив, погружённый в свои мысли, поднял на него вопросительный взгляд.       — Куда? — спросил он.       — В сад, — ответил Кэллиан. — Я хочу кое-что показать.       Они вышли на улицу, и ночная прохлада, свежая и бодрящая, окутала их своими невидимыми объятиями. Сад, залитый лунным светом, казался сказочным, нереальным. Розы, закрывшие на ночь свои бархатные бутоны, источали тонкий, едва уловимый аромат. Фонтан с эльфийской девой, держащей кувшин, журчал тихо, успокаивающе, и его струи, подсвеченные луной, отбрасывали на стены поместья причудливые, переливающиеся блики.       Кэллиан подвёл Палладиума к старому, раскидистому дубу, чья могучая крона, подобная гигантскому шатру, скрывала их от посторонних глаз. Они остановились в тени, и тёмный маг, повернувшись к эльфу, произнёс:       — Вообще-то, это не весь подарок, что у меня для тебя есть.       Палладиум, удивлённый, вскинул брови.       — Что ещё? — спросил он, и в его голосе, тихом и взволнованном, слышалось неподдельное, искреннее любопытство. — Кэллиан, ты и так приготовил для меня такую ценность… сделанную своими руками… Это уже слишком…       Кэллиан, не отвечая, достал из кармана небольшую, изящную вещицу — ту самую, купленную на Зените.       — Это цифровая гербарная папка, — сказал он, протягивая её Палладиуму. — Устройство, в которое можно загружать изображения редких растений, а оно будет анализировать их, выдавая полную информацию. Я купил её… просто так. Подумал, тебе бы пригодилось.       Палладиум, принимая подарок, провёл пальцами по гладкой, блестящей поверхности. Его глаза, карие и тёплые, засияли — тихой, сдержанной радостью.       — Спасибо, — прошептал эльф. — Это… это очень полезная вещь. Я… я не знаю, что сказать.       — Не торопись, — усмехнулся Кэллиан, и в этой усмешке, не горькой, не ядовитой, а мягкой, почти невесомой, слышалась та самая, тёплая, живая нотка, которую Палладиум так любил в нём. — Это ещё не всё.       Он достал из кармана зачарованный чемоданчик — маленький, размером с ластик, — и, прошептав заклинание, вернул ему истинные размеры.       Палладиум, глядя, как чемоданчик, увеличиваясь, тяжело опускается на траву, замер. Его сердце, только что бившееся ровно и спокойно, вдруг пропустило удар, а затем бешено забилось о рёбра, часто, гулко, почти болезненно.       Кэллиан, не торопясь, открыл крышку.       Внутри, аккуратно разложенные по ячейкам, подписанные тонким, каллиграфическим почерком, лежали ингредиенты и реактивы. Десятки флаконов, коробочек, свёртков — всё то, что сгорело в лаборатории Алфеи несколько месяцев назад. Всё то, что Палладиум собирал годами, что считал потерянным навсегда. Всё это было здесь. Восстановленное. Спасённое. Возвращённое.       Палладиум, не веря своим глазам, опустился на колени перед чемоданом. Его пальцы, дрожащие, неуверенные, коснулись одного флакона, другого, третьего. Он читал надписи — знакомые, родные, выведенные рукой мужчины, — и чувствовал, как к горлу подступает ком.       — Кэллиан… — выдохнул он, и голос его, надтреснутый, полный слез, сорвался. — Это… это…       — Всё, что ты потерял, — ответил тот, и ночь, казалось, затаила дыхание, слушая его тихие, но твёрдые слова. — Это подарок, который я готовил не на день рождения. А в честь признательности и благодарности. За всё, что ты сделал для меня. За то, что остаёшься рядом.       Палладиум поднял на него глаза. В их карих глубинах, влажных и сияющих, плескалось столько эмоций — благодарность, восхищение, неверие, — что мир для Кэллиана на мгновение исчез.       — Как? — прошептал эльф. — Как ты… где ты… это же редчайшие ингредиенты…       — Я же говорил, для меня не существует понятия «невозможно», — ответил тёмный маг, и в нём самом — ровном, непоколебимом — чувствовалась та самая уверенная, почти пугающая сила, которая когда-то привлекла Палладиума в нём. — Особенно, когда речь идёт о тебе.       Эльф, не в силах больше сдерживаться, поднялся. Его глаза, полные слез, смотрели на Кэллиана, и в них, за этой влагой, читалось то, что не нуждалось в словах.       Он шагнул вперёд — и накрыл губы Кэллиана своими.       Этот поцелуй был иным. В нём не чувствовалось ни напора, ни той хищной страсти, что заставила Кэллиана замереть в первый раз. В нём была признательность. Нежность. Благодарность. Губы Палладиума — мягкие, тёплые, такие желанные — скользили по его рту медленно, неторопливо, словно он хотел запомнить каждое ощущение, каждый вкус, каждое прикосновение. Одна рука обвила шею Кэллиана, притягивая ближе, пальцы замерли на затылке, невесомо гладя, приручая. Другая, скользнув по груди тёмного мага, накрыла его сердце — и замерла там, чувствуя, как оно бьётся в унисон с её собственным.       Кэллиан, поначалу растерянный, ошеломлённый, постепенно начал отвечать. Он учился быстро — его память, его тело, его душа ловили каждое движение Палладиума, каждое его дыхание, каждое касание его губ. Его руки, до этого бессильно висевшие вдоль тела, поднялись и легли на талию эльфа — сначала неуверенно, почти робко, а затем крепче, требовательнее. Он прижал его к себе, чувствуя, как под его ладонями, под тонкой тканью праздничного наряда, бьётся чужое сердце — часто, гулко, словно они делили один ритм на двоих.       Палладиум, ощутив этот напор, эту ответную, такую желанную силу, почувствовал, как у него подкашиваются колени. Кэллиан — такой большой, такой мощный, такой опасный — прижимал его к себе, и в этом жесте, в этой хватке, не было ни капли жестокости, только нужда, только желание быть ближе, только та самая, невысказанная, но от того не менее реальная, нежность.       Он углубил поцелуй, и Кэллиан, повинуясь его безмолвной просьбе, открыл рот. Их языки встретились — и оба осознали, как внутри, в груди, разгорается тот самый жар, который они уже начали узнавать. Не ошеломляющий, не сметающий всё на своём пути — а тёплый, тягучий, и от этого не менее желанный.       Время потеряло смысл. Луна, застывшая в зените, казалось, замерла, боясь нарушить эту хрупкую, драгоценную гармонию. Звёзды, яркие и холодные, сияли им с небес, словно одобряя, благословляя. Только сверчки, не умолкая, стрекотали в ночной траве, да фонтан, журча, отбивал свой бесконечный, успокаивающий ритм.       Когда они, наконец, отстранились, чтобы перевести дух, — их лбы соприкоснулись. Дыхание, прерывистое, горячее, смешивалось, и в этом переплетении, в этой близости, было то, что невозможно выразить словами.       — Спасибо, — низко и хрипло от волнения прошептал Палладиум,— Спасибо тебе за всё.       Кэллиан, глядя на него — на его раскрасневшееся, счастливое лицо, на его блестящие, сияющие глаза, на его припухшие, алые губы, — почувствовал, как внутри что-то сжалось в тугой, сладкий узел. Он не знал, как назвать это чувство. Не знал, откуда оно взялось. Не знал, куда приведёт. Но знал одно: он готов идти за ним куда угодно. Хоть на край света. Хоть в самое пекло. Хоть в объятия самой тьмы.       Они стояли, обнявшись, под тенью старого дуба, и ночь, тёплая и благоухающая, окутывала их своим невидимым, бархатным покрывалом. Где-то вдалеке догорали последние огни, и лишь в комнате Палладиума, на втором этаже, горел мягкий, золотистый свет.       — Кэллиан, — осторожно, почти неслышно, произнёс эльф, когда прошло ещё несколько минут, наполненных лишь тишиной, долгими, многозначительными взглядами и горячим, смешанным дыханием. — У меня есть ещё одна просьба. Я хочу тебя кое о чём попросить.       — Слушаю, — ответил Кэллиан ровно, но в этом приглушённом звучании чувствовалась непоколебимая готовность.       — Завтра состоится приём у короля, — начал Палладиум, и в его интонации, тихой и напряжённой, явно осязалась та самая, привычная усталость, которую Кэллиан так хорошо знал. — Вновь эти лживые маски и слова. Вновь лицемерие и интриги. Я знаю, ты не любишь это так же, как и я, но…       — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — прямо спросил Кэллиан, не дожидаясь, пока эльф договорит.       Палладиум стушевался. Его щёки, только что раскрасневшиеся от поцелуя, побледнели, а пальцы, лежавшие на груди Кэллиана, дрогнули.       — Я… — он запнулся, собираясь с духом. — Да. Если я буду не один, если впервые в жизни буду знать, что рядом есть опора… есть ты рядом… мне будет легче.       Кэллиан смотрел на него — на его лицо, на котором отражались тревога, смятение, надежда. Он думал о том, что ему придётся снова играть. Снова надевать маску. Снова лить в уши сладкие, ядовитые речи, фальшиво улыбаться незнакомцам, быть чёрной овцой среди эльфов-аристократов, которые будут смотреть на него свысока, оценивать, осуждать.       Но он видел эти глаза — обеспокоенные, взволнованные, в которых искрилось хрупкое, болезненное ожидание. И он не мог отказать. Не мог позволить Палладиуму проходить через это одному. Не сейчас, когда между ними так много. Не после всего, что они пережили.       «Мы справимся», — подумал он. «Вместе».       — Я согласен, — сказал он, твёрдо, без тени сомнения.       Палладиум, услышав этот ответ, выдохнул — с облегчением, с благодарностью, с тем самым, невыразимым словами, но от того не менее осязаемым теплом, что разлилось в груди.       — Спасибо, — прошептал он, и в этом шёпоте, тихом и трепетном, слышалось всё.       Так они и стояли — обнявшись, не шевелясь, растворяясь в ночной тишине. Ни луна, ни звёзды больше не имели значения. Важен был только этот миг. Только тепло чужого тела. Только то, что они — вместе.