Симфония разорванных струн

      Когда время полёта подошло к концу и корабль, плавно снижаясь, коснулся посадочной платформы, Кэллиан ощутил, как напряжение, копившееся последние часы, вдруг достигло пика и замерло, превратившись в холодную, звенящую пустоту. Он вышел следом за Палладиумом, и первый же вдох показался ему удивительным — воздух Атриэля был густым, пряным, пропитанным запахами цветов, влажной земли и чего-то неуловимо древнего.       — Давай прогуляемся по городу, — предложил Палладиум, и в его голосе слышалось непривычное оживление. — От космопорта до моего дома — час пешком.       — Хорошая идея, — согласился Кэллиан, разминая затекшие плечи. — Все мышцы затекли на корабле спустя столько времени без движения.       Их чемоданы, уменьшенные до крошечного размера с помощью магии, легко поместились в карманах, ничуть не стесняя движений. Ничто не мешало им неспешно брести по улицам Сильмариэна, и Кэллиан, предоставив себя воле случая, позволил эльфу вести.       Сильмариэн оказался именно таким, каким Кэллиан представлял себе эльфийскую столицу — и одновременно совершенно иным. Город утопал в зелени и свете, его улицы извивались между высокими зданиями из светлого камня, который, казалось, светился изнутри, отражая солнечные лучи. Архитектура поражала воображение: крыши, поросшие мхом и цветами, колонны, обвитые живыми лозами, балконы и окна, украшенные тончайшей резьбой, изображавшей сцены из древних сказаний. Каждый дом был уникален, словно его создавали не по чертежам, а по вдохновению.       После технологичного, урбанистического Зенита, с его стерильным металлом и пульсирующими огнями, Кэллиану казалось, что он попал в другой мир — или даже провалился в прошлое. Даже Магикс, с его смешением эпох и стилей, казался рядом с этим местом суетным и хаотичным. Здесь же царила та самая гармония, о которой он когда-то слышал на Мелодии, но здесь она была иной — не музыкальной, а природной, текучей, живой.       Палладиум, чувствуя себя в родной стихии, оживился. Он рассказывал об архитектуре, об истории каждого квартала, о растениях, что встречались на их пути, и Кэллиан слушал, впитывая эти сведения, но больше — сам голос эльфа, такой живой, такой увлечённый, такой домашний.       На центральной площади, куда они вышли спустя полчаса неспешной прогулки, было многолюдно. Здесь шумел рынок, где торговцы наперебой предлагали яркие, невиданных форм фрукты, ароматные специи, разложенные по пёстрым мешочкам, и самодельные изделия из дерева и серебра. Воздух наполнял сладкий запах свежего хлеба, выпеченного по древним рецептам, и пряных трав, которые, как объяснил Палладиум, добавляли в эльфийские блюда. Эльфы смеялись, переговаривались, торговались — всё это создавало ту живую, искрящуюся атмосферу, которая так отличалась от мрачной торжественности Облачной Башни и от светлой, воздушной красоты Алфеи.       Потом Палладиум свернул в тихие переулки, где можно было найти уединение. Здесь росли старые, раскидистые деревья, их густая листва создавала прохладную, уютную тень, а в маленьких, огороженных коваными решётками садах пестрели цветы невероятных оттенков, и в воздухе витал дурманящий аромат жасмина. Мраморные скамейки, нагретые солнцем, словно приглашали присесть и насладиться тишиной.       Наконец они вышли к смотровой площадке, и Кэллиан замер.       Город лежал перед ним как на ладони — на хребте мира, его террасы спускались вниз каскадом, и каждый уступ казался страницей древней поэмы. Стены города — каменные аркады, изогнутые, словно рёбра горы, с куполами цвета морской глубины, отливающими изумрудом и бирюзой. По ним струились водопады — тонкие, серебристые нити, которые собирались внизу в кристально чистые каналы. Каналы эти блестели, как зеркала, отражая балконы и мосты — изящные, ажурные, натянутые над водой, словно арфовые струны, по которым играл ветер.       — Действительно, дух захватывает от такой красоты, — вырвалось у Кэллиана, и он не стал скрывать своего восхищения.       На мгновение, глядя на эти неописуемые, величественные пейзажи, его волнение перед встречей с семьёй Палладиума затихло, растворившись в безмолвном созерцании. Но когда эльф, довольно улыбнувшись его реакции, заявил, что осталось совсем немного, беспокойство нахлынуло с новой, удвоенной силой.       «И почему так колотится сердце?» — думал Кэллиан, шагая по мостовой, вымощенной светлым камнем. Он находился в ситуациях на грани жизни и смерти. Участвовал в безумных погонях, где цена ошибки — проклятие в голову. Скрывался в тенях, когда в метре от него рыскали стражи порядка, готовые разорвать его на части. Он был холоден как лёд, спокоен, собран. Но сейчас, когда ему просто предстояло знакомство с одной эльфийской семьёй, он с трудом сохранял привычную невозмутимость.       «Это просто несколько эльфов, — убеждал он себя. — Я тысячу раз бывал на различных приёмах, мастерски поддерживал беседу с лицами высших сословий и даже с королями. Выдерживал давление, шантаж, угрозы. Так почему сейчас?»       Мысли заполняли разум, перескакивая с одной на другую, не давая вернуться в привычную, безопасную колею хладнокровия. И ответ, который он так старательно отгонял, наконец пробился наружу.       Это были не обычные существа, которые для него ничего не значили. Это была семья Палладиума. Всё, что было связано с этим эльфом, с его тёплыми глазами и мягкой улыбкой, приобретало особую важность. Заставляло волноваться, придавать значение деталям, бояться не понравиться, не оправдать надежд, стать обузой. Потому что теперь, впервые в жизни, у него было что терять.       — Мы пришли, — сказал Палладиум, и голос его прозвучал непривычно торжественно.       Кэллиан поднял взгляд и замер.       Перед ними раскинулось большое поместье, находящееся, как понял Кэллиан, в самом сердце Сильмариэна, в аристократическом квартале, названия которого он не запомнил. Это был старый, трёхэтажный особняк из светлого, почти белого камня, с зелёной черепичной крышей, увитый плющом и диким виноградом. Узкие стрельчатые окна выходили во внутренний сад, где Кэллиан успел заметить журчащий фонтан и вековой дуб, чья могучая крона возвышалась над крышей.       Размеры поместья поражали. Кэллиан, привыкший к съёмным квартирам и казённым комнатам, с трудом представлял, сколько усилий нужно, чтобы содержать такое хозяйство. Пока он размышлял об этом, из главного входа, украшенного резными колоннами, выбежали две эльфийки. Они были одеты в простую, но добротную одежду — светлые платья с передниками, волосы убраны под скромные чепцы. Женщины почтительно поклонились.       — С возвращением, господин, — произнесли они почти хором, и в их голосах слышались учтивость и радость. — Мы всё подготовили, как вы и просили.       «Господин?! — пронеслось в голове Кэллиана. — У них есть прислуга?»       Осознание ударило тяжёлым камнем, сердце ухнуло куда-то вниз, в холодную, липкую пустоту. Он знал, что семья Палладиума не бедна, но чтобы настолько... Он сжал кулаки, заставляя лицо оставаться непроницаемым.       — Как здорово, что вы всё успели! — голос Палладиума звучал тепло и благодарно. — Молодцы, Эллин, Мириэль. Благодарю вас от всего сердца.       — Рады служить, милорд, — ответили служанки, и одна из них, та, что постарше, добавила: — Прошу, ваша семья ждёт вас.       Не успели они переступить порог, как навстречу им выплыла леди Элайна Сильванор.       Она была великолепна. Элегантный наряд фиолетового цвета, струящийся при каждом движении, красиво уложенная прическа из золотистых волос, ни единой складочки на идеальном лице. За её спиной, не в силах скрыть любопытства, мельтешила девушка — сестра Палладиума, как догадался Кэллиан, с медово-рыжими волосами и веснушками на остреньком носу.       Хозяйка дома с любовью оглядела сына, и на её губах застыла сияющая, торжественная улыбка. Но взгляд её, скользнув по Палладиуму, метнулся по сторонам, высматривая кого-то ещё.       — Здравствуй, дорогой! — воскликнула она, и голос её звенел от сдерживаемого волнения. — Как мы рады, что ты вернулся. А где... твой особенный гость?       Палладиум, слегка смущаясь, сделал шаг в сторону, открывая взгляду матери стоящего позади Кэллиана.       — Здравствуй, мама. Здравствуй, Эариэль. — Он выпрямился, и в голосе его зазвучала та самая твёрдость, которую Кэллиан уже слышал на Зените. — Вот, позволь представить: Кэллиан Осборн, мой коллега-профессор и... драгоценный друг.       Кэллиан, чувствуя на себе десяток взглядов (служанки замерли в почтительных позах, сестра вытянула шею, мать застыла с непроницаемым лицом), сделал шаг вперёд и почтительно поклонился. Не низко, но достаточно, чтобы обозначить уважение.       — Благодарю за столь щедрое гостеприимство и возможность своими глазами увидеть красоту эльфийской столицы, — произнёс он, и голос его звучал ровно, вежливо, без тени той внутренней бури, что клокотала в груди. — А также посетить ваше чудесное поместье.       Леди Элайна смотрела на него. Смотрела на его высокую, мощную фигуру в дорожном, но уже трансформированном наряде, на его круглые уши, на его тёмные, непроницаемые глаза. И в этом взгляде Кэллиан прочитал всё: растерянность, разочарование, плохо скрытое недоумение. Её блистательная улыбка дрогнула, поблекла, словно кто-то притушил свет.       — Д-да, — вымолвила она, и голос её потерял прежнюю звонкость. — Добро пожаловать... месье Кэллиан.       Но не она была той, чья реакция оказалась самой острой.       Из тени колонны, где он стоял всё это время, невидимый и безмолвный, шагнул лорд Иридиан Сильванор. Высокий, с длинными русыми волосами, забранными в низкий хвост, и холодными, стального оттенка глазами, он был само воплощение суровой, неумолимой власти. Его взгляд, скользнув по сыну, по гостю, остановился на жене и дочери.       — И ради этого меня отвлекли от важной работы? — голос его, низкий и ровный, сочился металлом и презрением. Каждое слово звучало твёрдо, как камень. — Ради человека?       Он перевёл взгляд на жену и дочь, и вторая, побледнев, попятилась, вжавшись в косяк двери.       — Элайна, Эариэль, — продолжил он, и в голосе его зазвенела та самая ледяная сталь, от которой, казалось, даже воздух вокруг замерзал. — Прежде чем устраивать весь этот балаган дома, переворачивая его вверх дном, необходимо было сначала проанализировать ситуацию. В конце концов, поинтересоваться, кто к нам едет. — Он помолчал, и эта пауза была страшнее любых слов. — Я разочарован в вас.       И, не сказав ни слова гостю, не взглянув на сына, не удостоив их даже коротким приветствием, он развернулся и скрылся в глубине поместья.       Тишина, повисшая во дворе, была такой плотной, и казалось, будто она наливалась свинцовой тяжестью, давила на виски и мешала дышать. Палладиум побледнел, его лицо вытянулось, он смотрел то на мать, то на сестру, то на закрывшуюся за отцом дверь, и в его глазах смешались боль, стыд и растерянность. Он сглотнул, комок в горле не давал дышать.       Кэллиан, стоящий посреди этого мраморного великолепия, под холодными взглядами эльфийской знати, не пошевелился. Он был готов к неприятию. Он всегда был к нему готов. Вся его жизнь была чередой отказов, предательств, взглядов, полных ужаса и отвращения. Семья Палладиума не стала исключением. Он пытался убедить себя, что ему всё равно. Что он не ждал иного. Что внутри него, в этой привычной пустоте, не осталось места для боли.       Но боль пришла. Не острая, не режущая — тупая, ноющая, где-то глубоко в груди, там, где он уже начал было строить то, что никогда не строил раньше. Он подавил её, задвинул, запер на тот самый замок, который, как ему казалось, он уже выбросил. Его лицо оставалось невозмутимым, глаза — пустыми, он замер, словно каменное изваяние, не позволяя себе ни единого жеста, ни единого вздоха, который мог бы выдать бурю внутри.       Элайна, заметив состояние сына, его бледность и дрожащие руки, наконец, взяла себя в руки. Она выпрямилась, расправила плечи, и на её устах вновь заиграла доброжелательная, гостеприимная улыбка — та самая, которой она встречала гостей на светских раутах.       — Прошу простить моего мужа, — произнесла она, и голос её звучал ровно, дружелюбно, без единой фальшивой ноты. — Он немного перетрудился, весь в делах. — Она перевела взгляд на Кэллиана, и в её глазах, холодных и оценивающих, не было и следа той растерянности, что она проявляла минуту назад. — Приветствуем вас в поместье Сильванор, Кэллиан. Мы очень рады любому другу нашего сына.       «Ложь, — подумал Кэллиан, и эта мысль была холодной, как лёд. — Наглая, жалкая ложь».       Но он не подал виду. Он тоже умел играть. Умел скрывать свои чувства за маской вежливости, умел быть тем, кого от него ждут. Он снова поклонился, чуть ниже, чем в первый раз, и поблагодарил.       — Вы очень любезны, леди Сильванор.       Элайна, удовлетворённая его реакцией, жестом пригласила их в дом.       Внутри поместье оказалось ещё величественнее, чем снаружи. Просторные залы с высокими, светлыми потолками, лепниной, изображающей сцены из эльфийских мифов, полы из тёмного дерева, натертые до зеркального блеска. Повсюду — растения: в напольных вазах, на подоконниках, свисающие с балконов второго этажа. Картины в тяжёлых рамах, изображающие предков Сильваноров, древние битвы и коронации. Всё здесь кричало о богатстве и положении, даже пытаясь казаться скромным.       Кэллиан шёл по этим залам, с равнодушным видом разглядывая роскошь, и чувствовал, как между ним и Палладиумом, идущим чуть в стороне, вырастает невидимая стена. Он уже понял: Палладиум не просто из хорошей семьи. Он из семьи, где статус, традиции, браки по расчёту — не пустые слова. Из семьи, где появление человека, да ещё и в качестве «драгоценного друга», — это событие, граничащее со скандалом.       — Прошу, Линн, покажи месье Кэллиану его покои, — со сладкой улыбкой в голосе произнесла Элайна, и одна из служанок услужливо кивнула, позвав гостя за собой.       Палладиум, глядя на удаляющуюся спину Кэллиана, на его идеально ровную, напряжённую осанку, чувствовал, как в груди разрастается ледяной ком. Он видел этот взгляд — пустой, ничего не выражающий, такой знакомый и такой пугающий. Кэллиан закрылся. Снова. Он хотел броситься к нему, схватить за руку, успокоить, сказать, что всё будет хорошо, что он рядом, что ему нечего бояться. Но вокруг были слуги, мать, сестра. Десятки глаз, которые и так уже слишком многое видели.       — Потом поговорим, дорогой сын, — голос матери, мягкий и вкрадчивый, не терпел возражений. Она улыбалась, но Палладиум, знавший её слишком хорошо, видел сталь, спрятанную за этой улыбкой.       

***

      Комната, которую служанка Линн отвела Кэллиану, оказалась настоящим произведением искусства.       Высокое стрельчатое окно с витражной аркой выходило на густую зелень сада, наполняя пространство мягким, золотистым светом, проходящим сквозь листву. Тяжёлые бархатные шторы глубокого изумрудного цвета, аккуратно подхваченные по бокам витыми шнурами, подчёркивали высоту потолков и создавали ощущение уюта, почти интимности. Изящная резная мебель из тёплого, медового дерева — кровать с ажурным изголовьем, низкие тумбочки с винтажными подсвечниками, массивный гардероб, украшенный растительными орнаментами — казалась скорее экспонатами музея, чем предметами обихода. На полу — большой узорчатый ковёр в приглушённых, тёплых тонах, заглушающий шаги. В углу — небольшой письменный стол с набором бумаги и чернильницей.       Кэллиан, оставшись один, медленно обошёл комнату, провёл пальцем по гладкой поверхности столешницы, выглянул в окно, где внизу, в саду, журчал фонтан. Потом подошёл к кровати, присел на край и, не раздеваясь, откинулся на спину, уставившись в резной, с лепными узорами, потолок.       Мыслей было слишком много, но думать не хотелось. Хотелось забыться. Провалиться в ту спасительную пустоту, где нет ни презрительных взглядов, ни холодных голосов, ни этого унизительного чувства, что ты — чужак, пришедший туда, где тебя не ждали.       Может, зря он согласился? Нужно было вернуться в Облачную Башню, в эти тёмные, спокойные стены, где тьма была его союзницей, а не поводом для презрения. Где его не мерили взглядом, оценивая, достоин ли он сидеть за одним столом.       Но перед глазами всё ещё стоял Палладиум. Его лицо там, на смотровой площадке, когда он показывал Кэллиану свой город. Его слова, сказанные на холодных улицах Зенита: «Для меня это важно».       Он согласился ради него. Ради этой яркой, ослепительной надежды, что горела в карих глазах эльфа. Ради этого маленького, хрупкого существа, которое не боялось его, не отворачивалось, не прятало глаз. Которое встало между ним и его собственной тьмой и сказало: «Я принимаю тебя. Я рядом».       Так чего же он сейчас раскис? Превратился в размазню из-за нескольких грубых слов и презрительного взгляда? Кэллиан хмыкнул — коротко, зло. До чего он докатился. Размяк. Стал тем, кого презирал всю жизнь — слабым, зависимым от чужого мнения.       Он резко сел на кровати, сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нужно взять себя в руки. Собраться. Вспомнить, кто он есть. Тёмный маг, бывший вор, человек, прошедший через такие испытания, о которых эти эльфы-аристократы даже не догадываются. И тогда никто — ни высокомерный лорд, ни его чопорная супруга — не сможет задеть его ни словом, ни взглядом.       Он поднялся, подошёл к окну, вглядываясь в густую зелень сада, и стал ждать.

***

      Прошёл, наверное, час, а может, и больше. Кэллиан, уставший от собственных мыслей, решил, что пора выйти. Осторожно приоткрыв дверь, он бесшумно, привычной тенью, скользнул в коридор. Его шаги, мягкие и неслышные, не выдавали присутствия.       Он уже собирался спуститься вниз, когда внизу послышались голоса. Кэллиан замер, прислушиваясь. Говорили двое — женщина и мужчина. Элайна и Палладиум.       Он видел их со второго этажа, стоя в конце коридора, за колонной. Свет падал так, что они не могли заметить его, даже если бы смотрели прямо. Кэллиан, не раздумывая, шепнул заклинание, и тени сгустились вокруг него, делая невидимым.       Подслушивать — нехорошо. Особенно разговор того, кто стал ему... важен. Но если это поможет ему понять, что здесь происходит, если это даст ему оружие, чтобы защитить Палладиума от возможных нападок, — он сделает это. В конце концов, Кэллиан Осборн никогда не был хорошим.       Лицо Элайны, когда она говорила с сыном, разительно отличалось от того, что было при гостях. Дружелюбие и гостеприимство исчезли, уступив место холодной, расчётливой строгости.       — Знаешь, мой дорогой сын, — произнесла она, и в голосе её звенели металлические нотки, — тебе стоило бы предупредить.       Палладиум растерянно смотрел на мать.       — Я писал тебе, но ты не ответила, — возразил он. — Я также отправил сообщение Эариэль.       — Я знаю, — отрезала Элайна. — Я не об этом. Тебе стоило предупредить, что ты едешь со своим другом, а не с дорогим для тебя человеком.       — Но Кэллиан дорог мне... — попытался запротестовать Палладиум, но мать перебила его, и в её голосе, ровном и спокойном, сквозила насмешка.       — Дорогой, я не против, чтобы ты приводил домой друзей, — она подчеркнула последнее слово. — Но тогда используй больше конкретики в своих сообщениях. Мы подумали, что ты приведешь знакомиться свою невесту. И, естественно, переполошились.       Палладиум тяжело вздохнул. В его плечах чувствовалась усталость, давняя, привычная.       — Мама, ты опять за своё...       Элайна вспыхнула.       — А как мы должны были догадаться? — воскликнула она, и её голос, только что такой спокойный, зазвенел от возмущения. — Что мы должны были подумать, когда ты написал такие слова?       Палладиум поник. Его хрупкие плечи опустились, он стал казаться ещё меньше, ещё беззащитнее.       — Да, прости, — тихо сказал он, и в голосе его слышалась вина. — Это всё моя вина. Мне стоило быть более конкретным. Извини, что создал такой переполох...       Лицо Элайны мгновенно смягчилось. Она подошла к сыну, нежно погладила его по щеке.       — Ну что ты, дорогой, не вини себя так... — проворковала она. — Ладно, давай забудем об этом. — Она помолчала, и её глаза, такие же карие, как у Палладиума, но холодные и цепкие, впились в лицо сына. — Но всё-таки, мы с отцом уже долго ждём, когда же ты приведешь к нам свою невесту?       Палладиум резко отпрянул от её руки.       — Я же говорил, мне это не интересно... — выпалил он, и в голосе его прозвучала глухая, сдерживаемая злость.       — Разве? — Элайна прищурилась. — А я-то думала, что в тот раз, когда ты покраснел от входящего сообщения, ты переписывался именно с ней...       Палладиум побагровел. Кэллиан, наблюдавший за этой сценой из своей тени, видел, как сжались его кулаки, как напряглись плечи.       — Нет, — отрезал эльф, и голос его был глухим, полным сдерживаемого гнева. — Тогда я получил сообщение от Кэллиана. Он прислал мне... фото одной очень интересной и редкой вещи.       — Хм... — Элайна, казалось, не поверила, но спорить не стала. — Теперь мне ещё больше интересно, что же тебе мог прислать этот человеческий мужчина, что вызвало такую реакцию...       — Неважно, — Палладиум отвернулся.       — Ладно, забудем, — Элайна снова взяла себя в руки, её голос стал мягче, почти ласковым. — Но ты пойми, Палладиум, мы с отцом беспокоимся о тебе. Ты уже такой взрослый, в твоём возрасте уже все женятся. Ты же наследник рода Сильванор...       — Мама! — Палладиум резко обернулся, и в его глазах, обычно таких тёплых и мягких, полыхнула ярость. — Я не хочу об этом говорить сейчас!       Элайна, ничуть не смутившись, улыбнулась — снисходительно, понимающе, как улыбаются неразумному ребёнку.       — А, кажется, я всё поняла! — воскликнула она.       Палладиум, услышав эти слова, замер. В его глазах, только что полыхавших гневом, мелькнула надежда.       — Сейчас ты не хочешь об этом говорить, — продолжила Элайна, — поскольку ждёшь Инифиль.       Палладиум побледнел. Весь гнев, вся злость, всё напряжение, что держало его на ногах, мгновенно испарились, оставив после себя пустоту и горечь. Он смотрел на мать, и в его взгляде читалась такая тоска, такое безнадёжное отчаяние, что у Кэллиана, наблюдавшего за ним из тени, сжалось сердце.       Элайна, не замечая реакции сына (или делая вид, что не замечает), с воодушевлением продолжала:       — Я всё прекрасно понимаю! Ты хочешь показаться перед своей невестой в полной красе, в своём наипрекраснейшем облике, в истинной форме. Со всей силой духа и уверенностью сделать ей предложение... — Она мечтательно закатила глаза. — Да, просто замечательная идея! Когда все увидят твой настоящий облик, твою истинную красоту и прекрасную твёрдость характера, ни одна эльфийка не устоит...       — Мама, хватит, — голос Палладиума был тихим, глухим, почти безжизненным.       Но Элайна не слышала.       — Когда это должно произойти, через год? — продолжала она, не замечая, как сын побелел как полотно. — Как жаль... Хотя год — это не так уж много, подождём ещё.       Палладиум смотрел на мать, и в его глазах, таких тёплых, таких живых, сейчас не было ничего. Ни надежды, ни злости, ни боли. Только пустота. Та самая пустота, которую Кэллиан так хорошо знал по себе.       Он развернулся и, не сказав ни слова, направился к лестнице.       — Дорогой! — окликнула его Элайна. — Скоро будет приём у короля. Может быть, ты уже сейчас присмотришься к некоторым эльфийкам?       Палладиум, не оборачиваясь, остановился. Его спина была прямой, но в этой прямоте чувствовалось такое напряжение, будто она могла сломаться от любого неосторожного слова.       — Прошу меня извинить, — произнёс он глухо. — Пойду проверю нашего гостя.       — Конечно! — с энтузиазмом воскликнула Элайна, уже витающая в мечтах о будущем.       Кэллиан, поняв, что разговор окончен, быстро, бесшумно вернулся в свою комнату. Сердце его колотилось где-то в горле. Он услышал многое. Слишком многое.       «Инифиль». Что это? Какая-то эльфийская традиция? Ритуал? Он вспомнил слова Элайны: «настоящий облик», «истинная красота», «сила духа и уверенность». Значит, Палладиум... не такой, каким кажется? Внешность, характер — всё это может измениться? И он ждёт этого изменения, чтобы... чтобы найти будущую жену? Чтобы соответствовать ожиданиям семьи?       Кэллиан прислонился спиной к стене, закрыл глаза. В голове был хаос. Одно он понял ясно: семья ждала, что Палладиум приедет с невестой. С прекрасной эльфийкой-аристократкой, которая станет достойной партией для наследника древнего рода. Вместо этого он привёз человека. Тёмного мага с сомнительным прошлым и круглыми ушами.       На лице Кэллиана застыла горькая усмешка. Ему не привыкать разочаровывать других. Но разочаровать Палладиума? Стать причиной его унижения перед семьёй? Эта мысль была острее любого клинка.              

***

      Палладиум не вошёл к Кэллиану сразу. Он поднялся наверх, но вместо того, чтобы постучать в гостевую комнату, прошёл дальше, к окну в конце коридора. Отсюда открывался вид на внутренний сад — на фонтан, на вековой дуб, на розы, которые мать так тщательно выращивала. Он стоял, глядя в эту зелень, и пытался унять дрожь в руках. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он должен успокоиться. Должен взять себя в руки. Нельзя, чтобы Кэллиан видел его в таком состоянии.       Когда он почувствовал, что может говорить, не выдавая своего смятения, он подошёл к двери и тихо постучал.       — Кэллиан? — голос его, он сам это знал, звучал слишком бодро, слишком ровно. — Я войду?       — Да, — донёсся из-за двери низкий, спокойный голос.       Палладиум вошёл. Кэллиан сидел на краю кровати, в той самой позе, в которой его, наверное, оставил эльф. Спина прямая, взгляд устремлён куда-то в сторону, лицо непроницаемо.       — Как ты тут? — спросил Палладиум, стараясь, чтобы его голос звучал тепло. — Устроился?       Кэллиан кивнул.       — Да, благодарю. — Он помолчал, и Палладиум почувствовал, как его сердце сжимается от нехорошего предчувствия. — Только вот...       — Что? — вырвалось у эльфа быстрее, чем он хотел.       — Только вот комната и сам дом оказались гораздо больше, чем я предполагал.       Палладиум выдохнул с таким облегчением, что чуть не рассмеялся.       — А, ты об этом... — он даже улыбнулся. — Разве это не здорово? Больше места, больше пространства!       Кэллиан задумчиво приложил палец к подбородку, а потом, резко поднявшись, подошёл к Палладиуму вплотную. Так близко, что эльф, сбитый с толку, сделал шаг назад и упёрся спиной в дверь.       — Также, — голос Кэллиана был тихим, вкрадчивым, и в нём, за этой вкрадчивостью, чувствовалась опасность, — ты говорил, что дома будет только семья. Ты ничего не сказал о множестве слуг.       — Извини, забыл, — Палладиум сглотнул, чувствуя, как колени становятся ватными. — Это само собой разумеющееся.       — Да, конечно, — усмехнулся Кэллиан, и в этой усмешке было столько яда, что эльф поёжился. — Дюжина слуг — это само собой разумеющееся для обычного человека.       — У нас всего шесть слуг! — воскликнул Палладиум, возмущённый этим преувеличением. — Три горничные, повар, экономка и садовник. И ничего не дюжина!       — Тогда это меняет дело, — Кэллиан хмыкнул, и усмешка его стала ещё более ядовитой.       — У других высокородных семей Атриэля по десять-пятнадцать слуг! — запротестовал Палладиум. — Мы ещё скромно живём.       — Я заметил, — голос Кэллиана стал холодным, металлическим. Он смотрел на Палладиума сверху вниз, и в его взгляде, обычно пустом и безразличном, сейчас читалось что-то тяжёлое, давящее.       Эльф сглотнул, потупил взгляд.       — Это... — начал он, и голос его дрогнул. — Плохо? То, что я из такой семьи?       — Я такого не говорил. — Кэллиан чуть отступил, давая ему пространство для дыхания. — Но мне кажется, стоило предупредить, что ты родом из... высших слоёв общества.       — И как ты это себе представляешь? — в голосе Палладиума, только что таком виноватом, зазвучало возмущение. — Между рассказом о растениях выпалить, что, мол, я, кстати, лорд из важной эльфийской семьи, приближенной к королю Атриэля? — Он посмотрел на Кэллиана, и в его карих глазах плескалась обида. — Это выглядело бы... глупо. Так, будто я хочу похвастаться статусом.       Кэллиан тяжело выдохнул, и в этом выдохе Палладиум почувствовал усталость.       — Это не выглядело бы глупым, — сказал он, и голос его, наконец, потерял металлические нотки. — Ни капли. Но я хотя бы был готов... ко всему этому.       Палладиум растерялся. Он снова ощутил тот самый укол вины, который преследовал его после Чёрного болота. Он снова сделал больно Кэллиану. Снова не подумал.       — Знаешь, — Кэллиан отошёл к окну, встал, глядя на сад, — мне, наверное, стоит немного пройтись.       Тревога накатила на эльфа холодной волной.       — Ты... уходишь? — спросил он, и голос его охрип.       — Хочу проветриться, — ответил Кэллиан, не оборачиваясь.       Он направился к двери. Палладиум, всё ещё стоявший у входа, посторонился, пропуская его.       — Ужин будет в семь вечера, — бросил он ему в спину, и голос его прозвучал хрипло, растерянно. — Пожалуйста, не опоздай.       Кэллиан вышел, не ответив. Дверь за ним закрылась бесшумно, но Палладиум слышал, как за этой бесшумностью — пустота. Та самая пустота, которая была между ними ту неделю после Чёрного болота. Неделю, когда он не видел Кэллиана. Неделю, когда он думал, что потерял его навсегда.       Эльф прижался лбом к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, ком застрял, не давая дышать. Неужели всё повторяется? Неужели он снова сделал не так? Неужели он снова оттолкнул того, кого боится потерять больше всего на свете?