Симфония разорванных струн

      Андрос встретил его солёным ветром и бескрайней, уходящей за горизонт синевой.       Кэллиан стоял на обрывистом берегу, вглядываясь в водную гладь, и чувствовал, как напряжение, накопившееся за последние недели, начинает медленно, но верно отпускать его. Планета морей и океанов, царство русалок и подводных глубин — здесь всё было подчинено стихии воды. Минимальное количество суши, бесчисленные островки, разбросанные по бескрайней акватории, и этот вездесущий, всепроникающий запах соли и водорослей.       Кэллиан вообще любил воду. Любил всем своим существом, с той самой глубокой, первобытной тягой, которую не мог объяснить словами. Моря, океаны, озёра, водопады, реки — всё, что было связано с этой стихией, притягивало его, завораживало, успокаивало. Вода странным, почти мистическим образом действовала на его израненную душу, принося то самое умиротворение и покой, которых он так жаждал.       Он мог часами смотреть на безмятежную, зеркальную гладь, где небо и вода сливались в единое целое, и чувствовать, как тяжесть, давящая на плечи, становится легче. Но не меньше его привлекали и бушующие волны — эта яростная, неукротимая стихия, способная смести всё на своём пути, не спрашивая позволения, не зная пощады. И в такие минуты Кэллиану казалось, что море — это отражение его собственной сути. Он мог быть спокойным, как штиль, погружённым в глубокую, почти мёртвую тишину. И он мог быть яростным, как шторм, когда сдерживаемая годами тьма вырывалась наружу, сметая всё на своём пути.       Кто знает, возможно, в другой жизни он был бы магом воды. Рождённым этой стихией, владеющим ею, черпающим из неё силу. А если бы он родился обычным ребёнком, без всей этой тьмы, без проклятия, как бы сложилась его судьба?       Вопрос, который он задавал себе тысячу раз, вновь поднялся из глубин сознания, ядовитый и назойливый.       Любила бы его мать? Смотрела бы на него с нежностью, а не с ужасом? Обнимала бы на ночь, целовала перед сном, гордилась бы его первыми рисунками и первыми, неуверенными нотами? Было бы у него то самое, обычное, счастливое детство, какое он видел у других детей Мелодии — тех самых, на которых он смотрел из-за угла, затаив дыхание, и со слезами, которые не смел пролить, задавался вопросом: почему у него нет всего этого? Почему ему не суждено?       Возможно, он вырос бы и стал известным музыкантом. Или художником, чьи картины украшали бы лучшие галереи Мелодии. Жил бы на родной планете, окружённый красотой и гармонией, занимаясь любимым делом, и ничто не омрачало бы его существование.       Кэллиан, сидя на берегу спокойного, ласкового моря, вдруг почувствовал, как в груди поднимается глухая, яростная злоба. На себя. На эти мысли.       — Бред, — рыкнул он, и звук вырвался хриплым, звериным рычанием.       Что за глупости? О чём он вообще думает? Зачем терзает себя этими бесполезными, никчёмными фантазиями о несбыточном? История не терпит сослагательного наклонения, она не знает слова «если бы». Всё, что случилось, случилось. И ничто не может этого изменить.       Ему стало тошно от самого себя. От этой слабости, от этого бессильного «а что, если». И в этот момент, словно почувствовав его смятение, затихнувшие было на пару недель тени вновь зашевелились. Они выползали из глубин сознания, тянули свои бесплотные руки, шептали, забирались под кожу, отравляя покой.       «Вот видишь... Ты всегда будешь жалеть... Ты всегда будешь думать о том, чего не случилось...»       — Замолчите, — приказал он сквозь зубы, и голос его прозвучал глухо, но властно.       «Ты никогда не будешь нормальным... Никогда не будешь как все...»       — Замолчите!       Тени нехотя отступили, свернулись в клубок где-то на задворках сознания, но не исчезли. Затаились. Ждут.       Кэллиан глубоко вдохнул солёный, влажный воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Какая разница, что бы могло случиться? Бесполезно, бессмысленно, мучительно об этом размышлять.       Слова Палладиума пришли сами собой, вынырнули из памяти, такие ясные, такие тёплые, такие нужные.       «Ты тот, кем родился, кем стал, кем сам себя выстроил.»       И следом — другие, ещё более важные:       «Но теперь ты человек, у которого есть другой рядом.»       Сердце, только что сжатое ледяными тисками отчаяния, медленно оттаяло. Наполнилось теплом, разлилась по груди уютная, согревающая волна. Палладиум. Его слова. Его взгляд. Он словно был здесь, рядом, обнимал, успокаивал, развеивал мрак, что так и норовил сгуститься в душе.       Неужели это правда? Неужели у Кэллиана действительно появился тот, кто окончательно, безоговорочно, целиком и полностью принимает его? Тот, кто видел всю его тьму — не понаслышке, не в теории, а воочию, в кровавом месиве на Чёрном болоте, в демоническом обличье на крыше. Тот, кто знает всю его историю — и о преступлениях, и о смерти матери, и о годах, проведённых в криминальном мире. И не отворачивается. Не бежит. Не проклинает.       Кэллиан помнил тот момент на крыше. Он никогда, до последнего своего вздоха, не забудет эти нежные, такие осторожные прикосновения Палладиума к его щеке. Забыть этот взгляд — бесстрашный, твёрдый, полный такой уверенности, такой решимости, что даже тьма отступила. Встретиться с демоном лицом к лицу — и не дрогнуть.       Такое просто нельзя сыграть. Нельзя подделать. Нельзя выдумать. Такие слова, такие эмоции, такие чувства вырываются наружу только из самой глубины души, когда человек говорит то, что действительно чувствует. Что выстрадал. Что осознал.       Сердце Кэллиана наполнилось глубокой, почти болезненной признательностью. И он дал себе слово: он отблагодарит Палладиума. Обязательно. Как только сможет. Сделает для него что-то важное, что-то нужное, что-то такое, что покажет — он помнит. Он ценит. Он чувствует то же самое.       Оставалось совсем немного. Несколько ингредиентов и реактивов из списка, что дал ему эльф. Совсем чуть-чуть — и сгоревшая коллекция будет восстановлена. Кэллиан усмехнулся своим мыслям. Он уже представлял лицо Палладиума, когда тот увидит, что потерянное возвращено. И от этого предвкушения внутри разливалось щемящее, сладкое тепло.              

***

      Линфея, царство природы, встретила его буйством красок и запахов.       Огромные, уходящие в самое небо деревья сплетались кронами, создавая зелёный, почти непроницаемый шатёр. Цветы невероятных, фантастических форм и размеров росли повсюду — на земле, на стволах, свисали с ветвей тяжёлыми, душистыми гроздьями. Воздух был густым, влажным, пропитанным тысячами ароматов, от которых кружилась голова.       Здесь, на этой планете, водились самые редкие, самые необычные растения во всей галактике. И здесь, как знал Кэллиан из своего прошлого опыта, можно было найти почти всё, что угодно. Вопрос был лишь в цене и в том, кто этим владеет.       Он потратил несколько дней, обходя нужных людей, наводя справки, торгуясь. Где-то помогли старые связи, оставшиеся с тех времён, когда он был «Призраком», легендой в узких кругах. Где-то пришлось использовать красноречие и убеждение — навыки, отточенные годами переговоров с самыми разными личностями. Но были и те, кто не хотел идти на контакт. Те, кто, увидев перед собой одинокого путника с туго набитым кошельком, решали, что могут диктовать свои условия.       С такими Кэллиан церемониться не стал.       Сила, магия, тени — всё шло в ход. Он не убивал, нет. Сейчас он был не тем юным, озлобленным вором, который готов был проливать кровь ради выживания. Но запугать, прижать к стенке, заставить смотреть на него с таким ужасом, что любые возражения исчезали сами собой — это он умел. И делал это мастерски.       Очередной несговорчивый торговец, владелец частной оранжереи, где росли три экземпляра нужного Кэллиану растения, сейчас лежал на полу собственного кабинета, придавленный ботинком тёмного мага. Тени надёжно скрывали лицо и фигуру Кэллиана, оставляя видимыми лишь два красных, холодных огонька в том месте, где должны были быть глаза.       — Прошу... не убивайте... — прохрипел мужчина, тщетно пытаясь вывернуться.       — Тц... Сдались вы мне, — Кэллиан убрал ногу со спины торговца и, не торопясь, сложил в небольшой, зачарованный чемоданчик последние флаконы с драгоценной эссенцией. Он бросил на стол увесистый мешочек с монетами — сумму, которая, по его подсчётам, с лихвой окупала и стоимость растений, и моральный ущерб, и даже небольшую плату за молчание.       — Вот видите, — произнёс он, оглядываясь на дрожащего, забившегося в угол мужчину. Голос его звучал спокойно, почти дружелюбно, если бы не эта ледяная, пронизывающая нотка. — А я же хотел по-хорошему. Жаль, что вы такой несговорчивый человек. В этом мире полезно быть дипломатичным. И уметь договариваться.       Он усмехнулся — коротко, беззлобно — и, не прощаясь, шагнул в сгустившуюся за его спиной тьму. Чемоданчик с последними ингредиентами он предусмотрительно уменьшил заклинанием до размера ластика и спрятал во внутренний карман, туда же, где лежал свёрнутый листок со списком. Все пункты были вычеркнуты. Коллекция Палладиума была восстановлена полностью.       Кэллиан вышел из тени уже на окраине города, в небольшом, заросшем диким виноградом сквере. Прислонившись к стволу старого дуба, он достал телефон. Пальцы привычно нашли нужный контакт, и он, сделав несколько шагов в сторону, сфотографировал необычный, похожий на переплетение звёзд, цветок, росший у самого забора. Растение было редким, почти легендарным — он знал, что Палладиум оценит.       Сообщение ушло почти мгновенно. И почти сразу пришёл ответ — сначала текст, полный восторженных эпитетов и научных названий, а затем голосовое сообщение, которое Кэллиан, усмехнувшись, поставил на воспроизведение.       — Кэллиан! Это же Стеллариус Ноктюрналис! Я думал, он водится только в северных широтах Линфеи! Ты где вообще его нашёл? Они цветут всего пару ночей в году, а ты... Кэллиан, это невероятно!       Голос Палладиума — мелодичный, тёплый, как весенний ветерок, полный такой неподдельной, искренней радости, — разлился по венам чем-то сладким, расслабляющим. Кэллиан слушал, и на губах его сама собой расцветала та самая, редкая, тёплая улыбка. Ему нравилось это. Нравилось, что эльф так увлечённо, так самозабвенно рассказывает о растениях. Нравилось, что он может доставить ему эту маленькую радость. Нравилось просто слышать его голос.       Теперь они переписывались почти каждый день. С того самого неловкого, полного стыда и смущения инцидента с фотографией, который, к огромному облегчению Кэллиана, Палладиум обошёл с удивительным тактом и деликатностью, их общение стало не просто регулярным, а почти непрерывным.       Кэллиан присылал фотографии из своих путешествий: закаты над океаном Андроса, причудливые скалы Оппозитуса, цветущие долины Линфеи. А особенно — растения. Каждый раз, когда он находил что-то необычное, редкое, красивое, он щёлкал затвором и отправлял снимок Палладиуму. А тот, в свою очередь, тут же начинал радостно, взахлёб описывать находку — голосовыми сообщениями, если был один, или длинными, подробными текстами, если рядом были родные.       Кэллиана это забавляло. Умиляло. И грело. Он слушал эти голосовые сообщения иногда по несколько раз, ловя каждую интонацию, каждое восклицание, каждый счастливый вздох эльфа. Ему было приятно слышать его голос — чистый, звонкий, живой. А ещё он был в полном восхищении от того, как много знает Палладиум. Казалось, нет на свете ни одного растения, которое бы он не смог описать, не назвал бы его научное имя, не рассказал бы его историю и свойства.       В ответ Кэллиан рассказывал о своих путешествиях — о том, как фотографировал водопады Эсперо, как рисовал готические шпили Оппозитуса, как слушал, как поют киты на Андросе. А Палладиум делился новостями с Атриэля — о семейных ужинах, о спектаклях, на которые они ходили с матерью, о книгах, что он прочитал недавно.       И с каждым днём, с каждым сообщением, с каждым голосовым, в котором звучал этот тёплый, любимый голос, Кэллиан чувствовал, как в груди разрастается что-то новое. То, чего он не знал раньше. То, чему не находил названия. Но что с каждым днём становилось всё больше, всё ощутимее, всё настойчивее.       Скука.       Нет, не так. Не скука. Тоска. Щемящая, сладкая, томительная тоска по тому, кого нет рядом.       Он удивился этой мысли. И удивился себе — тому, что покраснел, как мальчишка, пойманный на краже конфет. Прошёл месяц с тех пор, как они виделись в последний раз. Месяц — ничтожный срок по меркам его жизни, наполненной годами одиночества. Но сейчас этот месяц казался вечностью. Чувство нехватки, пустоты, острой потребности видеть, слышать, касаться — оно охватывало его всё сильнее, всё неотвратимее.       Раньше он всегда был один. И никогда, ни по кому не скучал. И вот, снова — новые эмоции, новые ощущения, новые, невиданные прежде чувства. Кэллиан усмехнулся себе под нос. Сколько всего нового он испытывает благодаря этому эльфу. Кто знает, что будет дальше.       Мысль о подарке, который он вёз с собой в зачарованном чемоданчике, грела его изнутри. Можно, конечно, отправить всё магической почтой — надёжно, быстро, удобно. Но это было не то. Кэллиан хотел видеть лицо Палладиума в тот момент, когда тот поймёт, что утраченное возвращено. Хотел смотреть в эти тёплые, карие глаза, видеть, как в них загорается изумление, а потом — благодарность, такая искренняя, такая светлая. Хотел вручить подарок лично.       А ещё он просто... соскучился.       

***

      В один из вечеров, когда Кэллиан сидел в номере гостиницы на Линфее, собирая разбросанные по комнате вещи, его ПК — магический ноутбук «Аструм-9», купленный ещё в университете и с тех пор редко используемый, — тихо пиликнул, оповещая о входящем письме.       Кэллиан удивлённо поднял бровь. Он почти забыл, что у него вообще есть электронная почта. Студенческий адрес, созданный много лет назад для переписки с научным руководителем и редких конференций, был заброшен уже который год. На экране высветилось имя отправителя: «Профессор Буркхарт».       Кэллиан щёлкнул по конверту, и на экране развернулось письмо, написанное тем самым узнаваемым стилем, который, казалось, не изменился ни на йоту:       «Здравствуй, мой дорогой Кэллиан!       Как ты, у тебя всё хорошо? Профессор так волнуется о тебе~ Ни слуху ни духу от моего любимого ученика за столько лет -_- Ты всё ещё работаешь в Облачной Башне, под руководством этой суровой и беспощадной женщины, мисс Гриффин? Бедный мой мальчик! Если она тебя сильно обижает, наш университет готов всегда принять такого способного студента, как ты!       Кхм, о чём это я? Пишу по поводу научной конференции на планете Зенит, которая состоится 3 июля в 18:00 по адресу: Технопарк «Гелиос», зал «Аструм». Я собираюсь выступать с докладом на тему «Интеграция магических полей в квантовые вычислительные системы: проблемы и перспективы». Знаю-знаю, магия технологий — не совсем твоя область, но как же было бы здорово, если бы мой любимый ученик пришёл и поддержал меня~~~ Было бы замечательно встретиться спустя столько лет и посмотреть, как мой драгоценный студент вырос.       Также на конференции будут выступать многие докладчики с очень интересными темами! Тебя, как умного и начитанного мага, должно заинтересовать хотя бы что-то! Буду рад, если ты приедешь! Твоё приглашение — во вложении.       

С наилучшими пожеланиями, твой любимый профессор Буркхарт».

      Кэллиан, дочитав, тяжко вздохнул и откинулся на спинку кресла.       Ничего не изменилось. Совсем ничего. Та же манера общения — эксцентричная, фамильярная, слегка назойливая, но при этом такая... тёплая. Буркхарт был одним из немногих людей в университете, кто не боялся тьмы Кэллиана. Не шарахался, не избегал, не смотрел с подозрением. Он видел в нём не опасного тёмного мага, а способного, умного, талантливого студента. И относился к нему соответственно — с долей чудаковатой, но искренней отеческой заботы, которая поначалу настораживала Кэллиана, а потом... потом он просто привык. И даже, кажется, начал ценить.       Третье июля. Послезавтра.       Кэллиан хмыкнул, представив, как Буркхарт, вечно занятый, вечно увлечённый своими экспериментами, спохватился в последний момент и отправил письмо, едва успев перед конференцией. Мужчина не знал, что и думать. С одной стороны, встреча с профессором, с человеком из его прошлого, из той жизни, которую он оставил много лет назад, могла быть... напряжной. Неловкой. Полной вопросов, на которые он не хотел отвечать.       С другой — он никогда не был на Зените. Планета технологий, высокоразвитая, урбанистическая, вся в небоскрёбах и световых проекциях, манила его своей непохожестью на всё, что он видел раньше. Да и послушать интересные доклады, подготовленные профессионалами своего дела, было бы полезно. Интересно. Возможно, даже вдохновляюще.       Кэллиан перечитал письмо ещё раз, задержавшись взглядом на строчке: «Было бы замечательно встретиться спустя столько лет и посмотреть, как мой драгоценный студент вырос». Уголок его губ дрогнул в едва заметной, тёплой усмешке. Профессор, кажется, действительно рад будет его видеть.       Он открыл календарь на телефоне, сверяясь с датами. Линфея — Зенит — перелёт займёт около четырёх часов. Успеет.       Кэллиан достал из кармана зачарованный чемоданчик, похожий сейчас на простой, чёрный ластик, и покрутил его в пальцах. Конференция продлится всего один вечер. А что он будет делать после? Возможно, стоит закончить с путешествиями и наконец вернуться в Облачную Башню? Или… написать Палладиуму с просьбой встретиться? Просто чтобы... просто чтобы отдать подарок. И увидеть его.       Сердце пропустило удар. А потом забилось чаще, быстрее, нетерпеливее.       «Я просто хочу вручить подарок лично. Это всё.», — повторил он себе, словно оправдываясь перед кем-то невидимым.       Но где-то глубоко внутри, там, где жила та самая, новая, незнакомая ему часть души, тонкий, едва различимый голос шептал: «Не только. Не только это».       Кэллиан, не став его слушать, нажал на кнопку ответа и коротко набрал:       «Буду. Ждите».       Отправил. И, не давая себе времени передумать, принялся собирать чемодан. Завтра — на Зенит.