Симфония разорванных струн

      Окончательно решившись на разговор, Палладиум прожил остаток недели в состоянии лихорадочного ожидания. Каждый день он выходил в коридоры с замиранием сердца, вглядываясь в каждую тень, вслушиваясь в каждый шаг. Но Кэллиан словно растворился в пространстве Алфеи — его высокая фигура мелькала лишь неуловимыми видениями, которые исчезали, стоило только моргнуть.       Один раз Палладиум успел заметить его.       Это было в среду, ближе к вечеру. В дальнем конце коридора, там, где магические светильники горели тусклее, мелькнул знакомый силуэт — высокий, широкоплечий, с длинными волнистыми волосами, собранными в хвост. Сердце Палладиума подпрыгнуло к горлу. Он открыл рот, чтобы окликнуть, сделать хоть что-то, но через мгновение коридор опустел. Словно миража не было. Словно призрак прошелестел мимо и растворился в каменной кладке.       — Кэллиан... — выдохнул Палладиум в пустоту.       Ответа не было.       Он простоял в коридоре ещё несколько минут, всматриваясь в то место, где только что видел его, надеясь, что тот появится снова. Но коридор оставался пуст, лишь тени дрожали в углах, насмешливо перешептываясь.       "Может, показалось?" — промелькнула мысль. Но Палладиум знал, что не показалось. Он слишком хорошо изучил эту фигуру, эту походку, эту ауру, чтобы спутать с кем-то другим.       На следующий день он решил действовать иначе.       Палладиум знал расписание Кэллиана — когда-то они сверяли его, чтобы удобнее было встречаться в оранжерее. Теперь это знание пригодилось для другого. За несколько минут до окончания лекции он уже стоял у двери аудитории, прижав ладони к груди в попытке унять бешено колотящееся сердце.       Оно не унималось.       С каждой секундой ожидания страх нарастал, смешиваясь со стыдом, с надеждой, с отчаянием. Что он скажет? Как Кэллиан на него посмотрит? Захочет ли слушать? Имеет ли он вообще право просить о разговоре после того, как поступил так трусливо, так подло?       В груди разрастался ледяной ком, но Палладиум заставлял себя стоять на месте. Он должен. Должен всё исправить, пока не стало слишком поздно. Пока Кэллиан не уехал навсегда, унося с собой эту невыносимую пустоту, что поселилась в его душе.       Звонок прозвенел резко, неожиданно громко в тишине коридора. Палладиум вздрогнул, выпрямился, вцепившись взглядом в дверь.       Студентки начали выходить — сначала по одной, потом целым потоком. Они щебетали, переговаривались, смеялись, но Палладиум не слышал их. Он ждал.       И вот в дверях показался он.       Сердце Палладиума пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, мешая дышать.       — Кэллиан! — голос сорвался, прозвучал хрипло, жалобно, но эльф заставил себя говорить. — Нам нужно поговорить...       Кэллиан остановился.       Прямо перед ним.       Впервые за эту бесконечную, мучительную неделю Палладиум мог видеть его так близко. И то, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах.       Кэллиан изменился. Сильно. Разительно. До неузнаваемости.       Лицо осунулось, словно он не спал и не ел все эти дни. Скулы заострились, проступили ещё отчётливее, придавая облику хищную, болезненную остроту. Тени залегли под глазами — тёмные, глубокие, как бездонные колодцы. Но самое страшное — это глаза.       Пустые.       Абсолютно, всецело, бесповоротно пустые.       В них не было ни холода, ни тепла, ни злости, ни боли — ничего. Словно кто-то взял и выключил свет за ними. Словно из Кэллиана вынули душу, оставив только оболочку, которая смотрит на мир сквозь мутное стекло безразличия.       Палладиум похолодел.       — Кэллиан... — выдохнул он, и в этом выдохе было столько боли, сколько он не вкладывал ни в одно слово. — Прошу, выслушай. Мне очень жаль, что так вышло... Я всё осознал...       Никакой реакции.       Кэллиан смотрел сквозь него. Сквозь стены. Сквозь саму реальность. Его взгляд проходил насквозь, не задерживаясь, не цепляясь, не замечая.       — К сожалению, у меня нет времени на разговоры, — произнёс он, и голос его прозвучал металлически, мёртво, словно говорящая машина. — Конец учебного года, необходимо готовить экзаменационный материал.       Он шагнул в сторону и пошёл по коридору, даже не взглянув на Палладиума.       Эльф застыл, не в силах пошевелиться. Он смотрел, как удаляется эта прямая, непроницаемая спина, и не мог поверить. Это не Кэллиан. Не тот Кэллиан, который улыбался ему на поляне с люменарами. Не тот, который играл на фортепиано, изливая душу. Не тот, который закрыл его собой от взрыва.       Это оболочка. Пустая, бездушная оболочка, оставляющая после себя лишь ауру леденящей, всепоглощающей пустоты.       — Нет, — прошептал Палладиум, когда Кэллиан скрылся за поворотом. — Нет. Я не сдамся. Я не позволю этому случиться.       Завтра. Завтра он пойдёт прямо к нему в комнату. И скажет всё. Достучится. Обязательно достучится.       Он должен хотя бы попытаться.       

***

      На следующий день.       Айси тоже не понимала.       Она сидела на лекциях, впиваясь взглядом в фигуру профессора, и с каждым днём злилась всё сильнее. Потому что от того Кэллиана, в которого она была влюблена, не осталось и следа. Тот, кто стоял сейчас у доски и монотонно вещал о проклятиях, был лишь тенью. Жалкой, безликой, никчёмной тенью.       И во всём этом виноват этот эльф.       Этот глупый, ничтожный, слащавый эльф, который умудрился залезть в душу тёмного мага и разбить её вдребезги.       Мысль об этом жгла Айси изнутри ледяным огнём. Температура вокруг неё падала на несколько градусов, когда она думала об этом. Студентки, сидевшие рядом, ёжились и отодвигались, но ей было плевать.       Не может быть, чтобы какой-то светлый эльф значил для Кэллиана так много. Не может быть, чтобы он, демон во плоти, тот, чью истинную суть она видела на Чёрном болоте, — чтобы он страдал из-за кого-то.       А если может... если может, она это исправит.       Прямо сейчас.       После занятий Айси выскользнула из аудитории и уверенным шагом направилась за Кэллианом. Она не упускала из виду его высокую, мощную спину, двигаясь за ним как тень, как хищник, выслеживающий добычу.       Коридоры Алфеи пустели. Студенты расходились по комнатам, преподаватели запирали кабинеты. Айси и Кэллиан оказались в той части замка, где редко кто появлялся — той самой, что вела к личным покоям профессоров.       — Профессор! — крикнула Айси, когда поняла, что он сейчас скроется за дверью.       Кэллиан не остановился.       Тогда она, поддавшись злости, обогнала его и встала прямо на пути, преграждая дорогу. Её глаза сверкали, ледяная аура вокруг сияла ярче обычного.       — Послушайте меня, профессор! Кэллиан. Нам нужно выяснить всё раз и навсегда!       Пустые глаза Кэллиана смотрели на неё без всякого интереса. Но Айси это не пугало — лёд был её стихией. Пустота, холод, безразличие — она выросла среди этого. Она умела с этим работать.       — И что же нам нужно выяснить? — спросил он отсутствующим голосом.       — Выяснить, что же стало с вами, профессор! — воскликнула она, и в голосе её звенела злость, перемешанная с чем-то вроде отчаяния. — Я просто не понимаю, что произошло! Где та сила, уверенность, мощь? Вы словно стали своей безликой тенью! Жалкой копией самого себя!       Айси понимала, что ходит по тонкому краю. Что слова её могут разозлить его, могут ранить, могут привести к чему угодно. Но ей было всё равно. Она хотела увидеть не эту пустоту. Она хотела эмоций — любых. Даже злости, даже ярости, даже ненависти. Только не это мёртвое безразличие.       Но слова не возымели эффекта.       — Мисс Айси, это совершенно точно не ваше дело, что со мной, — всё тот же металлический, неживой голос. — Лучше вам заняться подготовкой к экзаменам.       Кэллиан шагнул в сторону, пытаясь обойти её.       Айси вспыхнула.       — Неужели всё из-за того глупого эльфа?! — вырвалось у неё. — Из-за этого неказистого, жалкого, ничтожного эльфа?!       Пустота в глазах Кэллиана дрогнула.       Она сменилась чем-то другим. Раздражением. Злостью.       — Следите. За. Своим. Языком, — отчеканил он, и в голосе его зазвенела сталь. — Вы не имеете права говорить о своём преподавателе таким образом.       Айси едва не задохнулась от восторга. Вот! Вот он! Тот самый Кэллиан, которого она знала! Тот, кто мог одним взглядом заставить замолчать целую аудиторию! Тот, чья тьма была так прекрасна!       Она должна идти дальше.       Кэллиан уже собирался уйти, но Айси бросила ему в спину:       — Я не могу в это поверить! Что сделал с вами этот убогий эльф? Может, он опоил вас зельем? Почему он так волнует вас? Этот обманщик и предатель!       Кэллиан остановился.       Медленно, очень медленно он повернулся. И Айси увидела, как пустота в его глазах сменяется чем-то страшным. Ненавистью. Лютая, жгучая, всепоглощающая ненависть начала расползаться по его телу, заполняя каждую клеточку.       Глаза загорелись.       — Ты ничего не знаешь, глупая ведьма, — прорычал он. — Просто замолчи.       — Я всё знаю! — выкрикнула Айси, не в силах остановиться. — Я всё видела!       Кэллиан замер. В его взгляде мелькнуло нечто — вопрос, непонимание, подозрение.       — Я всё видела там, на Чёрном болоте! — продолжала Айси, и голос её звенел от возбуждения. — Я была там, когда вы разорвали этого страшного тролля! Когда вы спасли этого глупого эльфа, а он даже не поблагодарил вас — сбежал, как последний трус!       Чёрные вены начали проступать на теле Кэллиана, расползаясь по рукам, по шее, по лицу. Ярость, так долго сдерживаемая холодной пустотой, брала верх. Она клокотала внутри, требуя выхода.       Как? Как эта надоедливая ведьма могла это видеть? Как она посмела? Этот момент, такой личный, такой трагический, такой интимный — момент его величайшей боли и величайшего падения — она видела? Она не имела права! Не имела права видеть хоть что-то, касающееся их двоих — Кэллиана и Палладиума. И уж точно не имела права говорить о нём в таком тоне!       А Айси всё продолжала, не замечая опасности, не чувствуя, как накаляется воздух вокруг:       — Я видела всё! Вашу суть, вашу настоящую тьму! Это было прекрасно, это было восхитительно! И только я, ведьма, могу это принять! Только я могу понять, что вы — тьма, что вы — ад! А этот глупый, жалкий, трусливый эльф никогда, слышите, НИКОГДА не примет вас!       Она кричала, захлёбываясь словами, и в голосе её мешались злость и страсть, ненависть и обожание.       — Эти светлые маги, выросшие в тепличных условиях, они никогда не поймут, что вам пришлось пережить! Для них, для НЕГО, вы — монстр, который ничего не заслуживает! Небось этот эльф говорил вам о принятии, о доброте и понимании? Это всё ложь! Он жуткий лицемер! Как только он увидел истинного вас, тьму внутри, он сбежал первым! Все они такие! Они вас не заслуживают! Ни один из них! И особенно этот отвратительный эльф!       Эти слова стали последней каплей.       Ярость, гнев, остервенение захлестнули Кэллиана с головой, погребая под собой остатки контроля. Глаза его вспыхнули алым, чёрные вены покрыли тело причудливым, страшным узором, а вокруг в диком, неудержимом хороводе закружились исступлённые, свирепые тени.       — ТЫ...! — взревел он нечеловеческим, демоническим голосом. — ЗАТКНИСЬ!       Айси сначала обрадовалась. Вот он! Тот самый Кэллиан, что был на Чёрном болоте! Тот, чью силу она боготворила! Тот, ради которого готова была на всё!       А потом испугалась.       Потому что вся эта неистовая, всепоглощающая ненависть была направлена не на тролля. Не на врага. На НЕЁ.       — Не смей так говорить о нём! — Кэллиан надвигался на неё, огромный, чёрный, неотвратимый, как сама смерть. — Не смей так говорить обо мне! Ты не знаешь абсолютно ничего! Ты думаешь, что видишь меня всего как на ладони, но ты — абсолютная идиотка! Идиотка, которой следует отрезать язык за такие слова!       Айси попятилась назад, вжимаясь в стену. Сердце колотилось где-то в горле, ледяная аура вокруг погасла, дыхание перехватило. Кэллиан приближался, его чёрная рука с выступившими венами тянулась к ней, и в глазах горело алое пламя.       — Нет! — выдохнула она, когда эта рука оказалась в сантиметре от её лица.       Рука сжалась в кулак.       И опустилась.       Кэллиан резко отвернулся и зашагал прочь.       — Знай своё место, ведьма, — бросил он через плечо, и голос его звучал как голос самого дьявола — низкий, вибрирующий, леденящий. — Не подходи больше ко мне и не разговаривай со мной вне занятий. Иначе пожалеешь.       Айси стояла, вдавленная в стену невидимой силой, и смотрела, как он уходит. Ноги подкашивались, дыхание сбилось, сердце готово было выпрыгнуть из груди.       Кажется, она перегнула палку.       Кажется, она проиграла.       Кэллиан отверг её окончательно.       

***

      Кэллиан ворвался в свою комнату, даже не закрыв за собой дверь.       Ярость клокотала внутри, требуя выхода, разрывая грудь изнутри. Как? Как слова этой ничтожной ведьмы смогли так на него повлиять? Он только начал забывать, только начал возвращаться в привычную колею, только начал учиться жить с этой пустотой внутри — и всё рухнуло.       Воспоминания нахлынули цунами, смывая плотины, которые он так старательно возводил всю эту неделю.       Сцена на Чёрном болоте. Кровь. Крик тролля. И Палладиум, смотрящий на него с ужасом.       Сцена на поляне с люменарами. Золотой свет. Тёплые слова. И надежда, такая хрупкая, такая прекрасная, такая невозможная.       Все их разговоры. Чаепития в оранжерее. Прогулки по саду. Молчаливые вечера, когда можно было просто быть рядом и чувствовать... чувствовать себя живым.       Кэллиан зарычал — злобно, нечеловечески, отчаянно.       Всё, что попадалось под руку, летело на пол, разбивалось, ломалось, крушилось. Стул с грохотом врезался в стену. Книги веером разлетелись по комнате. Чашка, стоявшая на столе, разбилась вдребезги.       Слишком много. Слишком больно. Слишком.       Кэллиан со всей силы ударил кулаком в стену. Картина, висевшая рядом, с грохотом рухнула. Костяшки разбились в хлам, кровь брызнула на обои, на пол, на осколки.       Хорошо. Физическая боль помогала. Она заглушала ту, другую — душевную, что разъедала изнутри.       Нужно на свежий воздух. Нужно остудиться.       Кэллиан вылетел из комнаты, даже не заметив, что оставил дверь приоткрытой. Понесся по коридору, взлетел по лестнице, вырвался на крышу.       Небо встречало его свинцовой тяжестью.       Грозовые тучи клубились над Алфеей, закрывая солнце, неся с собой ветер и дождь. Холодные капли уже срывались с небес, хлестали по лицу, по волосам, по разбитой руке. Но Кэллиану становилось легче. Свежо. Пустота внутри заполнялась ветром, дождём, грозой.       Он стоял у ограждения, вцепившись в каменный парапет здоровой рукой, тяжело дыша, и смотрел, как тучи закручиваются в воронку над головой. Мысли метались, путались, натыкались друг на друга — и он пытался не думать ни о чем.       Не получалось.       

***

             Палладиум подходил к комнате Кэллиана с колотящимся сердцем.       Он так волновался, что ладони вспотели, а во рту пересохло. Несколько раз он останавливался, делал глубокие вдохи, уговаривал себя идти дальше. Но останавливаться было нельзя. Если он остановится сейчас, то не простит себе никогда.       Дверь в комнату была приоткрыта.       Палладиум замер. Сердце пропустило удар.       — Кэллиан? — позвал он тихо, боясь нарушить тишину. — Возможно, ты не захочешь меня видеть, но я всё равно хочу поговорить. Позволь объясниться. Хотя бы один разговор перед тем, как ты уедешь. Ты можешь ничего не отвечать, просто послушай...       Тишина.       Ни звука, ни шороха, ни дыхания.       — Я войду? — спросил Палладиум и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.       То, что он увидел, заставило его ахнуть.       Комната была разгромлена. Стул валялся у стены с переломанной ножкой. Книги и бумаги устилали пол. Осколки чашки хрустели под ногами. Картина лежала лицом вниз.       А на стене, прямо над разбитой рамой, темнело кровавое пятно. И от него вниз тянулись дорожки — капли, капли, капли крови, ведущие к двери, к коридору, прочь.       — О Великий Дракон... — выдохнул Палладиум. — Кэллиан... что случилось? Ты в порядке?       Глупый вопрос. Конечно, не в порядке.       Палладиум заметался по комнате, не зная, что делать. А потом увидел следы — те самые капли крови, уходящие в коридор. Не раздумывая ни секунды, он бросился за ними, по пути накладывая очищающее заклинание, чтобы никто больше не увидел этого кровавого следа и не задавал вопросов.       Кровь вела к лестнице. Наверх. На крышу.       Палладиум распахнул дверь, ведущую наружу, и ветер ударил в лицо, хлестнул дождём, едва не сбил с ног. Он зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза — увидел его.       Кэллиан стоял у ограждения, вцепившись в камень. Его широкая спина была напряжена до предела, мышцы перекатывались под тонкой тканью рубашки. Ветер трепал его длинные волосы, вырывая пряди из хвоста, бросая их в разные стороны. Он тяжело дышал — даже отсюда, даже сквозь шум ветра и дождя, Палладиум слышал это дыхание, прерывистое, больное, надрывное.       — Кэллиан... — осторожно позвал он, делая шаг вперёд. — Ты в порядке? Я хотел поговорить...       Кэллиан вздрогнул.       Словно удар молнии прошёл по его телу. Пальцы, сжимавшие ограждение, побелели от напряжения.       Почему? Почему он пришёл? Именно сейчас, в этот момент, когда внутри всё кипит и рвётся наружу?       — Сейчас не лучшее время для разговоров, Палладиум, — голос его прозвучал хрипло, металлически, чуждо. — Кажется, начинается ураган.       — Тогда почему ты здесь? — Палладиум сделал ещё шаг. — Не лучше ли вернуться под крышу?       — Мне нужно освежиться.       Всё та же спина. Всё то же нежелание поворачиваться. Всё та же стена между ними.       Палладиум глубоко вздохнул, собираясь с духом.       — Что сейчас произошло, Кэллиан? — спросил он, и в голосе его появилась та самая забота, то самое тепло, от которого у Кэллиана всегда замирало сердце. — Я вижу, что ты не в порядке. Я видел кровь в твоей комнате... и не только её.       — Много чего произошло, Палладиум...       Коротко. Сухо. Закрыто.       Палладиум понял: Кэллиан не собирается делиться. Не сейчас. Может быть, никогда.       Что ж.       — Хорошо, — сказал он и сделал то, на что раньше никогда бы не решился. — Если не хочешь говорить — слушай. Я останусь здесь, пока не скажу всё.       Кэллиана передёрнуло. Слова Палладиума вновь пробуждали только начавшую успокаиваться бурю.       Что он может сказать? Что?       — Я хотел сказать... — Палладиум запнулся, подбирая слова. — Я хотел сказать, Кэллиан... Я ошибся. Я поступил как самый настоящий дурак.       Кэллиан усмехнулся — горько, надрывно, почти беззвучно. Да. Наконец-то и Палладиум понял, что всё их общение — одна большая ошибка.       — Я ошибся, что оттолкнул тебя там, на Чёрном болоте, — продолжал Палладиум, и голос его дрожал, но он заставлял себя говорить. — Я ошибся, что трусливо сбежал, бросил тебя там, когда тебе самому нужна была помощь.       Что?       Кэллиан замер. До него не сразу дошёл смысл сказанного.       — Я хочу извиниться, — голос Палладиума звучал всё твёрже, хотя в нём чувствовалась боль. — Прости меня, Кэллиан. Я говорил тебе те слова о принятии, о страшных и уродливых растениях, что они такая же часть природы, как и прекрасные цветы. Ты спрашивал, могу ли я что-нибудь не любить из всего этого? А я отвечал, что нет... А потом так беспощадно, так бесстыдно повёл себя по отношению к тебе.       Дрожь пробежала по телу Кэллиана. Его затрясло — мелко, противно, неконтролируемо.       А Палладиум продолжал. Слова лились из него потоком — те, что копились всю эту неделю, те, что разрывали грудь, те, что он должен был сказать сразу, там, на болоте, но не смог.       — Всё то, что я говорил тебе на поляне с люменарами — правда. Ты и в самом деле мне очень дорог. До сих пор. Я чувствую то же самое даже после того, как увидел твою настоящую суть. Всю эту неделю я много думал, я не спал, я мучился из-за мыслей, которые буквально разрывали меня. Я вспоминал всё наше проведённое вместе время, я ощущал пустоту от того, что это всё оборвалось так внезапно, так резко. В коридорах, в залах — везде я искал твою фигуру. Я чувствовал вину, чувствовал стыд. Ощущал себя обманщиком и предателем, который сначала говорил тебе слова о родственных душах, а сразу после сбежал от тебя. От твоей истинной сути, твоей тьмы. Даже после того, как ты спас меня. Снова.       Голос Палладиума дрогнул, но он справился.       — И я хочу сказать, что принимаю всё это, принимаю то, кем ты являешься. Принимаю и больше никогда не отвернусь от тебя.       Кэллиана трясло. От злости, от боли, от неверия. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно. Палладиум принимает его? Никогда не отвернётся?       Сейчас. Сейчас он увидит, как этот эльф снова побежит, сверкая пятками, когда снова столкнётся с демоном лицом к лицу.       Кэллиан резко повернулся.       Его глаза горели алым пламенем. Чёрные вены покрывали лицо, шею, руки, проступая даже сквозь ткань рубашки. Тени клубились вокруг, готовые вырваться наружу в любой момент.       — Ты говоришь, что принимаешь меня? — голос его звучал низко, вибрирующе, страшно. — Всю мою тьму, всего меня?       Палладиум вздохнул, расширив глаза. Но не отшатнулся.       — О Священный Дракон, Кэллиан, — выдохнул он с болью. — Что же всё-таки произошло? Если это из-за меня, то мне очень... очень жаль.       Кэллиан разозлился ещё сильнее.       Почему? Почему он не уходит? Почему стоит и смотрит на него с этой проклятой жалостью в глазах?       Тени зашептали, закружились, сводя с ума: «Расскажи... Скажи ему ВСЁ... И он уйдет... Раз и навсегда... Покончим с этим...»       — Ты говоришь, что принимаешь меня? — Кэллиан шагнул вперёд, и голос его сочился ядом. — А что, если я скажу тебе, что всю свою сознательную жизнь я занимался злом? Я воровал, убивал, состоял в преступной организации. С самого детства...       Он ждал. Ждал, когда Палладиум сбежит.       Но тот не шелохнулся.       — Я знаю, что у тебя была тяжёлая судьба, Кэллиан, — тихо ответил Палладиум. — Что тебе пришлось выживать на улице, будучи подростком. Разве ты совершал эти действия из удовольствия? Разве ты делал это не для того, чтобы выжить?       Кэллиан зарычал.       Палладиум был прав. И это бесило ещё больше. Почему он не бежит? Почему не отворачивается? Почему смотрит с этим дурацким пониманием?       Хорошо. Если он хочет всей правды, он её получит. Такую, от которой сбежит даже самый всепрощающий эльф.       — А ещё я убил собственную мать, — выплюнул Кэллиан, и каждое слово было пропитано болью и ненавистью к самому себе. — Столкнул её с лестницы и смотрел, как она умирает в луже собственной крови.       Ну же. Беги. Уходи. Навсегда.       Глаза Палладиума расширились. Но вместо отвращения, вместо страха, вместо всего того, чего ждал Кэллиан, в них появилась жгучая, болезненная тоска. И жалость.       И Палладиум сделал то, чего Кэллиан никак не ожидал.       Он протянул руку и погладил его по щеке.       Нежно. Бережно. Словно успокаивая дикого зверя, словно пытаясь унять его боль.       — Мне очень жаль, — прошептал он.       Кэллиан замер. А потом его прорвало.       Он схватил руку Палладиума — схватил с такой силой, что эльф мог бы вскрикнуть, но не вскрикнул. Красные демонические глаза наполнились влагой, готовой пролиться слезами.       — ПОЧЕМУ? — закричал он в истерике, в отчаянии, в последней попытке оттолкнуть того, кто отказывался уходить. — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УХОДИШЬ?! Разве это не кощунство?! Разве это не самое ужасное преступление, что может совершить человек?       — Я знаю, каким человеком была твоя мать, Кэллиан, — спокойно, несмотря на боль в руке, ответил Палладиум. — Я знаю, что она не принимала тебя, считала чудовищем, не позволяла играть на музыкальных инструментах. И я ни за что не поверю, что ты сделал это намеренно, из жестокости, из наслаждения. Я ни за что не поверю, что человек, который отстаивает честь другого перед кучей людей, который не раздумывая закрывает собой другого, чтобы спасти, мог убить свою мать из желания, из удовольствия. Разве это так? Скажи мне, Кэллиан... Скажи, как всё было на самом деле.       Кэллиан не выдержал.       Он отпустил руку Палладиума, и из его демонических глаз хлынули слёзы. Настоящие, горькие, солёные — те, что он не позволял себе с самого детства, с того момента, как мать впервые ударила его, а он запретил себе плакать.       Тени вокруг задрожали, завыли, заметались в панике. А перед Палладиумом стоял не тёмный, жестокий маг, не исчадие ада, не демон во плоти. Перед ним стоял маленький мальчик. Тот самый, от которого отказалась мать, которого изгнал отец, который всю жизнь был один. Просто потому, что родился таким. Собой.       — Она напала на меня... — голос срывался, слова выходили с трудом, перемежаясь всхлипами. — За то, что я посмел сыграть на фортепиано... Она кричала, что я чудовище, что я отнял у неё всё... Я защищался... Я не хотел... Но тьма вырвалась... Она просто вырвалась...       Палладиум вздохнул — глубоко, тяжело, с болью и горечью. С самым душераздирающим сочувствием, на которое только было способно живое существо.       И шагнул вперёд.       Он обнял Кэллиана. Крепко, сильно, прижимая к себе, словно пытаясь защитить от всех бед этого мира. Палладиум был ниже на голову, казался хрупким и маленьким рядом с этой мощной фигурой, но в этот момент именно он стал опорой. Именно он укрывал. Именно он спасал.       — Мне очень жаль, Кэллиан, — шептал он, гладя его по спине, по голове, по длинным, мокрым от дождя волосам. — Мне так жаль... Я даже не могу представить, какую боль тебе пришлось пережить.       Кэллиан всхлипывал, уткнувшись лицом в плечо Палладиума, и слёзы текли ручьём, смешиваясь с дождевыми каплями. Он не стеснялся их. Не прятал. Не запрещал себе.       Впервые в жизни.       — Тогда ты был один, — продолжал Палладиум, не переставая гладить его. — Ты справлялся как мог со своей болью. Но сейчас ты не один. Ты больше никогда не будешь один.       Он отстранился чуть-чуть, заглядывая в красные, заплаканные глаза Кэллиана. Взял его лицо в ладони — осторожно, бережно, словно держал самое ценное сокровище.       — Потому что у тебя есть тот, кто принимает тебя окончательно. Тот, кто знает тебя полностью. Тот, кто видел всю твою тьму и кто говорит...       Палладиум улыбнулся — печально, тепло, с бесконечной нежностью.       — Кто говорит, что ты не только тьма. Ты — сила, что защищает других. Ты — ум, что обучает и дарует знания. Ты — создатель, что привносит в этот мир свой талант, свои творения, своё искусство. Ты — человек. Со светлыми сторонами и тёмными. Ты тот, кем родился, кем стал, кем сам себя выстроил. Но теперь ты человек, у которого есть другой рядом.       Он помолчал, всматриваясь в глаза Кэллиана — те медленно меняли цвет, алое пламя угасало, уступая место тёплому каштановому оттенку.       — И я тебя не брошу, — твёрдо сказал Палладиум. — Обещаю. Больше никогда в этой жизни. Ты веришь мне, Кэллиан?       Кэллиан смотрел на него. На этого маленького, хрупкого эльфа, стоящего под проливным дождём на крыше, промокшего до нитки, с волосами, прилипшими к лицу, но с таким тёплым, таким любящим взглядом, от которого внутри разливалось неведомое ранее тепло.       Чёрные вены таяли, исчезали с кожи. Тени успокаивались, переставали выть, затихали где-то на задворках сознания. Красный цвет в глазах окончательно погас, сменяясь родным карим — цветом заката, цветом ствола могучего дерева, цветом земли после дождя.       — Я... верю, — прошептал Кэллиан и снова прижался к нему.       Обнял. Всем своим большим, мощным телом прижал к себе это тёплое, светлое, спасительное существо. Как самое ценное, самое дорогое, самое волшебное, что было у него в этом мире.       Палладиум обнял его в ответ.       Так они и стояли под дождём, под грохот грома, под завывание ветра — двое, обнявшихся на крыше Алфеи, и вокруг них словно образовывался кокон тепла и света, который не мог пробить никакой ураган.       Гром прогремел где-то совсем рядом, заставив содрогнуться небо. Но сквозь тучи, где-то далеко-далеко, пробивался луч солнца — тонкий, робкий, но упрямый. Он золотил край горизонта, разгоняя тьму, обещая, что буря когда-нибудь кончится.       Так же, как в душе Кэллиана среди вечной темноты зарождалось что-то новое. Что-то гораздо большее, чем симпатия и привязанность.       — А теперь давай вернёмся? — мягко спросил Палладиум, отстраняясь и снова заглядывая в глаза. — Кажется, мы сейчас промокнем до нитки. И твоя рука требует внимания — её нужно обработать.       Кэллиан посмотрел на свою разбитую руку, на кровь, смешанную с дождевой водой, и вдруг улыбнулся. Той самой улыбкой — тёплой, настоящей, живой, которую Палладиум так любил.       — Пойдём, — кивнул он.       Они спустились с крыши, держась за руки. Не отпуская друг друга.       В комнате Кэллиана Палладиум молча обработал рану, наложил чистую повязку, стараясь не трогать лишнего, но касаясь — постоянно, словно проверяя, что это не сон, что Кэллиан действительно рядом, действительно живой, действительно с ним.       А потом они сидели на диване — том самом, единственном уцелевшем в этом погроме — и молчали. Но молчание это было другим. Не тягостным, не пустым. А наполненным. Тем самым, которое бывает только между двумя, кто прошёл через бурю и вышел из неё вместе.       — Палладиум, — тихо позвал Кэллиан, глядя в стену перед собой.       — М?       — Ты правда... ты правда не уйдёшь?       Палладиум повернулся к нему, взял его здоровую руку в свои ладони и сжал.       — Никогда, — ответил он просто.       Кэллиан посмотрел на их сплетённые пальцы, на эту тёплую, живую руку, сжимающую его собственную — ту самую, что ещё недавно была орудием смерти. И в груди его разлилось такое тепло, такое счастье, какого он не испытывал никогда.       Впервые в жизни он чувствовал себя дома.       Не в стенах. Не в месте. А в присутствии другого существа.