Симфония разорванных струн

      Май догорал в золотисто-розовой дымке, и Алфея утопала в буйстве красок, какое бывает только в конце весны, когда природа, словно предчувствуя скорое наступление летнего зноя, выплескивает всю свою накопившуюся за год нежность в последнем, отчаянном цветении.       Кусты сирени, тяжелые от лиловых и белых гроздьев, клонились к мраморным дорожкам, роняя лепестки под ноги редких прохожих. Розы, пышные и благоуханные, обвивали арки и беседки, наполняя воздух таким густым, сладким ароматом, что он, казалось, оседал на губах при каждом вздохе. Птицы, радуясь изобилию тепла и света, заливались на все голоса, а разноцветные бабочки, похожие на ожившие лепестки, порхали над землей, то и дело садясь на плечи и руки замешкавшихся студенток. Это была та самая идиллия, та благословенная, душистая благодать, от которой у любого должно было замирать сердце.       Кэллиан же в этой буйной, торжествующей красоте чувствовал себя почти спокойно.       Потому что рядом был Палладиум.       Последние дни пролетели словно во сне. Сама повседневность, с её привычным, устоявшимся ритмом, вернулась в своё русло, но теперь, после того, что случилось на крыше, эта повседневность была наполнена иным, гораздо более глубоким смыслом. Всё вернулось на круги своя — они вновь проводили вечера в оранжерее, где Палладиум, заваривая свой неизменный травяной чай, рассказывал о новых ростках, а Кэллиан слушал его, чувствуя, как внутри разливается приятное, ни с чем не сравнимое тепло. Они бродили по залам библиотеки, где Кэллиан показывал эльфу старинные фолианты по тёмной этиологии, а тот, в свою очередь, отыскивал на полках забытые трактаты по эльфийской ботанике. Они гуляли по лесу, где воздух, густой и пряный от запаха листвы и молодой зелени, казалось, сам шептал им о чём-то сокровенном.       И всё же, между ними витало нечто новое, едва уловимое.       После того разговора на крыше, после этих откровений, слез и прикосновений, когда рухнули последние стены и не осталось больше секретов, казалось бы, ничто не должно было мешать им стать ещё ближе. Но именно теперь, когда они были открыты друг другу как никогда, в воздухе повисло лёгкое, трепетное смущение. Словно оба боялись спугнуть то хрупкое, драгоценное, что только-только начало прорастать между ними. Они находились рядом постоянно, их руки то и дело соприкасались случайно — передавая чашку с чаем, подбирая упавший со стола лист, доставая с полки одну и ту же книгу в библиотеке. Иногда, когда никто не видел, они позволяли себе задержать это прикосновение на миг дольше, чем требовалось. Иногда Палладиум, преодолевая робость, сам брал Кэллиана за руку во время вечерних прогулок, и тот, вместо того чтобы отстраниться, лишь чуть крепче сжимал его тонкие пальцы в своей большой, тёплой ладони.       Но дальше этого они не заходили. Это был тот этап, когда слова уже сказаны, чувства признаны, но следующий шаг, столь желанный и пугающий одновременно, всё ещё оставался за гранью возможного. Им обоим нужно было время, чтобы привыкнуть к мысли, что они теперь не просто коллеги и даже не просто друзья. Что они — нечто гораздо большее. Что они — свои.       В один из таких вечеров, когда солнце, уставшее за день, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в нежные, пастельные тона, они сидели на изящной мраморной скамье в дальнем, самом уединённом уголке цветущего сада. Вокруг, в золотом сиянии, тяжело дышали распустившиеся за день пионы, а где-то вдалеке, за стеной кустов жасмина, слышались приглушённые голоса щебечущих друг с другом студенток. Здесь же, в этом маленьком, укрытом от всего мира оазисе, царила абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным стрекотом первых вечерних сверчков.       Палладиум, глядя, как багровый диск солнца медленно касается линии горизонта, глубоко вздохнул и, повернувшись к сидящему рядом Кэллиану, спросил:       — Какие у тебя планы на лето, Кэллиан?       Вопрос прозвучал в тишине неожиданно громко, и эльф тут же смутился собственной прямоты, но отступать было поздно.       Кэллиан, чей взгляд был устремлён куда-то вдаль, на догорающий закат, задумался на мгновение. Лето. Он почти забыл, что оно существует. Вся его жизнь последние годы была подчинена чёткому расписанию — работа, поиски, редкие вылазки в Магикс по делам. Мысль о том, что можно просто взять и куда-то поехать, без цели, без задания, показалась странной. Но сейчас, после всего, что случилось, эта мысль неожиданно показалась и спасительной.       — Наверное, куда-нибудь поеду, — наконец ответил он, и голос его прозвучал задумчиво, почти мечтательно. — Посещу разные планеты. Всё-таки столько времени проводить в одном месте... немного угнетает.       Он помолчал, подбирая слова, чтобы объяснить то, что и сам до конца не осознавал.       — Да и надо отвлечься, отдохнуть от всего этого. — Он сделал неопределённый жест рукой, обводя им цветущий сад, стены Алфеи, и, наконец, задержав взгляд на лице Палладиума, договорил: — Слишком много впечатлений было за последнее время.       Палладиум сразу понял. Слишком много душевных впечатлений. Все эти переживания, терзания, та боль, что Кэллиан пережил из-за него, — эльф помнил об этом каждую секунду. И хотя прошло уже больше недели, и Кэллиан ни разу не упрекнул его, и даже, наоборот, стал ещё ближе и доверчивее, в душе Палладиума всё ещё жил тот самый стыд, та самая вина за ту минуту слабости на болоте. Он виновато опустил голову, и плечи его, и без того неширокие, словно сжались, стали ещё более хрупкими и беззащитными на фоне буйной, торжествующей зелени.       Кэллиан заметил эту перемену мгновенно. Он видел Палладиума насквозь, читал его как открытую книгу, и эта виноватость, это понурое молчание кольнули его в самое сердце. Он протянул руку и, мягко коснувшись пальцами подбородка эльфа, заставил его поднять голову и посмотреть себе в глаза.       — Палладиум, — тихо сказал он, и в его низком, глубоком голосе не было и тени упрёка. — Не вини себя. В конце концов, невозможно было скрывать моё прошлое вечно. Это было бы неправильно. Нечестно по отношению друг к другу.       Он выдержал паузу, давая своим словам осесть в сознании эльфа, и продолжил:       — Да, нам пришлось через многое пройти. Но сейчас ты знаешь обо мне всё. И мы принимаем друг друга. Разве это не главное?       Палладиум смотрел на него, на этого сильного, опасного мага, в глазах которого сейчас плескалась странная, непривычная для него мягкость, от чего у эльфа перехватило дыхание. Слова Кэллиана ложились на его израненную совесть, успокаивая, исцеляя, даруя прощение, о котором он сам себя уже и не смел просить.       — Главное, — выдохнул он, и слабая, робкая улыбка тронула его губы.       Кэллиан убрал руку и, желая перевести разговор в более спокойное русло, спросил:       — А что будешь делать ты? Чем займёшься летом?       Палладиум оживился. Мысль о предстоящей поездке домой, на его родную планету, всегда наполняла его душу теплом и светом.       — Я вернусь на Атриэль, на родину, — ответил он, и голос его зазвучал мягче, уютнее. — К семье. Всё-таки в последний раз я там появлялся ещё на новогодних каникулах. Меня там ждут.       Кэллиан слушал, и где-то в глубине его души, в тех потаённых уголках, куда он сам себе боялся заглядывать, шевельнулось что-то похожее на тихую, светлую зависть. Его никто никогда не ждал. Но сейчас, глядя на этого эльфа, он не позволял этой мысли разрастись. Вместо этого в его голове, привыкшей к многоходовым комбинациям и просчёту всех возможных вариантов, начала складываться иная картина.       Он помолчал, обдумывая то, что собирался сказать. А потом, повернувшись к Палладиуму, произнёс ровным, деловым тоном:       — Напиши мне список.       — Список? — Палладиум удивлённо вскинул брови. — Какой список?       — Всех ингредиентов и реактивов, что сгорели в твоей лаборатории, — пояснил Кэллиан, глядя куда-то вдаль, на догорающий закат. — Подробно. С указанием количества, если помнишь.       Палладиум замер, непонимающе глядя на него. Зачем? Зачем тёмному магу, профессору проклятий, понадобился список того, что безвозвратно уничтожил пожар, устроенный по глупости феей?       — Но... зачем? — выдохнул он, и в его голосе явственно слышалось недоумение.       Кэллиан перевёл на него взгляд. В его тёмных, глубоких глазах мелькнула та самая загадочная искра, которую Палладиум уже научился распознавать. Это был взгляд человека, который знает что-то, чего не знают другие, и не спешит делиться этой тайной.       — Посмотрим, — с лёгкой, почти неуловимой усмешкой произнёс он. — Посмотрим, что можно с этим сделать.       Он не добавил больше ни слова. Не сказал о том, что его прошлое, та самая криминальная жизнь, которую он так хотел оставить позади, дала ему уникальные знания и связи. Он прекрасно знал, где искать самые редкие ингредиенты, к кому обратиться, какие двери толкнуть (и какие замки взломать, если понадобится), чтобы достать то, что обычным путём достать невозможно. И в этот раз он собирался использовать эти навыки не для наживы или выживания, а для того, чтобы вернуть Палладиуму то, что тот потерял. Законным путём, конечно. По крайней мере, максимально законным, насколько это вообще возможно для человека с его прошлым.       Палладиум, всё ещё пребывая в лёгком недоумении, лишь кивнул, принимая эту странную просьбу. А про себя отметил, что в этой загадочной фразе, в этом коротком «посмотрим» было столько скрытой заботы, что у него внутри снова разлилось то самое, уже привычное, щемящее тепло.       Он помолчал, вновь вспоминая дом, а потом, словно боясь, что его слова прозвучат как требование или напоминание, добавил чуть тише, с той самой затаённой надеждой, которая всегда была в его взгляде, когда он говорил о будущем:       — Ты же помнишь, что я говорил тебе тогда? Что когда ты уедешь... было бы здорово продолжить общение.       Кэллиан кивнул. Коротко, но твёрдо.       — Да. Я всё помню.       Палладиум обрадовался. Эта радость, искренняя и светлая, озарила его лицо изнутри, делая его почти прозрачным в сумеречном свете.       — Тогда... тогда давай обменяемся номерами мобильных телефонов.       Но Кэллиан вместо ответа лишь слегка стушевался. На его лице, обычно непроницаемом, мелькнуло странное, почти детское замешательство.       — У меня... у меня нет мобильного, — признался он.       Палладиум замер. Он смотрел на Кэллиана широко распахнутыми глазами, в которых читалось искреннее, неподдельное изумление.       — Как так? — вырвалось у него. — В эпоху современных технологий — и без мобильного? Это же... это же возможность общаться на расстоянии, выходить в интернет, делать фотографии...       Кэллиан усмехнулся, но усмешка вышла не горькой, а скорее усталой.       — У меня не было того, кому я мог бы позвонить или написать, — просто объяснил он. — Поэтому телефон был не нужен. Хотя... — он задумался на мгновение, — камера, да, наверное, полезная вещь.       Эти слова — «некому позвонить» — канули в тишину и повисли в ней тяжёлым, печальным грузом. Палладиум почувствовал, как сердце его сжалось от щемящей, острой жалости. Не той снисходительной жалости, что унижает, а той, что понимает чужую боль как свою собственную. Он представил себе Кэллиана, молодого, сильного, красивого, идущего по жизни совершенно одному, с пустотой в душе, и лицо его, только что сиявшее радостью, омрачилось тенью сочувствия и печали.       Кэллиан, заметив эту перемену, вдруг почувствовал, как внутри него разливается странное тепло. Этот маленький эльф снова переживает за него. Снова чувствует его боль. И это было... это было невероятно приятно. Лицо Кэллиана осветила лёгкая, едва заметная полуулыбка — та самая, тёплая и живая, которую так любил ловить Палладиум.       — Не переживай, — мягко сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучали успокаивающие нотки. — Сегодня же поеду в Магикс и куплю телефон. Только скажи — какой. Цена не имеет значения.       И всё внутри Палладиума расцвело.       Его лицо, только что такое печальное, озарилось такой искренней, такой счастливой улыбкой, что, казалось, вокруг них стало светлее. Он тут же, взмахнув рукой, наколдовал из воздуха небольшой клочок бумаги и тонкое перо и, сосредоточенно высунув кончик языка, принялся быстро записывать модели телефонов, которые, по его мнению, могли бы подойти Кэллиану. При этом он без умолку тараторил, объясняя технические характеристики, объём памяти, качество камеры, и в его голосе звучала такая увлечённость, такое неподдельное знание предмета, что Кэллиан слушал его, затаив дыхание.       — Я не знал, что ты так разбираешься в современных технологиях, — с удивлением заметил он, когда эльф, наконец, выдохся и протянул ему исписанный мелким, аккуратным почерком листок. — Думал, что эльфы далеки от всего этого.       Палладиум усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула лёгкая нотка самоиронии.       — Вообще-то, так и есть, — признался он. — Мои сородичи — противники технологий. Мне кажется, на всей нашей планете найдётся лишь пара эльфов, у которых есть телефоны. Я еле свою семью заставил пользоваться мобильными, и всё равно они часто фыркают на все эти «новомодные штучки». Но мы созваниваемся. — Он пожал плечами. — А я считаю, что нужно идти в ногу со временем и следить за техническим прогрессом, не отказываясь от достижений и современных благ.       Семья. Опять это слово. Палладиум произнёс его так легко, так естественно, словно это было само собой разумеющимся. Кэллиан задумался. Какая она, его семья? Наверняка, он вырос в любви и заботе, в окружении тепла и понимания. Наверняка его родители до сих пор его очень любят — раз даже переступили через свои эльфийские принципы и начали пользоваться телефонами, только бы слышать его голос. Наверняка его ждут дома. Ждут, когда он вернётся.       Лёгкая, привычная тоска шевельнулась где-то в груди. Тоска по тому, чего у него никогда не было и, наверное, уже не будет. Но это была не зависть, нет. Это было что-то иное. Какое-то подобие радости за Палладиума, смешанное с благоговейным трепетом перед этим незнакомым, тёплым миром, в котором вырос этот удивительный эльф. Кэллиан вдруг остро осознал, как много ему ещё предстоит узнать о Палладиуме. Каждую чёрточку, каждую мысль, каждое воспоминание из его счастливого детства. Ему хотелось впитать в себя всё это, как губка, заполняя ту пустоту, которую оставили в нём собственные, лишённые тепла, годы.       И он понял, что очень, очень хочет это сделать.       

***

      Тем же вечером, как и обещал, Кэллиан отправился в Магикс. Он нашёл магазин, рекомендованный Палладиумом, и приобрёл телефон — чёрный, стильный, с тонкими серебристыми вставками по бокам и глянцевыми, приятно пружинящими под пальцами кнопками. Это была одна из последних, самых современных моделей, и, глядя на неё, Кэллиан вдруг поймал себя на мысли, что ему приятно держать в руках эту вещь, которая станет для него нитью, связывающей его с тем, кто остался там, в цветущей Алфее.       На следующий день, когда вся школа готовилась к экзаменам, Палладиум, едва успев поздороваться, протянул ему сложенный в несколько раз лист пергамента.       — Вот, — сказал он, и в его голосе всё ещё слышалось недоумение. — Список. Я всё записал, как ты просил. — Он помолчал, глядя, как Кэллиан берёт листок и, развернув, бегло пробегает по нему глазами. — Но я правда не понимаю, зачем он тебе, Кэллиан. Достать такие ингредиенты... это очень сложно. Некоторые из них я собирал годами, другие найти почти невозможно.       Кэллиан поднял на него взгляд. В уголках его гут затаилась та самая загадочная, тёплая усмешка, от которой у Палладиума всегда сладко замирало сердце.       — Для меня не существует понятия «невозможно», — только и ответил он, аккуратно складывая пергамент и пряча его во внутренний карман плаща. — Если дело касается ингредиентов и артефактов.       И, не дав Палладиуму возможности расспросить дальше, он достал из другого кармана новенький, купленный в Магиксе телефон и протянул ему.       — А после экзаменов, — произнёс он, меняя тему столь же решительно, сколь и загадочно, — ты научишь меня пользоваться этой штукой.       

***

      Для Кэллиана эта сессия стала своеобразным испытанием не столько для студентов, сколько для него самого. Он был строг и требователен, но не из природной жестокости, а из того самого, выстраданного годами, убеждения, что знание — единственное оружие, которое может спасти жизнь. И, к его собственному удивлению, студентки не подвели.       То ли страх перед его авторитетом, тёмной силой и той леденящей аурой, что он излучал, то ли искреннее желание показать себя, но феи и ведьмы выкладывались на экзаменах по его предмету так, словно от этого зависела их жизнь. Они отвечали чётко, уверенно, приводили примеры из его лекций, и даже самые слабые ученицы, собрав волю в кулак, сумели продемонстрировать достойные знания. Когда последняя студентка вышла из аудитории, Кэллиан, оставшись один, бегло просмотрел итоговые оценки. Треть учащихся сдала экзамен на «отлично», остальные — на «хорошо». Ни одной тройки. Ни одной.       Он усмехнулся своим мыслям. Кажется, его методы работали.       У Палладиума ситуация была иной. Природная магия, тот самый экзамен на Чёрном болоте, был позади, и он, в порыве чувств, поставил всем «отлично». Но теперь наступила очередь зельеологии — предмета, который требовал не только знаний, но и аккуратности, терпения, скрупулёзности. И, несмотря на то, что Палладиум, в отличие от Гризельды, никогда не был строг и придирчив, примерно четверть студенток умудрились сдать на «удовлетворительно». Остальные, правда, порадовали — «хорошо» и «отлично». Пересдач не было, и это уже хорошо.       — Ну, хоть так, — с облегчением вздохнул Палладиум, когда они с Кэллианом встретились в саду после объявления результатов. — Могло быть и хуже.       Наконец, все экзамены остались позади. Алфея постепенно пустела. Студентки, радостно галдя, разъезжались кто куда: кто в Магикс, кто на другие планеты, кто домой, к родителям. Коридоры школы, ещё недавно такие шумные и многолюдные, наполнялись густой, звенящей тишиной, в которой особенно отчётливо слышалось эхо шагов.       Вечером, за несколько дней перед отъездом, когда солнце, уже не такое жаркое, медленно клонилось к закату, заливая двор Алфеи мягким, медовым сиянием, Кэллиан и Палладиум устроились на скамье возле колодца. Вокруг, в сияющих лучах, доцветали последние пионы, а воздух был напоён ароматом цветов и прохладой.       Палладиум, достав из кармана свой телефон, а затем и новенький, купленный Кэллианом, с видом заправского лектора начал урок.       — Смотри, — говорил он, водя пальцем по клавиатуре. — Вот основное меню. Вот так можно зайти во всемирную сеть. А это — камера.       Он ловко занёс в телефон Кэллиана свой номер и, нажав вызов, дождался, пока его собственный аппарат не зазвонил мелодичной трелью.       — Вот, — он довольно улыбнулся, поднимая глаза на Кэллиана. — Теперь и у меня есть твой номер.       Он ещё немного повозился с настройками, объясняя самые нужные функции, а потом, внезапно для самого себя, выпалил:        — Вот так, давай я тебя сфотографирую, — и поднёс телефон к лицу Кэллиана и щёлкнул. И только когда кадр был готов, понял, что сделал. Он застыл, смутился, но было поздно.       Эльф уставился на экран, ожидая увидеть обычную, немного неловкую фотографию. И замер, поражённый.       На снимке, в мягком, золотистом свете заходящего солнца, был запечатлён Кэллиан. Он сидел на скамейке, слегка повернув голову, и его пронзительный, чуть удивлённый взгляд был устремлён прямо в объектив. Острые, хищные скулы отбрасывали лёгкие тени, а длинные, волнистые волосы, выбившиеся из хвоста, падали на лоб и плечи, блестя в лучах заката. В карих, глубоких, как сама бездна, глазах отражалось золото уходящего солнца, делая их похожими на два драгоценных камня. Он был... он был прекрасен. Загадочно, мистически, пугающе и маняще одновременно.       — Ну вот... — выдохнул Палладиум, и в его голосе отчётливо прозвучали нотки восхищения и даже лёгкой, доброй зависти.       — Что? — Кэллиан нахмурился, не понимая реакции. — Так плохо вышел?       — Ты смеёшься? — Палладиум всплеснул руками. — Это просто прекрасно! Похоже, ты — один из тех редких людей, кто отлично получается на любой, даже самой случайной фотографии. И тебе даже не надо для этого стараться.       — Дай посмотреть, — Кэллиан взял телефон, взглянул на снимок и пожал плечами. — Ну да. Вроде получилось неплохо.       Палладиум тяжело вздохнул. Он шутит? Неплохо? Да это же... это же произведение искусства! Его взгляд невольно задержался на губах Кэллиана, таких выразительных, манящих, которые так хотелось... Он осёкся, почувствовав, как краска заливает его щёки. Мысли, только что такие невинные, вдруг унесли его куда-то не туда, от чего внутри всё сладко и тревожно замерло.       — Дай на минутку, — попросил он хрипловатым от волнения голосом и, забрав телефон, быстро нажал пару клавиш. Его собственный аппарат тут же звякнул, оповещая о входящем сообщении.       Кэллиан вопросительно посмотрел на него, но промолчал. Палладиум же, красный как маков цвет, лихорадочно соображал, что бы такое сказать в своё оправдание. Но ничего не шло в голову. Как он мог объяснить, что просто не удержался и отправил себе его фотографию? Неловко. Смущающе. До ужаса.       — Давай я тебя сфотографирую, — неожиданно предложил Кэллиан, и его низкий голос вывел эльфа из ступора.       — Что? Нет-нет! — Палладиум замахал руками, заливаясь краской ещё сильнее. — Я плохо получаюсь на фото. Правда. Не надо.       Но Кэллиан, не обращая внимания на его протесты, уже поднял телефон и нажал на кнопку. Щелчок затвора прозвучал в вечерней тишине неожиданно громко.       Палладиум замер, ожидая приговора. А Кэллиан, глядя на экран, вдруг замер и сам.       В тот момент, когда он нажимал на кнопку, подул лёгкий, тёплый ветерок. И в кадр попало всё: развевающиеся каштановые волосы Палладиума, обрамляющие его тонкое, смущённое лицо; розовые лепестки, сорванные ветром с ближайшего куста и закружившиеся в воздухе, — несколько из них запутались в его волосах, словно драгоценные украшения. А в глубине его больших, карих глаз, устремлённых куда-то в сторону, застыло то самое мимолётное, трепетное смущение, которое делало его таким живым, таким настоящим, таким прекрасным.       У Кэллиана перехватило дыхание.       — Хм, — произнес он, и голос его прозвучал глухо, сдавленно. — Не понимаю.       — Что? — обречённо спросил Палладиум, готовый к самому худшему. — Всё так плохо?       — Не понимаю, — медленно, словно смакуя каждое слово, повторил Кэллиан, поднимая на него свой тёмный, пронзительный взгляд, в котором, вопреки обычной пустоте, сейчас плескалось что-то живое, тёплое, почти благоговейное. — Не понимаю, почему ты жалуешься, что плохо получаешься на фото.       Он придвинулся, оказавшись от Палладиума на опасно близком расстоянии. Эльф замер, чувствуя, как от присутствия этого большого, сильного тела у него перехватывает дыхание.       — По-моему, — продолжил Кэллиан, и его низкий, чуть хрипловатый голос проник прямо в самое сердце, — это одна из самых прекрасных картин, что я видел в своей жизни.       Он поднял руку и, глядя Палладиуму прямо в глаза, нежно, едва касаясь, убрал несколько лепестков, запутавшихся в его волосах. Его пальцы задержались на мгновение, скользнув по тёплой коже виска.       Сердце Палладиума пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то под рёбрами, бешеное, испуганное и счастливое одновременно. Краска залила его щеки до корней волос, уши горели огнём. Он смущённо, почти затравленно, отвёл глаза в сторону, не в силах выдержать этого пронзительного, долгого, жаркого взгляда. Внутри всё сладко заныло, сжалось в тугой, трепетный комок, и он с трудом сглотнул, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.       Кэллиан, заметив его состояние, мягко отстранился, давая ему время прийти в себя. Не хотел смущать ещё сильнее. Не сейчас.       Мимо них, громко переговариваясь и прощаясь друг с другом, проходили студентки, спешащие на последний автобус. Они то и дело оглядывались на расположившуюся на скамейке парочку и, отойдя на безопасное расстояние, начинали хихикать и перешёптываться. Кэллиан, с его обострённым, отточенным годами выживания слухом, уловил обрывки фраз.       — Ой, смотрите, профессор Кэллиан и профессор Палладиум...       — Они такие милашки, правда?       — Это похоже на свидание...       Он усмехнулся про себя. Подростки. Что с них взять? Вечно лезут не в своё дело, вечно всё замечают. Хотя... в чём-то они, пожалуй, были правы.       Вдалеке, у остановки, он заметил три знакомые фигуры. Трикс, с их неизменными тёмными одеждами и вызывающими манерами, садились в уходящий автобус. Айси, прежде чем скрыться в салоне, обернулась и бросила последний взгляд в их сторону. Взгляд, полный такой жгучей, ледяной ненависти, что, казалось, воздух вокруг неё должен был замерзнуть. Она смотрела на них — на него и на Палладиума, сидящих так близко друг к другу на скамейке, — и в груди её клокотала чёрная, всепоглощающая злоба.       Ничего. Она обязательно отомстит. И Кэллиану, и этому мерзкому эльфу. За то, что её так нагло унизили. Отшили, словно пустое место. Она отомстит всем феям, всей этой противной Алфее. Ведь если бы не этот проклятый обмен, если бы Кэллиан сюда не поехал, ничего бы не случилось... Она бы не опускалась до этого, не выслушивала оскорбления.       Всё. Хватит. Хватит о нём думать.       Она запретила себе. Запретила чувствовать эту боль, это унижение. В её сердце, там, где ещё недавно бушевала ледяная, но всё же любовь, теперь расцветала другая, гораздо более сильная эмоция. Жгучая, чёрная, всепоглощающая ненависть.       Автобус, взревев двигателем, тронулся и, подняв клубы пыли, увёз Трикс прочь из Алфеи. Прочь от этого места, ставшего для Айси символом её величайшего поражения.       

***

      Прошло ещё два дня.       Алфея опустела окончательно. Настал черёд прощаться и Кэллиану.       Утро его отъезда выдалось ясным, солнечным, но в воздухе уже чувствовалась та особенная, горьковатая свежесть, которая бывает только в конце весны, когда природа, словно замирая перед долгим летним сном, прощается с кем-то очень дорогим.       Прощание вышло скомканным и быстрым. Слишком быстрым для того, что они пережили вместе. У автобуса, который должен был увезти Кэллиана обратно в Облачную Башню, собралась небольшая делегация.       Директор Фарагонда, величественная и спокойная, как всегда, первой подошла к нему. Её мудрые, проницательные глаза смотрели на Кэллиана с одобрением и какой-то затаённой, едва уловимой загадочностью.       — Профессор Кэллиан, — начала она своим глубоким, грудным голосом. — Я хочу поблагодарить вас за проделанную работу. Вы мастерски наставляете учениц, и ваш вклад в их образование трудно переоценить. — Она сделала паузу и добавила, понизив голос почти до шёпота: — Уверена, мы ещё обязательно встретимся.       Кэллиан коротко кивнул, принимая благодарность.       Рядом, с каменным лицом, застыла Гризельда. Она не старалась скрыть свою довольную, почти торжествующую улыбку. Наконец-то этот тёмный, проблемный маг покидает стены её любимой Алфеи. Наконец-то можно будет вздохнуть спокойно.       Дю Фор, преподавательница хороших манер, сдержанно и церемонно попрощалась с Кэллианом, пожелав ему удачи.       А маленький Уизгис, не выдержав официальности момента, вдруг подскочил к нему и, обхватив его за ноги своими коротенькими ручками, звонко воскликнул:       — Буду скучать по такому юному дарованию! Приезжайте ещё!       Кэллиан, не ожидавший такого бурного проявления чувств, слегка опешил, но потом, на секунду, на его губах мелькнула тень ответной улыбки. Он осторожно, чтобы не обидеть, отцепил от себя лепрекона и поставил на землю.       Палладиум стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой с тяжёлым, почти завистливым вздохом. Уизгис мог вот так, легко и просто, подойти и обнять. А он, Палладиум, не мог. Стеснялся. Боялся показаться навязчивым. Слишком уж много всего было между ними, слишком тонка была та грань, на которой они сейчас балансировали.       Их взгляды встретились. Короткий, многозначительный кивок — и всё. Кэллиан поднялся в автобус. Двери с шипением закрылись. Мотор завёлся, и огромная машина, плавно оторвавшись от земли, медленно поплыла в сторону горизонта, оставляя за собой лишь лёгкий шлейф потревоженного воздуха.       Палладиум стоял и смотрел ему вслед до тех пор, пока автобус не превратился в маленькую, едва различимую точку, а потом и вовсе не исчез в синеве неба.       В груди, там, где ещё недавно было так тепло и уютно от близости Кэллиана, теперь разрасталась пустота. Гулкая, холодная, тоскливая. Он сжал в кармане свой телефон, на экране которого застыла та самая фотография — с развевающимися волосами и лепестками роз.       «Я ни за что не хочу тебя терять», — подумал он, и эта мысль пульсировала в его сознании, заглушая все остальные.       Он верил. Верил, что это не конец. Что расстояние — это не приговор, а лишь временное испытание. Что они будут общаться. Что будет даже больше, чем просто общение...       Мысли его, сначала робкие и смутные, постепенно обретали плоть. Он представлял себе их новые встречи. Как Кэллиан, наконец, переступит через эту невидимую черту и, вместо того чтобы просто сжимать его руку, притянет к себе, обнимет крепко-крепко... Поцелует...       От этих картинок, ярких и откровенных, у Палладиума перехватило дыхание, а щёки залила жаркая, обжигающая волна румянца. Мысли, словно сорвавшись с цепи, понеслись дальше, забираясь в такие дебри, от которых у него самого внутри всё сладко и тревожно замирало. Он представил объятия, поцелуи, прикосновения... А потом его воображение, не знающее больше границ, унесло его куда-то ещё дальше, туда, где двое становятся по-настоящему одним целым.       — Великий Дракон, помилуй, — прошептал он, зажмурившись и запретив себе думать об этом.       Но сердце его, глупое, наивное, влюблённое сердце, продолжало биться быстрее, отбивая ритм надежде.

***

      Облачная Башня встретила Кэллиана знакомой, до боли родной атмосферой.       Тёмные, высокие коридоры, по которым гуляли сквозняки; тусклый свет магических светильников, отбрасывающий длинные, пляшущие тени; тяжёлый, торжественный полумрак — всё это окутало его, словно тёплое, уютное одеяло. Здесь было хорошо. Здесь было спокойно. Здесь можно было, наконец, выдохнуть и побыть собой, не опасаясь, что солнечный свет обожжёт непривыкшую к нему кожу.       Едва он переступил порог, как перед ним, словно из ниоткуда, возникла директриса Гриффин. Её чёрный, струящийся наряд, казалось, впитывал в себя окружающий мрак, делая её фигуру ещё более величественной и загадочной.       — Приятно снова видеть вас, Кэллиан, — произнесла она своим глубоким, властным голосом, в котором, однако, слышались нотки неподдельного интереса. — Как ваше пребывание в Алфее?       Кэллиан, остановившись, многозначительно вздохнул. Слишком много всего случилось за эти три месяца. Слишком много боли, открытий, надежд.       — Довольно поучительно, — наконец ответил он. — Это был... большой опыт.       И вдруг, неожиданно для самого себя, при мысли о Палладиуме, о его тёплых глазах, о его счастливой улыбке, когда они обменивались номерами, лицо Кэллиана озарила лёгкая, едва заметная улыбка.       Гриффин, наблюдавшая за ним всё это время с неослабевающим вниманием, на мгновение замерла. Она впервые видела, как их молодой, вечно мрачный и закрытый профессор, специалист по самым тёмным проклятиям, улыбается. Не той саркастической, холодной усмешкой, которой он иногда награждал особо тупых студентов, а тёплой, почти мечтательной полуулыбкой.       — Что ж, — сказала она, и в её глазах мелькнул огонёк понимания. — Я очень рада, что сейчас с вами всё в порядке. И вы не разгуливаете посреди ночи в тёмном лесу.       Улыбка мгновенно исчезла с лица Кэллиана. Оно снова стало непроницаемым, замкнутым, отгороженным от всего мира невидимой стеной. Воспоминания о той неделе, проведённой в агонии, в борьбе с самим собой, нахлынули с новой силой. Гриффин, конечно же, заметила эту перемену. Она видела всё.       — Не переживайте, Кэллиан, — спокойно, но твёрдо сказала она, делая шаг навстречу. — Я не буду допытываться, что же случилось с тёмным магом, что заставило его появиться посреди ночи на пороге Облачной Башни. Будто он... сбежал от чего-то. Хотя, признаюсь, мне самой жутко интересно.       Она выдержала паузу, давая ему возможность заговорить, если он захочет. Кэллиан молчал, лишь отвечая ей долгим, многозначительным взглядом, в котором читалась и благодарность за тактичность, и твёрдая решимость оставить это прошлое там, где ему и место — в прошлом.       Гриффин кивнула, принимая его молчание.       — В любом случае, — продолжила она уже более официальным тоном, — я рада, что вы вернулись. Надеюсь, за лето вы хорошенько отдохнёте, и следующий учебный год будет продуктивным для всех нас... в стенах нашей родной Облачной Башни.       Кэллиан, всё ещё стоящий в вестибюле, на мгновение задержал взгляд на портрете, висящем в противоположном конце коридора. Потом перевёл его на Гриффин, и уголок его губ снова дрогнул в едва заметной усмешке.       — Обязательно, — ответил он и, развернувшись, направился в свою комнату.       В его кармане, прижавшись к бедру, лежал новенький телефон. В телефоне был всего один номер. Но этот номер значил для него больше, чем тысячи других. И Кэллиан, впервые за долгие годы, чувствовал, что у него есть не только прошлое, полное боли и одиночества, но и будущее. Будущее, в котором есть тот, кому можно позвонить.