Первенец из нерожденных

Один пробивающийся луч света кажется насмешкой над всепоглощающей тьмой. Его обитель — мрак. Дай ему выйти на солнце и мироздание, и без того оскорбленное и шаткое, совсем развалится под тяжестью бытия. Чем больше света, тем больше видно, что его халупа — это комната пять на пять, в которой есть кровать, стул, от которого уже давно остались лишь щепки, и нужник. Еще на неровном полу есть пятна от еды, но это лишь попытка хоть как-то разнообразить одинаковые дни. Он не пленник. По крайней мере, не против своей воли. Отключи он сознание, произнеси кодовую фразу, и его тут же выпустят, отправив идти куда угодно душеньке. Правда, ее уже с ним тогда не будет. Будет кто-то еще. Кто-то, кого он не смеет выпустить. По крайней мере, пока его не заберут, как чертову принцессу из башни. В прошлой жизни, он бы возненавидел тот факт, что его приходится кому-то спасать. Но, увы и ах, жизни плевать на то, что ему не нравится. Жизнь вообще течет иногда так, что кажется, что ей нужно только опустить тебя поглубже. Другой вопрос, конечно, дойдет ли он вообще. Слишком много веры в одного человека. И, пускай он и доверяет ему свою, и не только, жизнь, но он все еще человек. Всем свойственны ошибки, даже лучшим. Конечно, он придумал уже миллион вариаций того, как все идет не по плану, но в целом предпочитает верить в Аису, чем не верить. По крайней мере, это куда лучше занимает его и без того пустые дни. — И долго ты еще собираешься самобичеваться? — низкий, спокойный голос разрезает тишину. Он вздрагивает, а потом усмехается, растягиваясь на постели. — У меня на это может уйти вся жизнь. Знаешь, тут мало чем можно заняться. Голос вздыхает. В комнате повисает напряженная тишина, но голос быстро решается ее заполнить. — Почему ты так в нем уверен? Вы-то и знали друг друга не так долго. — Достаточно. Знаешь, иногда можно только посмотреть на человека и понять, что ему не веришь. В случае с Аисой все было иначе. — Но он даже не знает, что происходит, — голос, хоть и глубокий, но звучит почти по детски, наивно, и это раздражает. Но он сдерживается, просто прикрывая глаза. — С его излишней тягой переживать по пустякам он тогда не дойдет вовсе. Тебе-то, конечно, это выгодно, а вот мне… — И не боишься, что он будет тратить время на то, чтобы узнать эту правду? О тебе, обо мне, о… — Нас? — он прервал вырывающийся из горла смешок, отчего его адамово яблоко странно дернулось. — Чем позже, тем лучше. Пока вспомнит кто он, кто я, кто люди вокруг… не нужно его слишком сильно шокировать. — Не находишь ли ты это жестоким? Вот придет он, а тут такой сюрприз, — голос стал назидательным и мужчина с усилием закатил глаза. — Ну ведь правда. Тебе его не жалко? — Жалость — удел слабых. Я его считаю сильным, поэтому думаю, нет, верю, что он справится и придет сюда. Возможно, он не будет знать все, но я расскажу ему все, что ему надо будет знать. И ты меня не остановишь. Голос рассмеялся. — Это мы еще посмотрим, Сакузо. Это мы еще посмотрим.