Арена сломаных масок

Считалось, что города вроде Бренты вообще не должны существовать. Их не рисовали на картах, не упоминали в торговых книгах, а если кто-то и попадал сюда случайно, то принимался истово молиться и не повторял этой ошибки дважды. Брента пахла торфяным дымом, мокрой шерстью и той особенной безнадёгой, которая оседает на языке тухлой медью. Именно сюда «Хрустальная петля» прибыла на закате. Сперва никто не понял, что это цирк. По разбитому тракту прополз обоз из дюжины крытых повозок; колёса выбивали дробь по булыжнику, а изнутри доносились звуки, которые местные предпочли бы не слышать вовсе. Низкое, утробное гудение невидимого органа, звонкий перезвон сотен колокольчиков, и временами — пронзительный кошачий хохот, затихающий так внезапно, словно его обрезали ножом. Из одной повозки, самой длинной и тяжёлой, обитой медными листами, доносился плеск воды и низкий, утробный гул. Главный шатёр поставили на рыночной площади, где и без того каждый второй дом косился, будто пьяный, а каждый третий вообще лежал в руинах. Но когда рабочие цирка начали устанавливать опорные балки — произошло то, от чего у зевак отвисли челюсти. Шатёр «Хрустальной петли» не просто поставили. Он вырос. Из земли, прямо сквозь трещины в камнях, поползли тонкие, светящиеся голубым корни и принялись оплетать центральный шест. Ткань натянулась сама, с влажным, живым звуком. А затем по белоснежному куполу, словно чернила по промокашке, начали расползаться чёрные полосы — но в тот миг, когда они достигали краёв, над шатром зажёгся холодный, переливчатый огонь, и чернота вспыхнула, налилась алым, пульсирующим светом, превращая полосы в кроваво-красные ленты, обвивающие купол. Запахло озоном и карамелью одновременно. Из тени ближайшей повозки вышел тот, кого старожилы Бренты до конца своих дней будут называть просто «Шут». — Приветствую славный город Брента! — голос Зорга ударил в уши всем, кто стоял на площади, хотя он особо и не повышал тона. Каждое слово впечатывалось в череп изнутри. Его глаза, черный с желтым зрачком и обычный с голубой радужкой, смотрели на народ одновременно с притворным дружелюбием и ужасным голодом. Золотой монокль на левом глазу поймал отблеск алеющего шатра и засиял, как маленькое солнце. Шут вскинул руки в белых перчатках, и бубенцы на его алом воротнике зазвенели хрустальным, неестественно чистым звоном. Острые когти, проступающие сквозь ткань перчаток, на мгновение поймали свет. Его волосы винного цвета с кремово-розовыми прядями шевелились на лёгком ветру. — Сегодня, ровно в полночь, «Хрустальная петля» открывает свои двери для всех, кто жаждет чуда. Плата — одна серебряная монета. Или... — он сделал паузу, и его тёмно-фиолетовый язык скользнул по острым желтоватым зубам, — … Или одна сокровенная история. Каждый платит тем, чего у него в избытке. Толпа молчала. Молчала бы и дальше, полная здорового крестьянского страха, если бы из-за спины Зорга не выскочил Арлекино. Белоснежный кот-акробат одним прыжком взлетел на пустую бочку, стоящую у края площади, и раскинул руки в стороны. Его оранжевые белки и красные звёздчатые зрачки сияли восторгом. Жёлто-красный костюм в полоску. Крошечный шатёр-шляпка с красным флажком задорно раскачивался, а яркие глаза сверкали от энтузиазма. — Дамы и господа! — закричал он, и его голос, в отличие от голоса босса, был теплым, как печное тепло, и заразительным, как детский смех. — Калеки и пьяницы, воры и честные люди, пекари и бездельники! Великая, несравненная, единственная в своём роде «Хрустальная петля» приветствует славный город Брента! Сегодня ночью вы увидите то, от чего молоко скиснет за три мили! То, от чего рыбы в реке заговорят человеческими голосами! — Он поклонился, взмахнув хвостом. — Ровно в полночь! Не опаздывайте! Он сделал сальто назад, приземлился на лапы и, всё ещё улыбаясь до ушей, скрылся в шатре, утягивая за собой внимание толпы, как одеяло. Зорг проводил его взглядом — один уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. Кот был неисправим, но свою работу знал. Площадь уже гудела оживлением, и первые зеваки поползли к домам — за монетами, за историями, за тайнами, которые они понесут к воротам цирка. Демон остался у входа в шатер ещё на несколько минут, сканируя толпу глазами. Но что-то беспокоило его — легкий зуд между лопатками, там, где под тканью костюма белели два уродливых шрама. И он чувствовал, что словно кто-то смотрел. Не из толпы. Потемнело. И за кулисами шатра, пока снаружи нарастал гул собравшейся публики, готовились к главному спектаклю. Гримёрка Зорга располагалась в отдельном маленьком шатре. На стенах висели афиши на различных языках, и засушенные крылья летучих мышей, развешанные словно флажки на праздник. Сам демон сидел перед треснутым зеркалом и медленно, почти медитативно втирал в кожу лица белую пудру. — Не надо, — произнес он, не оборачиваясь. Звук шагов из другой части шатра на секунду прекратился, а затем возобновился. Из теней, прихрамывая, вышла Элли — темнокожая девушка с неизменной вежливой улыбкой, билетерша и ассистент по особым поручениям. В руках она держала поднос с вечерним чаем. — Господин Зорг, как вы узнали, что это я? — У тебя неровная и немного громкая походка. У остальных потише. Раздражает. — Зорг медленно развернулся лицом к девушке. — Как публика? — Почти все билеты были распроданы. Пришло больше, чем мы ожидали. — Элли поставила поднос на край стола. — Замечательно… Ступай. Проверь билеты. И... Элли. — Да? — Ты чувствуешь что-нибудь странное? Сегодня. В воздухе. Девушка замерла. Её карие глаза стали серьёзными. — Нет, господин. А вы? Зорг отвернулся к зеркалу. — Это не имеет значения. Уходи. Элли вышла. Дверь закрылась с мягким стуком. Демон ещё минуту смотрел на своё отражение — мертвенно белое лицо, два разных глаза, рога, отбрасывающие тени на стены. Затем он встал и подошёл к груде ящиков с реквизитом. Там, над ними, на стене висела марионетка «Король Кристалл» — огромная, в два человеческих роста, фигура из крашеного дерева и фарфора, с круглым зеркалом в чугунной раме вместо лица. Её конечности были неестественно длинными, а внутри куклы была полая пустота. — Когда-нибудь, — говорит он, поправляя монокль, — я заставлю Тебя не просто смотреть. Я заставлю Тебя участвовать. И тогда мы поменяемся ролями… Он дёрнул пальцами — и кукла вскинула голову, повинуясь невидимым нитям. Зазвенели бубенцы на воротнике демона. В полночь шатёр «Хрустальной петли» наполнился до отказа. Жители Бренты сидели на деревянных скамьях, пахнущих свежей стружкой, и нервно переглядывались. Свет в шатре был странный — он исходил не от факелов, а от сотен крошечных светящихся шариков, плавающих под куполом. Они медленно дрейфовали, меняли цвет и иногда, столкнувшись, рассыпались тихим стеклянным звоном. Свет погас. Тишина. Потом зажёгся одинокий голубой огонь — высоко под куполом, дрожащий, как умирающая звезда. Он выхватил из мрака трон. Трон был чёрным, угловатым, сложенным из пластин обсидиана, которые не отражали свет, а пожирали его. На троне восседал Король Кристалл. Его руки свисали с подлокотников, как мёртвые змеи. Пальцы были чуть согнуты — казалось, они только что что-то сжались и разжались. Его «лицо» ничего не выражало и выражало всё одновременно. В нём зрители видели собственные отражения — крошечные, искаженные, прилипшие к поверхности, как мухи к смоле. Король не двигался. Но воздух вокруг него дрожал, как над раскалённой печью. Где-то сверху, из темноты под куполом, раздался голос. Низкий, многократно отраженный эхом — словно говорила сама пустота. Голос Зорга. — Жил-был Король. И у короля был шут. Луч света метнулся в другой угол сцены и упал на шута. Арлекино сидел на корточках прямо на холодных досках. Маленький. Взъерошенный. Белоснежная шерсть казалась серой в голубом свете. Он не смотрел на трон — он смотрел вверх, на Короля, задрав голову так, что обнажилось горло. В его глазах плескалось обожание. Не наигранное. Щенячье. Страшное в своей искренности. — Шут любил Короля, — продолжал голос сверху. — Больше собственной жизни. Арлекино медленно, на полусогнутых, двинулся к трону. Каждый шаг был танцевальным па — не шаг, а полупоклон, не движение, а подношение. Он не шёл — он струился к подножию трона. Опустившись на колени, Арлекино прижался лбом к чёрному обсидиану и замер. — Но была одна проблема — Шут, временами, позволял себе слишком много, и шутки ради дразнил Придворных и Любимчиков короля. Свет сменился. Голубой разбавился золотым. На сцену, чеканя шаг, вышли Придворные. Их было четверо. Их вёл силуэт, которого зрители ещё не видели этим вечером, — Пьеро. Её движения были кукольными, резкими, лишёнными плавности. Она шла как заводной механизм. Белый костюм сиял, мордочка была скрыта под фарфоровой маской, смотря пустыми глазницами, не на шута — а сквозь него. За ней трое актёров в серых балахонах двигались синхронно, как одна многорукая тень. Пьеро остановилась в шаге от Арлекино. Посмотрела на него сверху вниз — взгляд без жалости, без интереса, без всего. Затем медленно подняла ногу в чёрном сапоге и толкнула шута носком под ребро. Не сильно. Брезгливо. Как трогают дохлую мышь. — Король скучает, — произнёс голос Зорга, слегка меняя тембр. И Арлекино вскочил. Мгновенно. Из коленопреклоненного — в стойку на руках, потом сальто, потом колесо. Его тело теряло кости. Он нелепо танцевал, кувыркался, ходил по невидимому канату, падал на спину и вскакивал, даже не коснувшись лопатками пола. Его хвост хлестал воздух в такт музыке, которой не было. Смеясь и обжигаясь, он начинал жонглировать огнём. Придворные, как и зрители, смеялись. Пьеро безмолвно смотрела. Король лишь слегка наклонил голову, подперев ее левой рукой. Арлекино вскинул руки, поклонился. Улыбнулся. Его голубое жабо раздувалось от частого дыхания. Тишина. Король медленно поднял правую руку. Движение было плавным, как у змеи, пробуждающейся после спячки. Длинные пальцы разжались. Ладонь повернулась вниз. И Король опустил руку обратно на подлокотник — но этот жест был тяжелее камня, брошенного в воду. — Шут. Ты мне так наскучил. Голос Зорга стал холоднее. Арлекино замер. Его уши прижались к голове. Улыбка потускнела, но держалась — судорожно, отчаянно. — Твои трюки устарели. Твоя радость притворна. Король наклонился грудью вперёд. Медленно. Неумолимо. Его чёрное зеркальное лицо приблизилось к Шуту, и в этом зеркале Арлекино увидел себя — крошечного, искажённого, с вытянутым в нить телом. — Я хочу, чтобы ты страдал, — произнёс голос. — Это будет новое развлечение. Арлекино рухнул на колени, сложил руки в мольбе. — Ваша светлость, помилуйте! — взмолился он — Я стану лучше, я искренне предан вам! Король откинулся обратно на трон. Медленно. Его зеркальное лицо снова отражало зрителей. — Я изгоняю тебя, Шут, — прогремел голос Зорга, и в нём зазвенел металл. — Ты осмелился думать. Осмелился чувствовать. Осмелился быть чем-то, кроме моей тени. Пауза. Шатёр затаил дыхание. — Ты мне противен. Уходи долой, пока я не велел отсечь тебе голову. Шут не двигался. Он смотрел на Короля — и в его глазах больше не было ни любви, ни страха, ни обожания. Только пустота. Такая же, как в самом зеркале. Резко, шут вонзил саблю, стоявшую до этого у трона, в грудь куклы. Лезвие вошло с тошнотворным хрустом. Из трещины не хлынула кровь. Из неё хлынула тьма — густая, холодная, беззвучная. Она потекла по сабле, по лапе Шута, по полу, растекаясь лужей. Арлекино выдернул саблю, бросив её под ноги и отступил на шаг. Король Кристалл покачнулся. Его длинные конечности дёрнулись — раз, другой. А затем он рухнул. Шут стоял над телом Короля. Его спина вздымалась от дыхания. Шерсть на загривке стояла дыбом. А затем сверху, из темноты, голос Зорга произнёс последние слова — тихо, почти интимно, как признание: — И тогда шут понял, что даже короли — лишь пустые куклы в Его театре. Свет погас. Аплодисменты. Скамьи скрипели. В темноте слышались всхлипы и смех одновременно. Свет зажёгся снова — мягкий, тёплый, золотой. На сцене стояли Арлекино и Пьеро, артисты в балахонах, держась за руки. Их костюмы были в пыли, но они улыбались зрителям, поклонившись, и сошли со сцены. После спектакля, сразу после антракта начались классические цирковые представления. В центре арены раздвинулись доски. Из-под пола, поднимаемый системой блоков и магии, вырос бассейн — огромная чаша из стекла, оправленная в медные обручи. Вода в ней была необычайно голубой и почти неподвижной. По поверхности пробегали редкие искры фосфоресценции. Первым вышел Арлекино. Он сменил костюм: теперь на нём было облегающее трико глубокого синего цвета с серебряными полосами, имитирующими рыбью чешую. И вышел он с номером «Танец тысячи искр»: он взбирался по канату над водой, жонглировал кеглями и пел фальшивую, но обаятельную балладу. Зрители хохотали, когда он нарочно уронил одну кеглю на собственную голову и изобразил героическое падение в бассейн с водой. Он рухнул вниз головой, выставив руки, и вошёл в воду почти без брызгов — только серебряные кольца разбежались по поверхности. Тишина. Зрители замерли. Прошла секунда. Другая. Вода взорвалась. Юный абиссоид вынырнул из глубины, и зал ахнул. Лот поднялся почти во весь свой трёхметровый рост, раскинув обе пары рук, и вода каскадом схлынула с его чешуи, засиявшая бирюзовым, изумрудным, болотно-зелёным, с проблесками бледно-красного у гребня хвоста. Две пары глаз моргнули по очереди: сперва верхние, приспособленные для охоты в толще воды, затем нижние. Плоская морда с маленькими ноздрями чуть приоткрыла рот, обнажив ряд острых зубов. Жабры на шее дрогнули, втягивая воздух. Чёрные волосы прилипли к голове, стекая на спину. Светящиеся иллиций на лбу закачались, рассыпая капли. В лапах он держал Арлекино — мокрого, отплёвывающегося, но всё ещё улыбающегося до ушей. Лот хмыкнул и швырнул кота в воздух. Арлекино сделал тройное сальто и приземлился на канат, натянутый над бассейном, вытянувшись, вскинув руки вверх. В этот же миг, сорвав с места за руки, поднял в воздух зорг, который раскачивался, повиснув вниз головой на трапеции. Они закружились над бассейном — две фигуры, синяя и белая, сцепившиеся запястьями. Зорг раскачивался на трапеции вниз головой, его рога чертили в воздухе алые дуги, волосы винного цвета хлестали плечи. Арлекино висел на его руках, потом перехватился хвостом за перекладину и повис головой вниз, раскинув лапы. Зорг разжал пальцы. Кот полетел в воду. Но не долетел. Лот взметнулся из бассейна, как подводный гейзер, и поймал его — верхними руками. И ударив хвостовым плавником по поверхности воды, расплескал её. Зрители в первом ряду вскрикнули, прикрывая головы, но капли воды исчезали, не долетая до скамей. Демон приземлился на край стеклянного бассейна. Босиком, на узкий медный обруч шириной в ладонь. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он стоял на одной ноге, вторая была отставлена назад, как у танцора. Хвост вилял из стороны в сторону. Белые перчатки слабо светились в темноте. Лот нырнул, утягивая Арлекино за собой. Вода закрутилась воронкой. Глубинный свет, исходящий от иллиция абиссоида, превратил бассейн в живой калейдоскоп: зелёный, бирюзовый, фиолетовый, алый — цвета сменяли друг друга, подчиняясь ритму, который никто не играл, но все слышали. В толще воды мелькали два силуэта: трёхметровое тело Лота, извивающееся как угорь, и белая фигурка Арлекино, который под водой кувыркался, пускал пузыри носом и строил рожи сквозь стекло. Дети в зале визжали от восторга. Зорг на краю бассейна вскинул руки. Его пальцы двигались, сплетая невидимые нити, и несколько водяных шаров поднялись над водой, превращаясь в белых голубей, которые разлетелись по шатру. Люди ахали, вскинув голову, смотря на птиц над их головами, и в этот самый миг Лот выпрыгнул из воды во весь рост, держа Арлекино на вытянутых верхних руках, а нижними выписывая в воздухе прощальный жест. Его хвост с широким плавником снова ударил по воде, подняв фонтан сверкающих брызгов. Свет в шатре зажёгся полностью. Номер закончился, голуби, растаяв обратно в воду, дождем попадали обратно в бассейн. Арлекино спрыгнул на доски, мокрый до последней шерстинки, и поклонился так низко, что коснулся ушами пола. Лот нырнул обратно в бассейн, и вода сомкнулась над ним, гася чешую до тёмно-зелёного, почти чёрного цвета. Зорг спрыгнул с обруча, приземлился на лапы и тут же выпрямился, одернул фрак. Он не поклонился — просто кивнул, и бубенцы на его костюме ответили тихим, усталым звоном. Огромная чаша снова вернулась под землю и вернулся деревянный пол арены. Представление покатилось дальше — силач Грумм гнул подковы, клоун-мим разыгрывал «Утро в Бренте» под хохот зала, — а затем пришла Пьеро с «Лунной элегией». Её голос плыл под куполом, и зрители плакали, сами не зная почему. Скромный волшебник, прячущийся под своей синей мантией со звёздами, завершил ночь: материализует предметы из воздуха, заставлял их плыть по воздуху, выстраиваясь в различные фигуры, а затем попадать зрителям на руки, превратившись в роскошные букеты. Под утро цирк опустел. Жители Бренты расходились по домам, обмениваясь впечатлениями, и ни один из них не заметил, как в последнем переулке отделилась от стены тень. Плоская. С головой в шутовском колпаке. С белым лицом, на которой застыла тонкая, почти невидимая улыбка. Два провала глаз, чёрных и пустых, уставились на гаснущий купол «Хрустальной петли». Шут постоял мгновение, склонил голову набок — шея растянулась, как смола, — и бесшумно потёк прочь, в тень между домами.