Арена сломаных масок

Утро после первого представления всегда пахло одинаково: сырым деревом, остатками магии и усталостью. Шатёр «Хрустальной петли» стоял на рыночной площади Бренты, как прирученный зверь, решивший пока не просыпаться. Алые полосы на куполе выцвели до бледно-розового — ткань отдыхала, впитывая скупой утренний свет. Площадь была пуста. После вчерашней толпы остались только следы ног в пыли, оброненная кем-то перчатка да запах карамели, который упорно не выветривался. Где-то далеко, в конце Главной улицы, брела одинокая собака. Где-то ближе, в повозке Лота, мерно плескалась вода. И где-то совсем рядом что-то гремело. Грохот доносился из-за шатра, где расположились хозяйственные повозки. Он был ритмичным и сопровождался низким ворчанием. Если бы житель Бренты завернул за угол, он увидел бы зрелище, которое вряд ли смог бы объяснить соседям: огромный, заросший тролль разгружал телегу с реквизитом. Грумм брал по ящику в каждую руку — а руки у него были размером с хороший бочонок, — и переносил их к складскому шатру, даже не напрягаясь. Его лицо, широкое, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, выражало крайнюю степень сосредоточенности. Грумм вообще всё делал с крайней степенью сосредоточенности: работал, ел, спал и даже смеялся так, будто от этого зависела судьба мироздания. Сейчас на нём был простой кожаный фартук поверх холщовой рубахи, и он двигался медленно, но неумолимо, как ледник. — Грумм. Тролль замер с ящиком в каждой руке. Медленно, как тектоническая плита, повернул голову на голос. Зорг стоял, прислонившись плечом к борту повозки. Без сценического костюма, без алого воротника — в простом тёмно-синем камзоле с закатанными рукавами, свободных штанах, но всё так же в золотом монокле. Он выглядел почти обычно. Насколько демон с рогами, когтями и двумя разноцветными глазами вообще может выглядеть обычно. В руке он держал дымящуюся кружку. От которой пахло не чаем — чем-то пряным, горьковатым, с примесью серы. — Осторожнее с ящиками. Не кантовать. Не ронять. Не сжимать. В прошлый раз ты «осторожно» превратил зеркало в мозаику. — То зеркало было вообще непрочное, — прогудел тролль. Его голос шёл откуда-то из глубины грудной клетки и вибрировал в воздухе ещё пару секунд после того, как он замолкал. — То зеркало было заговорённое на три сотни лет. Ты сжал его, как орех. Грумм нахмурился. Брови сошлись на переносице, и лицо стало похоже на гранитный утёс в пасмурную погоду. Он долго молчал, переваривая информацию, потом шумно вздохнул — выдох вышел паром, хотя утро было не холодным. — Я буду сжимать вполовину, — сказал он наконец. — Сожми в четверть. На всякий случай. — В четверть, — согласился Грумм и осторожно, почти благоговейно, поставил ящики на землю. Зорг отхлебнул из кружки, поморщился — напиток был явно не для смертных — и уже собирался уйти, когда тролль заговорил снова: — Босс. Вчера, после представления. Я видел что-то у стены. Демон остановился. Не обернулся. — Что именно? — Тень. Она двигалась. Не как обычная тень. Как... как живая. Пауза. Кружка в руке Зорга чуть дрогнула, но голос остался ровным. — Тебе просто померещилось. — Я не пью, босс. И не... — Знаю, Грумм. — Зорг наконец обернулся. Его разноцветные глаза смотрели на тролля без насмешки и без холода — просто смотрели. — Иди работай. Грумм кивнул. Он не понял, что происходит, но приказы босса не обсуждал никогда. Тролль вернулся к ящикам, и теперь его ладони смыкались вокруг дерева так, словно он держал птенцов, а не доски с зеркалами. Зорг допил свою сернистую смесь и направился к шатру. На ходу он бросил взгляд на ту стену, о которой говорил Грумм. Стена была пуста. Но тень под ней лежала чуть темнее, чем следовало. Библиотечная повозка стояла на отшибе, под старым дубом, который каким-то чудом пережил и застройку Бренты, и её медленное умирание. Вообще-то изначально это была обычная хозяйственная повозка — одна из тех, что тянули за обозом, — но за годы обросла содержимым и функциями. Теперь её называли библиотечной, потому что внутри хранилось то, без чего цирк не мог существовать: книги с заклинаниями, карты городов и дорог, свитки с нотами для выступлений, записи о погоде и климате разных регионов, справочники по травам, бестиарии, старые афиши, контракты, бухгалтерские книги и целый ящик неразобранных бумаг, которые Элли грозилась рассортировать уже третий месяц. Повозка была длинной, приземистой, обитой изнутри войлоком для защиты от сырости. Внутри пахло бумагой, воском, сушёными травами и лёгкой затхлостью, которую не могла вывести никакая магия. Полки вдоль стен были кривоватыми — их приколачивал лично Орион, когда ему было лет четырнадцать, и с тех пор они держались исключительно на честном слове и остатках заклинаний. Книги лежали везде: на полках, на полу, на единственном стуле. На стопке фолиантов, поджав под себя длинные ноги, спал Орион. Четырёхрукое, худое существо в тёмно-синей мантии со звёздами, расшитой серебряной нитью. Капюшон сполз во сне, открыв лицо — мягкое, с овечьими чертами. Длинные уши, не то овечьи, не то козьи, свисали вниз, почти касаясь книжных страниц. Три глаза были закрыты — два справа, один слева. Над левым глазом начинался единственный рог, раздвоенный у окончания, но небольшой, уходящий вверх и немного вбок, не мешающий спать. Длинные каштановые волосы разметались по мантии. Из-под рукавов выглядывали пальцы с длинными, хищными когтями, которые сейчас безвольно лежали на книжной странице. Лёгкая щетина на подбородке и щеках придавала ему вид рассеянного учёного, кем он, отчасти, и был. Длинный хвост с кисточкой на конце свешивался со стопки и безвольно лежал на полу. Дверь повозки скрипнула. — Орион. Тишина. — Орион! Существо дёрнулось. Три глаза распахнулись разом — и засияли мягким серебряным светом, который тут же погас, сменившись обычным матовым блеском. Две правые руки взметнулись вверх, левая пара попыталась одновременно поправить мантию и схватить ближайшую книгу. В результате Орион запутался в собственном хвосте, опрокинул стопку книг и скатился на пол. — Я не спал! — заявил он, хотя его голос, высокий и чуть дребезжащий, выдавал обратное. — Я... я изучал тексты. Очень важные тексты. Грумм, загородивший весь дверной проём, моргнул. Медленно. Как сова. — Ты спал. Храпел. Я слышал с улицы. Орион поднялся, лишь вздохнул, потирая ушибленный локоть, и принялся собирать книги. Его четыре руки двигались одновременно, и в этом была странная, завораживающая грация. — Знаешь, в древних практиках абиссоидов использовалось ритмичное дыхание для входа в транс. Лот мне рассказывал. Очень интересно. У них это называется «дыхание глубины». Я пытаюсь освоить. — Лот — подросток. Он тебе ещё и не такое расскажет. — Тролль посторонился, пропуская Ориона к выходу. — Босс велел разбудить. Завтрак. — Завтрак! — Орион просиял. — Это хорошая мысль. Очень хорошая. Я, знаешь ли, забыл поужинать вчера. И пообедать. И... кажется, позавчера тоже. Он бодро зашагал к выходу, но запнулся о порог, чуть не упал, поправил капюшон, потом мантию, и наконец вывалился наружу, где его ждало серое утро Бренты и молчаливый, как скала, Грумм. Завтрак в «Хрустальной петле» был делом неформальным. Никто не сидел за общим столом чинно и благородно — труппа ела кто где: на ящиках, на ступеньках повозок, на траве. Элли, сидя на складном стуле, чистила яблоко и просматривала вчерашние записи в бухгалтерской книге. Рядом с ней, на расстеленном пледе, сидели Арлекино и Пьеро. Кот, уже полностью проснувшийся и мгновенно вернувшийся к жизни после сна в их общей с сестрой повозке, пытался стащить у Элли кусок хлеба, делая вид, что просто тянется за кувшином. Пьеро сидела чуть поодаль, подобрав под себя длинный пушистый хвост, и молча пила чай из тонкой фарфоровой чашки. Её тёмно-коричневая шерсть была тщательно расчёсана, кисточки на ушах чуть подрагивали от утреннего ветерка. Брат и сестра сидели плечом к плечу. — Арли, — тихо произнесла Пьеро, не поворачивая головы. — Ммм? — Если ты стащишь у неё хлеб, я расскажу боссу, кто в прошлый раз расколотил три бутафорские вазы. Арлекино замер. Его хвост дёрнулся. — Ты не посмеешь. — Посмею. — Ты моя сестра! Родная кровь! — Именно поэтому я знаю, что на тебя действует. Кот фыркнул, но лапу убрал. Элли, не отрываясь от записей, едва заметно улыбнулась. Лот высунулся из своей бочки наполовину — его верхняя часть тела лежала на краю бассейна, мокрая и блестящая, а нижняя всё ещё была в воде. Чешуя переливалась от бирюзового до болотно-зелёного, иллиций на лбу мягко светился в утреннем полумраке. Ему передали миску с какой-то кашицей, и он ел, зачерпывая её нижними, почти человеческими руками, а верхними, с перепонками, лениво плескал воду. Грумм сел прямо на землю, скрестив ноги. Его завтрак состоял из целого котелка каши, куска сыра размером с полголовы ребёнка и трёх варёных яиц, которые он съел вместе со скорлупой. Орион устроился рядом, постелив на траву край мантии. Под мантией у него была белая, слегка пожелтевшая от времени рубашка с рукавами для каждой руки, чёрные брюки и чёрные подтяжки, которые он вечно забывал поправлять. Его завтрак был скромнее — ломоть хлеба, кусочек масла и маленький пучок сушёных трав, которые он жевал по листику. Когти, аккуратно подстриженные на нижних руках и чуть более длинные на верхних, осторожно подцепляли еду. — Вчера было хорошее представление, — сказал он, жуя. — Очень хорошее. Я смотрел из-за кулис, пока не был занят. «Юдоль Шута» — это, конечно, мрачновато, но всегда впечатляет. Особенно финал. Эта фраза про пустых кукол... Очень философская. Очень. — Это не философия, — раздался голос Зорга. Демон стоял у входа в шатёр, скрестив руки на груди. — Это констатация факта. — О! — Орион поперхнулся хлебом и закашлялся. Две его руки забарабанили по груди, третья схватила кружку, четвёртая опрокинула её на мантию. — Ну... факты тоже бывают философскими. Смерть, например. Или звёзды. Или... или количество глаз у разных видов. — У меня два, потому что я не мутант, — прогудел Грумм, даже не подняв головы от сыра. Повисла короткая, неловкая тишина. Грумм не хотел обидеть — он вообще редко думал о том, как звучат его слова. Он просто констатировал факт, как и босс минуту назад. Орион моргнул всеми тремя глазами по очереди. Улыбка на его лице чуть дрогнула, но удержалась. — Ну да, — сказал он, теребя край мантии. — Родители, знаешь ли, не оценили. Оставили в корзине у городских ворот, как бракованный товар. — Он хохотнул, но смех вышел суховатым. Зорг посмотрел на Ориона, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то, чего никто не успел расшифровать. — Ешь. И не разговаривай с набитым ртом. Арлекино, который на протяжении всего разговора непривычно молчал, вдруг поднял голову. — Мы с Пьеро тоже с улицы, — сказал он. В его голосе не было грусти — просто констатация, как у босса. — Мы были совсем мелкими. Молочными котятами. Даже глаз ещё не открыли. Босс нашёл нас в коробке под дождём. Мы бы умерли, если бы не он. Пьеро ничего не добавила. Она просто коснулась хвостом лапы брата — легко, почти невесомо. Арлекино понял и замолчал. Лот прервал молчание громким всплеском — он нырнул и тут же вынырнул, фыркая. — А меня никто не бросал, — заявил он. — Я сам ушёл. Сказал родителям: «Я буду артистом». Они сказали: «Ты позор рода». Я сказал: «Ну и ладно». И уплыл. — Ты уплыл из глубин океана в бродячий цирк? — уточнила Элли, приподняв бровь. — Ну да. А что такого? Элли вздохнула и вернулась к записям. Грумм доел последнее яйцо. Орион наконец справился с травами и теперь пытался оттереть мантию от пролитой воды. Зорг, всё ещё стоя у шатра, смотрел на свою труппу. На то, как они едят, спорят, смеются. На то, как Пьеро молча налила брату ещё чаю. Он смотрел. И молчал. День в Бренте тянулся медленно и лениво. Жители городка, ещё не отошедшие от вчерашнего зрелища, с опаской поглядывали на шатёр, но близко не подходили. Только мальчишки, вездесущие и бесстрашные, крутились у повозок, надеясь увидеть кого-нибудь из артистов. Парочке из них повезло: Арлекино, заметив пару любопытных глаз, вышел наружу и показал простенький фокус — заставил монетку исчезнуть в одной лапе и появиться в другой. Мальчишка завизжал от восторга и убежал, а кот, довольный, вернулся к сестре. Пьеро провела день у фонтана с блокнотом. Она не писала — просто смотрела на пустые дома, на серое небо, на редких прохожих, и иногда её перо касалось бумаги, оставляя короткие, отрывистые строки. Никто не знал, что она там пишет. Даже Арлекино не спрашивал. Лот дважды просил сменить ему воду, потому что первая партия «недостаточно холодная», а вторая — «слишком пресная». К полудню он успокоился и просто лежал на дне, пуская пузыри. Его иллиций мягко светился в полумраке повозки. Орион сидел у библиотечной повозки, разложив на траве несколько книг и какой-то старый свиток. Он что-то бормотал себе под нос, сверял тексты, делал пометки в блокноте. Его четыре руки работали безостановочно: одна держала раскрытый справочник, другая перелистывала страницы, третья записывала, четвёртая поправляла капюшон, который то и дело сползал на глаза. Подтяжки всё так же свисали до колен. Грумм спал. После завтрака он прилёг в тени шатра, и его храп разносился по всей площади, как далёкий гром. А Зорг стоял на краю площади и смотрел в переулок. В тот самый, где прошлой ночью отделилась от стены тень. — Господин Зорг. Он обернулся. Элли стояла в нескольких шагах, держа в руках папку с записями. — Я подсчитала выручку за вчера, — сказала она. — И проверила, что принесли сегодня утром. Несколько человек оставили истории у входа. Две из них любопытные. Я записала. Хотите взглянуть? — Позже. Девушка нахмурилась, но промолчала. Они пошли к шатру, и площадь снова опустела. Только в переулке, там, куда только что смотрел демон, на стене снова дрогнул тёмный силуэт — и тут же замер. Тонкая, почти невидимая улыбка на белой маске стала чуть шире. Но этого никто не видел. Вечером Брента снова потянулась к шатру. Второе представление недели обещало быть не таким грандиозным, как первое — без «Юдоли Шута», без полного состава, — но цирк есть цирк. Огни зажглись. Музыка зазвучала. Арлекино снова полез на канат. Лот снова разбивал воду хвостом. Пьеро снова пела, и зрители снова плакали. Орион скромно стоял у входа в шатёр, помогая Элли с билетами, и изредка показывал детям простенькие фокусы — светящиеся шарики, летающие платки, — чтобы скрасить ожидание. «Хрустальная петля» обосновалась в Бренте на неделю. Впереди было ещё пять дней, полных представлений, чудес, смеха — и теней, которые приходят после полуночи и ждут.