Песнь о кровавой лисе

      Оказавшись на привычной тренировочной поляне, девушка огляделась по сторонам. В такую рань никого рядом не было. У неё точно был час на то, чтобы сбросить напряжение и привести в порядок мысли. Лёгкий утренний ветерок совсем скоро сменится невыносимым зноем, а значит, для наслаждения этим прекрасным ощущением у неё осталось мало времени. Через полтора часа все проснутся и соберутся на завтрак, а значит, она должна успеть помыться, чтобы предстать перед гостями в подобающем виде. Да и к тому же, следуя плану, сегодня, когда соберутся все, будет объявлено о брачной делегации. В том числе и Мито услышит об этом впервые. Вчера, при обсуждении плана, Сейдо решил, что не станет заранее обсуждать это с дочерью. К брачному союзу она была готова, и Сейдо всеми силами старался, чтобы это случилось по любви, и пусть этот визит и был не более чем ширмой, дочери он этого сообщить не мог, как не мог и вынести того, что ему придётся остаться один на один с её взглядом, в котором отражаются его собственная боль и сожаления. Эта мысль тяготила его, как и многих отцов в это жестокое время — выбирать между долгом и счастьем собственных детей.       Размяв мышцы и поправив переплетающиеся кожаные ремни на талии и бёдрах, на которые были прикреплены кунаи, Сакура встала в центр поляны, сжала кулак на одной руке и накрыла его ладонью другой, вытянув их перед собой. Головная боль снова выводила её из равновесия, и сейчас ей требовалось снова вернуть контроль над чакрой. Выходило это с каждым годом всё более скверно, и если в первые пять лет головная боль была лишь редким гостем, то последующие годы она становилась чуть ли не её единственным и постоянным спутником. Забавно, что человеческое тело ко всему привыкает, и, возможно, частично её нелюдимый характер можно было списать на терзающие сознание мигрени. В конце концов, кто останется в своём уме, когда каждые пару дней мозги кипят и кто-то в глубине сознания стучит по ним молотом от любого запаха, звука или даже движения глаз? Ранее ей помогало, когда она выплёскивала силу, активируя Бьякуго, и начинала крушить всё почём зря. Отчасти поэтому она встревала в битвы и стычки — это помогало заглушить боль. Но с годами это перестало приносить видимый и ощутимый эффект. Оттого было вдвойне любопытно, что же такого с ней сделал Тобирама и как ему удалось достигнуть эффекта, неподвластного ей. В голове снова всплыл его образ — холодный, насмешливый, но странно притягательный, как загадка, которую она не могла разгадать.              Сконцентрировавшись на своей чакре, Сакура чувствовала, как она закипает в её жилах. Накопленной чакры было много — больше, чем она могла удерживать в своём теле и больше, чем могла выдержать печать. Выпуская из своей поясницы цепи чакры, которые должны были служить своего рода чакроотводами, девушка сильнее зажмурила глаза, пытаясь настроиться на свои ощущения. Когда она познакомилась с Сейдо, у неё было много вопросов о своём состоянии; единственный ответ, который ей смог дать глава клана Узумаки, — фраза, которая по сей день тревожила её сознание: «Ты слишком мало знаешь о Бьякуго». Тогда, за два года странствий и нескончаемого числа жестокостей на своём пути, Сакура отчаялась и не знала — наяву она или во сне, и когда Сейдо протянул ей руку помощи, она не то чтобы с верой приняла её. Скорее подумала: терять больше нечего — и поведала ему единственному, как она здесь оказалась. Тогда он стал для неё маленьким лучом надежды в этом беспросветном мраке. К сожалению, как потом оказалось, и он сам тоже мало что знал о Бьякуго в её конкретном случае. Найти ответы на два главных вопроса — «Как она здесь оказалась» и «Как ей вернуться обратно» — даже он оказался не в силах. Так как Бьякуго была неразрывно связана с Кацую, она многочисленное количество раз старалась призвать её, но этого не получалось. Все её безуспешные попытки воззвать к своей боевой напарнице всегда заканчивались разбивающей надежду тишиной. Оттого её состояние становилось куда более загадочным. Ничего кроме Божественной регенерации не могло поддерживать её странное бессмертие, но связи с Кацую у неё не было, а значит, Бьякуго просто нескончаемо накапливал чакру. Или нет. Эта неопределённость грызла её изнутри, как червь, подтачивающий последние остатки надежды.       Тело начинало нагреваться ещё сильнее. Казалось, что не солнце в этот день согревало землю, а она сама становилась центром жара. Бурлившая внутри чакра разогревалась настолько, что очертания её тела начали испускать миражи. Высвобождение чакры за пределы тела не помогало, а крушить единственную тренировочную площадку она не хотела, потому что знала — грохотом разбудит всех в главном поместье. А лишние стрессы тем, кто вчера пережил немало, были ни к чему. Уже почти смирившись с тем, что день будет отвратительно жутким и болезненным, девушка вдруг почувствовала, как её окатило ледяной водой с ног до головы — и не в фигуральном смысле, а в самом прямом. Открыв глаза, она увидела, что по её прилипшим к лицу волосам стекают капли воды, белая рубаха с верхом на резинке спустилась ближе к груди от потока, окатившего её сверху, а от тела исходит небольшой пар — так как его температура ярко контрастировала с водой, коснувшейся её кожи. Оглядевшись по сторонам, чтобы найти источник этого дрянного действия, она увидела его. Источник, что любезно решил устроить ей утренний душ, сидел на пне, закинув ногу на лежащее рядом бревно. Тёмно-синие штаны были натянуты в местах сгиба колена, светло-голубая рубашка была почти что расстёгнута, обнажая, надо признать, привлекательное тело с идеальным рельефом мышц пресса. В белых коротких волосах резвился утренний ветерок, а красные, как ночные звёзды, глаза в сочетании с игривой улыбкой отзывались в ней желанием прикончить этого полоумного Хокаге на месте. Для выдающегося стратега он совершил крайне непродуманный жест. — Это что такое? — переходя от шипящего презрения к откровенному крику, Сакура повернулась к нему и угрожающим шагом двинулась в его сторону. В груди вскипела злость — не та, ледяная и выверенная, а горячая, почти обжигающая, которую она так долго подавляла. — Признаюсь, переборщил, — поднимая руки в смирительном жесте, усмехнулся Тобирама. — Я всего лишь хотел помочь. — Как? Думал, что я мыться пришла в центр поля? — Её ноздри раздувались от тяжёлого дыхания, а кулаки сжимались от желания кому-то врезать — по белым зубам в этой насмешливой улыбке. Оказавшись рядом с ним, она сурово нависла над ним, который, по её ощущению, вообще не считал свой поступок чем-то выходящим за рамки. — Ты в курсе, какая ты горячая? — непринуждённо улыбнувшись, он опустил ногу и поднялся. Сакуре пришлось поменять положение головы и так же медленно, как он вставал, поднимать голову, поскольку теперь он смотрел на неё сверху вниз. Сделав полшага к ней, он оказался так близко, что его почти голая грудная клетка практически касалась её мокрой одежды. В те мгновения, когда он наполнял грудь воздухом, она чувствовала, как его прохладная кожа касается её мокрой одежды. Странное чувство, особенно в сочетании с этими двусмысленными словами, сказанными таким же двусмысленным тоном. — Моя температура — не твоего ума дела... — стиснув зубы покрепче, ей вспомнился их вчерашний разговор о концепции угроз и оскорблений. И если мысленно огрызаться она могла сколько угодно, то вот придавать им словесную форму ему в глаза она пока была не готова. В конце концов, сегодня будет объявлен брачный визит, и ей ещё требовалось его доверие, хотя его как будто даже веселил её способ общения с ним. — А вот я видел, как под тобой трава тлела, — махнув в ту сторону, где она стояла, Сакура увидела два обугленных следа от своих ног. Злость сразу уступила место пониманию ситуации. Как бы ей ни хотелось думать, что он просто издевается над ней, скорее всего, это действительно был извращённый метод помощи. — Странное у тебя понимание помощи, — делая глубокий вдох, а затем выдох, Сакура должна была объяснить своему разгорячённому телу и участившемуся сердцебиению, что всё в порядке. — Я подумал, что дистанционное взаимодействие будет куда безопаснее, чем близкое, — Тобирама поднял свою руку и почти коснулся её шеи, пока Сакура всё ещё держала голову опущенной в направлении следов за своей спиной, как одна из цепей резко обвилась вокруг его запястья и помешала ему коснуться её тела. — Вот видишь, оказался прав. — Мог бы просто предложить помощь, если тебе так этого хотелось. — Ручаюсь, у тебя проблемы с принятием помощи, как у меня — с тем, чтобы спрашивать дозволения, — он не сводил с её глаз даже несмотря на то, что руку опутывали алые цепи. В его слегка прикрытых глазах, в которых читалось отсутствие интереса ко всему окружающему, почему-то сейчас, когда он смотрел на неё, словно бегущей строкой виднелось слово «Интересно». Почему она так часто пересекается с ним? Почему он опять здесь, рядом с ней, в такой ранний час, и почему с таким любопытством рассматривает её усталый взгляд? Как бы то ни было, на эти вопросы у неё ещё будет возможность найти ответ, пока ей нужно было сделать так, чтобы он не думал, что она в нём очень нуждается, а всё, о чём она могла думать, глядя на него и прищуривая от боли взгляд, — это чтобы он снова сделал что-то, что сделал вчера в лесу. Но она не могла себе позволить выдать ему в руки ключи к общению с ней, особенно когда не понимала его мотивов. Переведя взгляд на его руку, Сакура развеяла цепь, и, вопреки её убеждению, что он вернёт руку на место, он коснулся кончиками пальцев её шеи, всё ещё глядя ей в глаза, словно пытаясь так что-то отыскать. Она растерялась. Она не могла найти для себя объяснения, почему под его мягким, но очень решительным взглядом ей становится так не по себе, оттого она опустила глаза и теперь рассматривала его почти обнажённую грудь. Странное дело, но этот мужчина выглядел куда более хорошо сложенным, чем все её товарищи. Справедливости ради, ей стоило отметить, что она видела лишь тела своих шестнадцатилетних друзей, а этому мужчине было за двадцать. И надо было признать, что его тело было более мускулистым, чем у того же Какаши-сенсея, который был более жилистым, и она могла поклясться, коснись она пресса Тобирамы, то никогда бы не сказала, что его элемент — вода, а не земля. Крепкая, жёсткая, нерушимая. Растерявшись теперь от собственных мыслей, ей требовалось снова увести куда-то взгляд. В сторону смотреть было бы слишком подозрительно, поэтому она посмотрела на него и обнаружила, что его улыбка теперь была куда шире, словно он только что поймал нашкодившего ребёнка за умилительным занятием. Стремясь скрыть своё смятение, Сакура, как всегда, выбрала единственную отточенную стратегию поведения. — Зачем ты меня трогаешь? — нападение — лучшая из защитных тактик; этот урок она усвоила для себя при бесчисленных смертях. — Ты очаровательна в своём смущении. — Ты бесподобен в уходе от вопросов, — повторяя его ироничный тон, ответила Сакура, чувствуя, как его пальцы двигаются к задней части шеи, а после снова наступает это удивительное по своему ощущению расслабление, которое, как вода на песке стирает следы, так и здесь так же мягко уносит с волной головную боль. Разум снова прояснился, а Сенджу не изменился в лице — всё так же мягко улыбался ей. — Зачем ты это делаешь? — Я кажется уже отвечал на этот вопрос, — немного помедлив, он опустил свою руку и сделал шаг назад. — Ты же пришла тренироваться, так давай устроим бой?       Бесцеремонно снимая с себя рубашку и положив её на бревно, на котором ещё недавно сидел, Тобирама хлопнул ладонями, как бы не оставляя ей выбора. Смотреть на теперь уже полностью обнажённую грудь Сакура не могла, поэтому сконцентрировалась на его глазах. Однако такой прямой и открытый взгляд был для неё ещё более смущающим. Пока мужчина, словно кошка, выискивая лучшее положение для броска, выхаживал вокруг неё, Сакура оценивала, что может случиться, согласись она на спарринг. На войне она видела только, как он сражается издалека, и это было впечатляющее зрелище; сейчас он явно моложе и не такой могущественный, каким станет потом, а провести спарринг с самим Вторым Хокаге — кому ещё удастся это из её времени? Да и понять его боевые приёмы на всякий случай тоже лишним не будет. Выхватив с пояса пару кунаев и кинув ему парочку, оставляя два себе, она вышла с ним на центр поляны. — Ты очень странный, Тобирама Сенджу, — заняв боевую стойку, вскинув кунай на уровень груди. — Не такой странный, как ты, Сакура Узумаки.       Он бросился на неё без предупреждения — быстро, очень быстро, быстрее, чем она ожидала. Не применяя техники, только его собственная ловкость и сила с натиском обрушились на неё. Ей легко удавалось парировать удары по силе, но не по ловкости. Несмотря на свои габариты, он был очень проворен. Первый удар кунаем пришёлся в плечо, но Сакура успела подставить блок, скрестив предплечья. Металл лязгнул о металл, искры брызнули в стороны. Тобирама не остановился — он нанёс второй удар, третий, четвёртый, каждый раз меняя угол, каждый раз заставляя её отступать, парировать, уклоняться. Это не было похоже на разминку. Это было похоже на настоящий бой. В тренировочной схватке траектория всех ударов идёт по касательной, траектория каждого его удара была нацелена конкретно на неё. Он не улыбался, он был холоден и расчётлив, словно стремился попасть в неё. В его глазах не было ни жалости, ни сомнения — только ледяная решимость воина, привыкшего убивать. Атмосфера их боя изменилась; она почувствовала это, когда, развернувшись вокруг себя, чтобы успеть парировать удар спереди, а после того как он переступил с ноги на ногу уже сзади, она успела подставить кунай в нескольких сантиметрах от своей шеи — от того места, где он ещё десять минут назад с непривычной для неё нежностью забирал с отливом её головную боль. Этот контраст — нежность и смертельная угроза — ошеломил её, заставил сердце биться чаще, но не от страха, а от странного возбуждения. — Ты чего добиваешься? — прошипела Сакура, уходя от очередного выпада и отвечая своим — коротким, хлёстким ударом в корпус. Тобирама легко ушёл в сторону, задел её плечо обратным хватом, и по рукаву её мокрой рубашки расползлось тёмное пятно крови. Боли от таких касательных ударов она давно не испытывала, но сам факт того, что он это допустил с такой холодной расчётливостью, её сильно настораживал. — Тренировки, — повторил он, и в его голосе не было ни капли насмешки — только абсолютная серьёзность. — Или ты забыла, как это делается?       Он атаковал снова — на этот раз серией быстрых, почти неуловимых выпадов, заставляя её вращаться, уклоняться, тратить силы. Сакура чувствовала, как её горячая чакра бьётся под кожей, как печать Бьякуго начинает пульсировать — не больно, но настойчиво, напоминая о себе, требуя пустить себя в ход. Она отскочила назад, восстанавливая дистанцию, тяжело дыша. С каждым его ударом она понимала, что он проверяет её не только на прочность, но и на способность скрывать свои возможности — те самые, что могли бы выдать её тайну. Он снова ринулся на неё, обрушивая точные и выверенные удары, создавая полное ощущение непредсказуемости. В любой другой битве она могла бы проигнорировать раны и просто броситься на клинок, но раскрывать себя перед ним было нельзя, а это значит, что впервые за долгое время в бою ей требовалось думать и анализировать противника, который по части «думать во время боя» имел очевидный перевес. В конце концов, она не смогла бы потом объяснить, куда чудесным образом делись раны, даже приводя аргументы, что она превосходная целительница: через час ран уже не было бы, что было бы непостижимо и стало бы слабым аргументом.       Тобирама был превосходным бойцом. Шаг, выпад, новый шаг и новая серия выпадов теснила её к краю поляны, не давая возможности перехватить преимущество. Вдруг её поразила одна странная мысль, пока она старалась предсказать его движения. Он метит в жизненно важные органы: сонную артерию, сердце, попытка перекрёстного удара в лёгкие. Он не изучает её через бой и не развлекается — он хочет её убить. Осознание этого пронзило её холодом, но вместо страха она почувствовала знакомый всплеск азарта — тот самый, который всегда сопровождал её в смертельных схватках, когда искала смерть. Ей требовалось быстро завершить этот бой, чтобы не спровоцировать неприятные инциденты. Позволяя ему наступать и ища удобную возможность, пока он в своей череде атак сделает один шаг назад, чтобы поменять позицию, Сакура сконцентрировалась на нём так, словно только он существовал на свете. Дожидаться смены позиции пришлось ещё десять или двадцать минут, и всё это время мужчина не сбавлял обороты, распаляя её утихавшее нутро. Как бы она ни стремилась поскорее закончить это, ей очевидно нравилось биться с ним. Нравилось следить за его руками и ногами, за его взглядом; каждая новая минута, проведённая на обрыве у пропасти того, что её тайны выйдут наружу, делала её спокойнее. Выждав удобный момент, когда он отвёл левую ногу назад, а правую занёс для удара, она быстрым взмахом куная полоснула его открытым размашистым ударом по руке, оставляя достаточно глубокую царапину, и выигрывая себе драгоценное мгновение его замешательства. В этот самый момент она сконцентрировала чакру в левой руке, выбросила кунай и нанесла сокрушительный удар в то место, где он стоял, — скорее всего, разбудив всех тех, кто ещё в главном поместье спал, ведь ударная волна была достаточно сильной, а также всколыхнула всю пыль. Она не попала в него, но именно этого она и добивалась — создав пыльную завесу, не теряя ни секунды, пока Тобираму настигает вторая волна замешательства, она быстро сбила его с ног подсечкой и, придавив его к земле своими бёдрами, приставила кунай к горлу. — Это не тренировка, — выдохнула она, сжимая кунай так, что побелели костяшки. — Ты пытаешься меня убить.       Она почувствовала, как мужчина, лежащий под ней, полностью расслабился, и из его взгляда пропала та холодная решительность, уступая место снова лёгкости и ноткам иронии в его голосе. На самом деле, если приглядеться, его лицо не выражало абсолютно ничего, только красные глаза горели в предрассветных лучах. — Глупец берётся за оружие без намерения убить, — произнёс он ровно, почти иронично, и каждое слово падало как камень в воду, расходясь кругами. — Ты сама взялась за кунай. И ты пришла не разминаться. Ты пришла драться.       Он потянулся вперёд, надавливая своей шеей на лезвие куная, и Сакура инстинктивно опустила свою голову ближе к нему — не от страха, а от внезапного осознания его правоты. Она действительно взяла боевой кунай. Она действительно хотела не разминки — она хотела выпустить пар, хотела почувствовать, как её кулак встречается с чем-то твёрдым, как чакра разрывает воздух, как боль — чужая или своя — заглушает ту самую, внутреннюю, что грызла её изнутри, и как события последних дней вымещаются сокрушительными ударами. В этом мгновении, когда их лица разделяли считанные сантиметры, она увидела в его глазах не вызов, а странное понимание — будто он знал о её внутренней борьбе больше, чем она сама. — Ты… — начала она, но он не дал ей закончить. — Я тебе не враг, что бы ты там себе ни напридумывала, малышка, — перебил Тобирама, ещё больше сокращая расстояние до её лица, пока под кунаем не потекла тонкая струйка крови. Его ровное прохладное дыхание касалось её разгорячённых битвой и осознанием его слов щёк. — Но если ты хочешь убивать — убивай. Если хочешь драться — дерись. Делай то, что хочешь; возможно, когда разрешишь себе жить так, как того желаешь, голова будет болеть меньше.       Этот нахальный мужчина подмигнул ей, заканчивая свою вопиющую реплику, а после положил свои руки на её бёдра, мгновенно приводя её в сознание того, в какой именно позе она находится и на ком, и как она сидит. Легко подняв её с себя, не отпуская рук, он поднялся сам, поднял её на ноги. — Слишком мудрый совет от того, кто только что пытался меня убить, — чтобы отвлечься от его рук на её бёдрах, она принялась отряхивать свою белую мокрую рубаху от земли, что, естественно, было абсолютно тщетно, и что, конечно же, не укрылось от взгляда мужчины. — Не обольщайся, малышка. Если бы я хотел, то уже бы убил, — он окинул взглядом её раненную руку, раздвигая ткань, чтобы оценить порез; к счастью, он был не настолько глубокий, как его собственный. — С радостью посмотрю, как у тебя этого не получится. — Это вызов? — он посмотрел на неё с тем же чувством, что и озвучил, однако в его голосе играло что-то еле уловимое — тот самый интерес, с которым он смотрел только на неё, пока весь остальный мир вызывал у него скуку. — Дружеское предупреждение. Кстати, вот ещё одно, — она с силой ударила его в плечо, заставляя слегка потерять равновесие и отступить на шаг назад, — я предупреждала тебя про недопустимые формы обращения ко мне. — Пожалуй, мне стоит тоже обзавестись каким-нибудь предупреждением для тебя, чтобы у нас был равный счёт. Забавно, но сейчас ей было легко в этой странно лёгкой перепалке между ними. Казалось, что при общении с ним нет никаких преград, барьеров или чего-то, что могло бы заставить её испытать тягостность. Напротив, разговор с ним давался просто. То ли потому, что ей было что-то нужно от него, то ли оттого, что он питал к ней заинтересованность неопознанной формы. А может быть, дело было в его игривой и ехидной улыбке, которая подначивала её сорваться с цепи. Эту загадку она пока не могла разгадать, а посему решила: пусть и такая раздражающая форма общения, но она не заставляет её закрыться от всего мира. Возможно, именно в этой лёгкости и кроется разгадка — он не требует от неё быть той, кем она не является. — Это не игра, — глянув на него усмиряющим взглядом, ответила Сакура в попытке вернуть себе всё то же хрупкое равнодушие. — Всё верно, это исследование, — почему-то он не отступал, а наоборот, как ей показалось, стал ещё ближе, чем был в начале этого разговора. Воистину, его поведение было сущей лотереей, в которой никогда не знаешь, что тебе выпадет. Мужчина, который нежен и до странного заботлив и участлив, или мужчина, который абсолютно бесстрастно смотрит на других, словно оказался в обществе совершенно неподходящих собеседников, или мужчина, который расчётливо целится тебе в главные артерии. Глядя на него, она пыталась понять, какой именно мужчина сейчас перед ней, а главное — ей было интересно, какой из них настоящий. Но эти вопросы снова вели её к загадке, а данных для её разгадывания у неё катастрофически не хватало. От усталости в своих мыслительных попытках Сакура опустила глаза, наткнувшись взглядом на руку, которую она рассекла ему в бою. При беглом осмотре было видно, что рана была не глубокая, однако объясняться с Сейдо, откуда рана у одного из сыновей главной ветви Сенджу, она не хотела. — Давай подлечу, — она машинально подняла его руку на уровень груди и развернула порезом вверх. Его рука была потрясающе холодной. Настолько прекрасным было это чувство, что, будь её воля, она бы ни за что не выпустила её из своих рук и прижала бы к себе, чтобы она всегда остужала её горячее тело. Сама не заметив как, она принялась слегка водить своими пальцами вдоль его запястья, поднимаясь к предплечью, будто урывая всю имеющуюся у неё возможность впитать в себя этот холод. Этот момент был настолько интимным, что она почти забыла, где находится и кто перед ней. — Ты умеешь врачевать? — его голос вывел её из транса этого сомнительного удовольствия, а на лице отразилось изумление. Ей бы очень хотелось, чтобы это изумление было не связано с тем, как она бесцеремонно изучала его руку, а именно с вопросом, который он задал. — Надо же, а я думала, ты всё обо мне знаешь, — стараясь не выказывать своего смущения, съязвила девушка. — Некоторые вещи приятно открывать в моменте, — он улыбнулся ей снова мягкой и до скрежета внутри заботливой улыбкой, и только когда он накрыл своей свободной рукой её всё ещё гуляющую по нему руку, она поняла, что так и не подчинила себе этот жадный порыв. — Это не стоит внимания. Встретимся за завтраком, малышка. Тобирама отошёл от неё, оставляя её с щемящим в груди чувством пустоты, словно у неё забрали единственное в этом мире, что дарило ей спокойствие. Единственное, чего она действительно сама хотела, едва ли не так же, как самой смерти. Следуя за ним взглядом, она проследила, как он взял свою голубую рубашку и покинул поле, словно его никогда здесь и не было. Ушёл в направлении восходящего солнца, забирая с собой лёгкий рассветный ветер. Он не стал пользоваться техникой телепортации, а просто медленно шёл, позволяя ей проводить его ещё пару минут, мучаясь вопросом: какой же он на самом деле и что ему от неё нужно? Это начинало тяготить её, и самое раздражающее было то, что она сама с собой это делала. Вот почему она выбирала скуку и отрешённость, вот почему она выбирала загробный покой все эти годы. Когда тебя никто не интересует и ты никого не интересуешь — всё кажется проще. Одна цель — никаких помех. Как всего один вечер разрушил десятилетия её хоть и бессмысленных, но хотя бы спокойных скитаний. К этому она была не готова. Пусть играет с ней в свои игры; если он тот, кто поможет ей умереть, то этого ей будет вполне достаточно. И тем не менее, когда его образ уже скрылся за густыми деревьями, а она всё ещё произносила в своей голове: «Как же ты меня раздражаешь» — и она была готова поклясться, что он чувствует, как она осыпает его проклятиями, и ухмыляется этому.

***

      Завтрак проходил в главной зале поместья с высокими сводами многоуровневых потолков. Судя по форме крыши и стен, прилегающих к ней, можно было подумать, что они в самом центре храма, однако для богатого клана Узумаки подобные роскошные убранства были едва ли не обыденностью. Многоуровневые подпорки для крыш были резными, с великолепными узорами из цепей, а так же внутренние карнизы украшали птицы, которые символизировали свободолюбие каждого, в ком течёт кровь Узумаки. Длинный стол ломился от излишеств, и Сакура подумала, что кухарки, судя по всему, встали ещё раньше, чем она думала, поскольку для приготовления таких изысков потребовалось бы куда больше времени. Стол был наполнен всевозможными ферментированными закусками, в центре стола стоял невысокий, но широкий котел с супом, а также изрядное количество выпечки наделяло эту комнату ароматом, разогревающим аппетит. Место Сакуры было по правую руку от Сейдо, который занимал главу стола. По левую руку от него сидел Кацу, который, очевидно, вчера подвергся допросу со стороны отца, поскольку его лицо было куда более хмурым, чем вчера, когда он предлагал ей согласиться на условия Уту. По правую руку сначала сидела Мито, как старшая дочь. Судя по ней, спала она крепко; на завтрак она выбрала традиционного цвета хаори — жёлтое, украшенное замысловатыми узорами завихрений. По традиции далее было место Сакуры, которая с всё ещё влажными волосами (их пришлось снова вымыть, чтобы отчистить от крупиц земли и грязи после непреднамеренной стычки с Тобирамой). И если все остальные гости были одеты в красивые цвета — Хаширама сидел в бордовом хаори, Тобирама, который, как по злому року, сидел прямо напротив неё после своего брата, был одет в нежно-голубые одежды, под которыми виднелся бинт на раненной руке, Акия со своим отцом были одеты в оранжевые цвета, — то Сакура, как выделяющаяся клякса на прекрасном полотне, сидела в своих любимых чёрных кожаных штанах и очередной копии своей белой рубахи. Волосы были распущены, а потому прикрывали оголённые плечи, не позволяя быть более чем обычно непристойной для традиционного внешнего вида. Служители, что расставляли еду, заботливо (ну, или от страха) поставили рядом с Сакурой её любимые мугинава, которые она не упускала случая пожевать. С минуты на минуту должен был начаться самый важный разговор, и при любом другом раскладе Сакура была бы взволнована тем, как Сейдо озвучит это. Однако сейчас она была абсолютно спокойна. За столом обсуждались какие-то повседневные и бытовые вещи — такие как поставки тканей или редких трав, необходимых для врачевательных целей. Обсуждались границы территорий и потенциал других деревень. Словно страшного и кровавого события накануне вовсе и не было. Хаширама активно шутил, чем вызывал смех у Сейдо и отца Акии — Майюри. Иногда и Мито вступала в беседу, явно вызывая интерес и некоторую долю смущения у Хаширамы, но, видя его краснеющую реакцию, Мито быстро переводила разговор в другое русло.       Так прошло полчаса с начала трапезы, а Сейдо по-прежнему молчал. По плану он должен был вчера направить главе клана Сенджу, Бацуме, письмо о принятии давнего предложения о браке, и они оба были уверены, что он моментально ответит на него. Но отчего-то Сейдо не торопился начинать этот разговор. Сакура посмотрела на Мито. Эта мило улыбающаяся девушка, готовая отдать всю себя за клан и свою семью, даже не подозревает, что шла не на завтрак сегодня, а на заклание своего будущего. И пусть оно и должно быть таким, Сакура доподлинно не знала от Цунаде, была ли Мито счастлива в этом браке. Часто ли её лицо озаряла улыбка? Трогала ли её сердце любовь? Но будущее священно, и как бы ни сложились отношения между Хаширамой и Мито, оно должно произойти, чтобы те, кого она знала и любила, появились на свет и прожили свою прекрасную жизнь. Если опять же это всё не игра её больного воображения и ублюдка Мадары. Эта мысль снова кольнула её холодом — а что, если всё это лишь иллюзия, созданная для её вечных мучений? Переведя взгляд на Тобираму, Сакура обнаружила, что этот наглый мужчина даже не смотрит на неё, как и не удостоил её взглядом за весь завтрак. Ей было чертовски любопытно, что же с этим мужчиной не так. Что не так с тем, кого почитали как выдающегося ума Хокаге? Может, все старые записи лгали, ну, либо просто не освещали этого очевидно безумного нрава. Грудь Сакуры пронзило острое ощущение злости в ответ на не высказанную им дерзость, хотя она знала, что это поведение и есть высшая степень дерзости. От нахлынувшего раздражения Сакура крепко сжала кулак всего на мгновение и пришла в себя, когда Хаширама громко расхохотался, упоминая её имя. — Госпожа Сакура, нежели артишоки пришлись вам настолько не по вкусу? — приходя в себя, Сакура увидела, что железные палочки, которыми она почти поднесла ко рту те самые артишоки, были согнуты от приложенной ей силы. — Вполне съедобны, господин Сенджу, — стиснув зубы так, что губы стали поджаты, Сакура даже не попыталась скрыть нарастающего раздражения. — А баллады не врали, сила у вас и правда большая, — продолжая попытки втянуть отстранённую Сакуру в диалог, продолжил Хаширама, заводя руку за голову и улыбчиво почесывая затылок. — Это которая баллада? «В лисьей маске, без брони и лат, силой схватит смерть за горло смело»? — включился в разговор Майюри, который очень любил искусство и, конечно же, знал все баллады, сложенные писакой о дочери его товарища. Едва слышно, даже для сидевшего рядом Хаширамы, Кацу практически одними губами прошептал: «Ох, это вы зря», так как он, как никто другой, знал, насколько Сакура терпеть не может сложенные по её постыдным проигрышам смерти стихи. Конечно, факта её неуязвимости он не знал, зато один раз сам, читая только что привезённые новые стихи от каких-то торговцев, чуть не поплатился своей шеей, когда Сакура обвила её своими цепями, пригрозив никогда больше не читать перед ней эту ересь и уж тем более не обнимать её при этом. — Нет-нет, — ответил Хаширама. — Это которая... — он прочистил горло, чтобы придать своему голосу выразительности, с которой собирался прочитать стихи очередной жуткой баллады: «Ни шлема, ни щита ей — Нагая сталь в руке. Сразила сто шиноби На пламенном костре. Сто раз ходила в сечи И в ста смертях была, Но, сильная и смелая, Живою всё прошла. А войны вторят вслед ей...» — Довольно, — натягивая на своё безрадостное лицо улыбку, граничащую с угрозой, Сакура сильнее сжала кулак, но поспешила его опустить в тот момент, когда несносный блондин Сенджу заметил это и усмехнулся, прикрывая свой растянутый довольный рот за кружкой чая. Понимая, что не время для своих яростных выпадов, особенно видя встревоженный взгляд Сейдо и чувствуя на своей ноге заботливую руку Мито, Сакура постаралась смягчить ситуацию: — Вы прекрасно читаете баллады, господин Хаширама. Однако я бы предпочла, чтобы за трапезой мы вели более лёгкие беседы, чем воспоминания о кровавых битвах, увековеченных в посредственных стихах. — Вы прямо как мой брат, — хлопнув того по плечу, сказал старший Сенджу, словно не смакуя обстановки. — Такой же прагматичный, не терпящий неуместных бесед. Хотя стихи, казалось бы, подходят к любому разговору. — Не то чтобы госпожа Узумаки считала стихи неуместными, — включился Акия, явно желающий поскорее сменить тему. Пусть он сам часто подшучивал над ней о её нелюбви к этим историям, но прекрасно видел, как меняется её взгляд, когда она слышит о них или, куда хуже, их — просто не все желают говорить или слушать о себе. — И то верно. Госпожа Сакура росла очень сдержанной в общении, — вторя своему сыну, сказал Майюри, словно он хоть немного знал Сакуру. Каждое его появление в клане всегда сопровождалось исключительно переговорами с Сейдо. Саму её он видел разве что раз десять за всё время и действительно каждый раз удостаивался лишь холодного приветствия, посылая своего сына играть в стан детей Узумаки. Сам Майюри лишь единожды до сегодняшнего дня видел её без маски, а потому и оценить, насколько она «росла» сдержанной или же просто безразличной, он точно не мог по её выражению лица. Тем не менее на этой фразе Сейдо усмехнулся, понимая всю иронию, отразившуюся на лице Сакуры. — Ха, да у вас с Тоби много общего, — продолжая лучезарно улыбаться и хлопать своего брата, которому явно подобное было в тягость так же, как и ей самой. — Сдержанный, рассудительный, спокойный... — Раздражающий, — поднимая голову и иронизируя, не в силах сдержать себя в руках, сказала Сакура, вызывая недоумение у собравшихся, кроме того, с кем её сравнивали. Он же, в свою очередь, продолжал кривить лицо в усмешке, которая для других могла бы показаться реакцией на высказанное оскорбление, но она точно знала, что он действительно наслаждается тем, что она позволяла себе в его адрес. Видя изумлённое выражение лиц, девушка поспешила вновь поправить ситуацию: — Ну, если мы действительно с ним так похожи, то это качество тоже должно быть в списке перечисленного. Общая черта, так сказать. — Кстати об общем, — прерывая этот сомнительный для завтрака разговор, Сейдо отложил палочки. Уперевшись локтями в стол, что по правилам этикета было знаком внимания, он соединил пальцы, и его спокойный и твёрдый голос тут же приковал внимание к нему. Сакура знала — время пришло. Инстинктивно она повернула взгляд на Мито, ещё ничего не подозревающую о том, что в её жизни наступает новый путь, с которого нет дороги обратно. — Сегодня утром мы с господином Бацумой обменялись письмами и пришли к согласию по поводу важного шага в сотрудничестве наших двух кланов. Поэтому в присутствии клана Джигоку, как наших верных друзей, я решил озвучить соглашение. — Сакура мельком оглядела всех собравшихся. Все очень внимательно слушали главу Узумаки, и у каждого на лице играла своя эмоция: от любопытства и интереса со стороны представителей Джигоку и Мито до напряжённости и сосредоточенности у Сенджу и Кацу. — О каком же соглашении идёт речь? — Хаширама вдруг стал совершенно серьёзен. Не осталось и следа от только что искрящейся лёгкости. Всё же, когда дело касалось интересов клана, он становился тем, кем она его знала — величайшим шиноби. — Клан Сенджу давно проявляет интерес к тому, чтобы установить с кланом Узумаки союз, и мы пришли к соглашению, что наш клан готов вступить в него. — Что же стало предметом торга, господин Узумаки? — голос Тобирамы был холоден и расчётлив, словно он пытался просчитать здесь и сейчас, чем чревато или выгодно для его клана будет это сотрудничество в зависимости от ключевого условия. И пока он изучал Сейдо, Сакура изучала его. — Вы не славитесь тем, чтобы торговать печатями, а ресурсов у нас самих хватает. — Именно, — одобрительно кивнул Сейдо. — Поэтому ваш отец последний год посылал брачные предложения, на которые я согласился сегодня утром.       Атмосфера резко изменилась. За столом, где ещё пару минут назад витал смех, теперь царил оглушающий гул тишины и удивления. Сакура заметила, как руки Мито, которые лежали на её ногах, скрытыми ото всех, сжались в кулак от осознания того, что она продана. Сакура была уверена, что Мито не считала, что продадут кого-то другого. Да, эта гордая и смелая девушка сама говорила, что была готова к политическому браку, но быть готовой и столкнуться с неизбежным лицом к лицу — совершенно иное. Незаметно для остальных, она, поддавшись порыву, накрыла её руку своей, несильно сжимая, посылая ей сигналы поддержки. Мито не могла повернуться к ней, иначе это бы означало несогласие со своей судьбой, поэтому она так же незаметно накрыла её ладонь своей, всё так же сжимая её, как бы говоря: «Спасибо, что ты рядом». Майюри, будучи мужчиной в годах с лицом, испещрённым морщинами, нисколько не удивился такому повороту событий, поскольку он не желал породнить свой клан с Узумаки; тех отношений, которые у них сложились, ему было вполне достаточно, так как он не был человеком амбициозным. А вот Кацу готов был взорваться прямо здесь и сейчас. Оно и понятно: Сакуру его отец отдать не захотел, а Мито, его кровную сестру, он так легко отдал. Боль в краснеющем лице брата Сакура видела так отчётливо и словно слышала, как хрустят суставы его крепко сжатой челюсти. Но она не могла сказать мальчишке, чтобы он не печалился. Как наследник, он не посмел бы возразить отцу при всех, но уже понимала, какой будет стоять крик, когда они все разойдутся. Акия, находившийся по левую руку от Сакуры, просто поник, понимая, что всё уже не будет как прежде. — И кто же отправится с брачным визитом в наш дом? — не унимался Тобирама, хотя именно его брат по праву старшинства должен был вести данные беседы и задавать эти уточняющие вопросы. Сейчас Тобирама вёл себя как хозяин положения. Слегка отодвинувшись от стола и развернувшись в сторону Сейдо, он сложил руки на груди и будто бы не спрашивал, а требовал ответа. — У меня две дочери, у Бацумы — два сына, — он кивнул на каждого из них, — поэтому, дабы укрепить связь между нашими кланами и гарантировать, что хотя бы одна пара состоится, поедут обе. У вас будет три месяца, чтобы самим сделать выбор. Если по истечении отведённого времени вы не сможете сделать выбор, то его сделаем мы. Кацу, только что готовый крушить всё на своём пути, поднеси к нему хоть кто-то спичку, чтобы он вспыхнул, сейчас с удивлением открыл рот и глядел то на отца, то на Сакуру. Мито не подала виду, что она была удивлена, хотя посылаемые сигналы становились всё отрывистее. Тобирама посмел снова взглянуть на неё с хищной ухмылкой, будто его сильно забавляло то, что он только что услышал, в отличие от своего брата, который со всей серьёзностью принял эту новость. А вот Акия решил не просто ухмыльнуться, а разразиться хохотом, который быстро прикрыл рукой, дабы его заглушить. — Что тебя так рассмешило? — поинтересовался Сейдо, явно не ожидая такой реакции. Однако Акия ещё какое-то время пытался собраться, чтобы подчинить своё дыхание и сказать хоть слово. Для Сакуры было вполне очевидно, что смех, которым искрился парень, был скорее тревожным и мрачным оттого, что девушка, которой он ещё утром почти открылся в чувствах, сейчас сватается к другому. Но зная характер той самой девушки, в пору прийти в ужас и посочувствовать потенциальным женихам, нежели радоваться. Оттого единственная эмоция, на которую было способно его сердце, — это смех. — Я просто представил Сакуру в свадебных нарядах, — ответил Акия, спустя добрых пару минут постоянного прокашливания и поднятия руки в извинительном жесте. — Не подумайте, господин Сейдо, вы приняли мудрое решение.       Несмотря на серьёзность его слов, Акия стрелял в Сакуру взглядом с огромной долей иронии, как бы говоря: «Я страстно желаю видеть, как именно ты будешь подталкивать к браку Мито, поскольку сама быстрее спалишь весь клан Сенджу дотла». Поймав этот шутливый тон и слёзы от смеха, Сейдо прикрыл глаза в замешательстве, пробормотав что-то самому себе. Только двое знали, что ситуация действительно сюрреалистичная, и только Акия смог определить, насколько это могло предвещать не крепкий союз с другим кланом, а катастрофу. Сакура только сейчас смогла понять, насколько ей придётся собраться, чтобы не подвести друга, который её попросил об одолжении. Насколько ситуация требует от неё выдержки и способности перестать быть нынешней собой и попытаться быть прошлой собой. И несмотря на то, как хорошо они продумали план с точки зрения перемещения кланов и разного рода событий, и о том, как именно ей нужно поддерживать Мито, о своей роли — не в секретной, а в романтической амплуа — они не подумали. Что странно. Один из умнейших людей этого времени, каким был Сейдо, даже не завёл об этом разговор, словно верил ей больше, чем она знала о себе. Но деваться уже было некуда, а значит, ей предстоит выдержать эту роль, и, судя по всему, это позволит ей добиться и своих целей. — Это большая честь для нашего клана, господин Узумаки. Мы примем ваших дочерей как членов клана Сенджу. Наш дом — их дом. Наши дела — их дела. Наше благополучие — их благополучие, — прерывая поток её мыслей, Хаширама встал из-за стола, соединил ладони перед собой и низко поклонился Узумаки, принимая от имени своего рода данное предложение. И если с виду он держался достойно первого сына, то приглядевшись чуть лучше, можно было увидеть лёгкий румянец на его лице. — Вверяю их вам, — ответил поклоном Сейдо. — Отправляетесь сегодня вечером.

***

      Весь оставшийся день прошёл так стремительно, как ни один день в жизни Сакуры. Все последние годы жизнь тянулась, утопая в зыбучих песках, так тягостно медленно, что казалось — это один сплошной сон. Но сегодня каждый, кого она встречала, как пчёлка, трудился над отправкой любимой госпожи и госпожи, внушающей страх, в новое путешествие из родного дома. Мито действительно пришлось собирать чуть ли не всем домом. Многочисленные коробки с её прекрасными платьями отправлялись так часто, что дым от печатей в какой-то момент повалил из её комнаты словно из дымохода и начал проникать в комнату самой Сакуры. Распахнув створки, ведущие в сад, девушка снова села на край выстеланной древесины, свесила ноги совсем не так элегантно, как это делала Мито, которая, конечно же, не позволит себе сесть так развалисто. Она думала о том, что в её жизни начинается какой-то новый виток. Что-то, что не подвластно описанным хроникам, а значит, и ей самой. Нечто, что может стать либо спасением для неё самой, либо полным ужасом для её будущего, а значит, она должна быть очень осторожна и осмотрительна. Она знала, судьба точно снова сведёт ее с Учиха, и она ни при каких обстоятельствах не должна больше выходить из себя. На этом пути всё должно быть строго под контролем: её действия, действия каждого Сенджу и всех тех, кого они с Сейдо занесли в список подозреваемых. Тишина сада, нарушаемая лишь шорохом листьев, казалась ей обманчивой — как и вся эта идиллия, за которой прятались смерть и предательство.       Мысли тяготили её, и ничто не могло помочь ей отвлечься: ни шелест листвы, ни карканье птиц, резвившихся в кронах деревьев, ни пустое созерцание в никуда. От тягостных мыслей Сакура решила отвлечься тем, чтобы собрать свои немногочисленные вещи. Её гардероб был настолько однообразным, что любой, кто взглянул бы на него, посчитал бы, что она прислуживает этой семье, а не является её частью. Мито много раз пыталась переманить её на сторону красоты, аргументируя это тем, что дочь клана Узумаки своим видом должна демонстрировать богатство и силу рода, однако Сакура всегда говорила, что красоты ей не надо, а силу в ней и так видят, с чем спорить было, конечно же, бессмысленно. Сложив все свои белые рубашки, чёрные штаны и пояса, она управилась всего за двадцать минут. В маленькую коробку, не под стать будущей невесте, поместилась вся её жизнь за девятнадцать лет. Включая карандаши, точильный маленький камень для грифелей и скомканный ластик из хлебного мякиша, который по прибытии, очевидно, придётся заменить через пару дней. Сам же блокнот был слишком ценен и потому был упакован в небольшую кожаную сумку, которую она возьмёт с собой, как и свиток с печатью призыва для обмена информацией с Сейдо. Сакура сложила самые важные вещи в сумку, пока рука не замерла над лисьей маской. Показывать своё лицо даже в процессии сватовства она не желала так часто. К тому же ей стоит привыкнуть к новому выражению лица, которое стоит потренировать. Холодный и безжизненный взгляд, который пугал всех обитателей клана Узумаки, явно не подходит под контекст. Закрыв сумку, девушка подошла к зеркалу. Волосы были собраны в низкий пучок, а спереди лицо обрамляли выпавшие пряди. В пучке была та самая заколка, что подарила Мито в вечер проведения фестиваля, а в отражении она видел только уставшую и израненную душу. Когда-то она была неплохой куноичи. Могла улыбаться широко, а когда надо — заплакать, при необходимости раскраснеться или засмущаться. Но как бы она ни старалась создать какое-то чувство или эмоцию, всё получалось откровенно фальшиво, а рот всё противился тому, чтобы растянуться в улыбке. Но даже если бы она и улыбнулась, если бы смогла, то глаза никого бы обмануть не смогли. Такой взгляд есть только у одной категории людей — у тех, кто уже отдал свою душу: застывший, померкший, расслабленный взгляд, настолько уставший, что его можно сравнить с вечным покоем. — Интересно, и как ты собираешься это провернуть? — утрачивая веру в попытки быть собой прежней, Сакура с удивлением обнаружила, что всё это время её плечи были напряжены и выглядело её тело как натянутая струна. — Ну, мы обе знаем, что участь свадьбы ждёт явно не тебя.       Сакура обернулась, не ожидая услышать чей-то голос. В дверях стояла Мито. Она была прекрасным воплощением благородства. Её волосы были аккуратно собраны в такой же пучок, как и у неё, только заметно больше. В нём так же красовалась заколка с фестиваля, а голову её венчала красивая золотая диадема, заострённая к своей вершине. Мито была одета в ослепительно белоснежное кимоно, словно отправлялась не в гости, а уже на саму свадьбу. Застав Сакуру врасплох, девушка подошла к ней ближе, сохраняя сосредоточенное выражение лица. — То есть всем настолько очевидно, что я не гожусь в невесты? — Сакуре ещё не довелось пообщаться с сестрой. Вообще-то после завтрака, который завершился вскоре после объявления, она не виделась ни с кем, заперевшись в своей комнате. А потому у неё не было возможности справиться о том, как себя чувствует Мито. Отец забрал её сразу после завтрака, судя по всему, чтобы объяснить дочери своё решение. Но на лице этой величественной женщины не отражалась ни досада, ни злость. Сакуре стало интересно: это потому что она дочь своего дома, которая ставит интересы клана выше собственных, или потому что она дочь своего отца, которая уважает его решения? — Отнюдь, я была бы этому крайне рада, в отличие от Кацу, который считает, что это худшее решение отца, подвергающее всех нас опасности, — позволив себе лёгкую улыбку, Мито отвела взгляд. — Но мы обе понимаем, что из нас двоих у меня лучше выходит улыбаться мужчинам, вызывая в них трепет, а не паническую атаку. — Ты в порядке? — сказанное Мито действительно позабавило Сакуру. В другое время её бы это раздражало, но сейчас Мито нужна была поддержка, так как она шла на этот шаг, не зная всей правды. А посему, скорее всего, считала, что на её плечи возложено будущее спокойствие клана, а под таким давлением не многие могут держаться долго. — Я же уже говорила: я давно смирилась, что меня ждёт политический брак, — она пожала плечами, словно говорила о чём-то обыденном. — Надо отдать должное отцу, что это не клан Уту; представить не могу, как утомительно каждое утро рисовать череп на лице, а по вечерам смывать эту краску. Морока-то какая. — Да, да, и череп тебе был бы не к лицу, — выдержав её серьёзный взгляд, Сакура не сдержалась и усмехнулась как раз в тот момент, когда Мито озарила эту комнату своим смехом. Это была потрясающая девушка, которая даже в самом трудном для неё времени всегда находила что-то хорошее и светлое. Мито ближе подошла к Сакуре, быстро уняв своё дыхание и взяв себя в руки. — Но ты не ответила на мой вопрос. Ты поговорила с отцом? — Да, — на этот раз девушка отвела взгляд куда-то в сторону сада. — Он пытался мне объяснить, что за мной всегда остаётся выбор, и если я вдруг решу, что это не для меня, он займёт мою сторону, даже если все иные будут против. И что я вольна сама решать, какого будущего я хочу, но для этого мне надо увидеть варианты этого будущего. Но опять же, чуть ли не трясся, заверяя меня в том, что моя воля — мой выбор. — Так и будет, ты же знаешь, он всё сделает для своих детей. — Забавно то, что он говорил только со мной и, предлагая это, говорил только обо мне, — поджав нижнюю губу, Мито снова вернула взгляд на сестру, и на этот раз её выражение сменилось на сосредоточенное, словно она что-то изучала в безжизненных глазах своей розоволосой сестры. Её голос звучал точно подозрительно, словно она тотчас же разгадала их план и теперь пытается дождаться признания. Но это было невозможно. Сейдо ни при каких обстоятельствах не стал бы нарушать их договорённость. — Словно я одна туда отправляюсь. Странно, правда? — Не забывай, кровная дочь у него одна. — Ты тоже его дочь и наша сестра, Сакура. Ты часть нашего рода. — Мы обе знаем, что кровь важнее рода. — В тебе тоже течёт наша кровь, — Сакура хотела было поморщиться, когда в голове мелькнули воспоминания о холодном камне, низком своде, алом свете и ужасной агонии на протяжении трёх самых мучительных часов в её жизни. — Почему ты всегда словно забываешь это? Словно эта твоя семья — какой-то пустяк.       Странное нынче настало для Сакуры время. Годы томительной скуки сменились сначала разрушенным спокойствием, волной ярости и гнева, затем чередой странных столкновений с Тобирамой, а теперь уже в который раз её возвращают в мысль о том, что одиночество, которое выбрало её как свою спутницу, — лишь иллюзия, и люди, которые её окружают, не просто статисты из пьесы, показывающей прошлое, а люди, которые говорят ей, что они её семья. Давно забытое и лишённое смысла слово стало всплывать всё чаще в непостижимых для неё контекстах. — Я не забываю, Мито, — стараясь понять, как лучше ответить, а точнее вообще понять, как ответить, Сакура заговорила осторожно и нарочито медленно. — Просто знаю, что твоё счастье для него важнее всего. Мне нет дела до свадьбы или любви, он это прекрасно знает. И отправляюсь я с тобой больше как поддержка, а потому он и ведёт такие разговоры. Аргументы были слабы и неубедительны, однако, прекрасно понимая, что дальше этого Сакура не пойдёт, Мито не стала наседать и продолжать попытки достучаться до сестры. Сакура видела в её золотых глазах возмущение после сказанной ею фразы о том, что ей нет дела до любви, но прекрасно понимала — сестра не станет пытаться её переубеждать. Семнадцать лет попыток были безуспешными, хоть она и не оставляла их. Но сейчас отчего-то Мито решила не развивать эту тему дальше. — Ну, скажи мне, сестра, ты будешь занимать младшего, пока я буду очаровывать старшего? — Почему ты так решила? — сказанное девушкой было вполне логично и даже отчасти приятно для ушей Сакуры, ведь её сестра сразу сконцентрировалась на Хашираме, однако то, что её имя поставили в один ряд с Тобирамой, вызывало странное раздражение. — Потому что, как правильно сегодня заметил господин Хаширама, есть в вас что-то схожее. — И думать забудь, — резко отрезала Сакура, не позволяя себе даже думать о подобном. Цели у неё другие, как и замыслы. А поднимающаяся волна возмущения только подтверждала, что она ни при каких обстоятельствах не то что не захочет, но и не сможет его чем-то занимать. Наблюдать, выяснять, изучать — да. Но занимать — ни в коем случае. — Могу дать пару уроков обольщения, если желаешь. — Если тут кто-то собрался учиться обольщать, то я требую быть подопытным для Сакуры. В комнату вихрем ворвался Акия, который, минуя все правила приличия и повинуясь своему обычному поведению, подлетел к Сакуре и заботливо приобнял её, прижимая к себе. Она чувствовала, как его движения стали едва менее уверенными — наверное, сказывался утренний разговор, и Акия чувствовал лёгкое смущение, но всё же старался держаться обыденно для себя и для неё. И впервые ей не захотелось на него огрызнуться, хоть в этих горячих объятиях ей оставаться всё же было неуютно. На пороге также стоял Кацу, который был менее решителен, когда дело касалось Сакуры и нахального вторжения в её комнату. Он стоял в привычной позе, скрестив руки на груди и облокотившись о дверной откос. — Ты свой шанс профукал, Акия, — улыбнулась Мито, состроив игривую гримасу. — Какие неблагородные слова для высокопоставленной дамы, — поддразнивая её иронично, сказал Акия, вытянув губы трубочкой и зажмурив глаза. — Какие высокие речи для фермера, — выдав парню лёгкий подзатыльник, расслабилась Мито, позволяя себе быть самой собой в присутствии семьи. — Грабли свои при себе держи, мы теперь леди на выданье, негоже с нами флиртовать. — Упаси боги, Мито, хоть кому-то флиртовать с Сакурой, — всё ещё обнимая её, он по-дружески слегка раскачивал её то в одну, то в другую сторону, как тряпичную куклу, отчего теперь Сакура начинала раздражаться. — С того света проще вернуться, чем заполучить сердце этой женщины. Честное слово, знали бы тебя получше — не Кровавой Лисой назвали бы, а Юки-онна. — Прекрасное сравнение с одноглазой старухой, — уперев руки в бока, тяжело выдохнула Мито на озвученную остроту. — В наших легендах это красивая женщина, — пытаясь исправить положение, Акия повернулся к Сакуре, а не к Мито, и с совершенно растерянным видом затараторил ей: — Самая-самая красивая. — Болван, — ещё раз стукнув того по голове, Мито подошла ближе к брату, который всё ещё стоял у дверей, словно не хотел разделять с остальными это время безумства. Пока наконец не прервал своего напряжённого молчания. — Вам пора, — голос был суровым, как и выражение лица. Можно было понять, отчего он так не мил с Сакурой, которую всё детство сторонился, да и сейчас она не стала защищать семью, как он того желал. Но отчего он был так холоден к своей родной сестре, которая отправляется в чужие края, которую он может и не увидеть больше, если всё пойдёт согласно истории, было непонятно. Неужели это была злость на ситуацию, или обида на отца за допрос, который точно состоялся, или какое-то другое чувство терзало его душу, Сакура не знала. Однако она спокойно, не желая выяснять отношения, накинула на себя сумку с той стороны, где на поясе не висели кунаи, и последовала вслед за Мито. — Сакура, — Акия ухватил её за локоть прежде, чем она покинула комнату. — Не вздумай выйти замуж, пока я не пойму, как завоевать твоё сердце.       Она ничего ему не ответила, только хмыкнула, и этого было вполне достаточно мужчине, чтобы принять её реакцию. Попросив его дать поручение слугам отправить и её коробку с вещами, Сакура подошла к всё ещё ожидавшему её Кацу и попрощалась с товарищем, сказав, что скоро увидятся, а после прошла в длинный коридор вместе с братом, попутно надевая на себя лисью маску, которую для неё изготовил Акия. Мито, не дожидаясь их, быстро ускользнула вперёд, а вот их шаг был прогулочным, словно они никуда не торопились. В поместье уже зажгли огни, в воздухе витала невыносимая влага от испаряющихся водоёмов, а дождём даже не пахло. Им предстояла дорога длиной в десять дней спокойным шагом до территории Сенджу, а это означало целых десять дней зноя палящего солнца, и пусть дождь в дороге сделал бы Мито далеко не очаровательной невестой для представления будущему тестю, Сакура бы предпочла дождь. — Ты должна позаботиться о Мито, — прервав молчание, сказал Кацу, не глядя на саму девушку, словно отдавал приказ, а не просил о чём-то. — Это просьба или распоряжение? — не сдержав свои мысли в узде, она озвучила вопрос. — Хотя не важно. Я и так знаю, что мне нужно делать. — Нет, не знаешь, — он остановился, когда они были в конце коридора, за поворотом которого была дверь, ведущая в главную залу, где уже однозначно их ожидали. — Ты не понимаешь, как мне дорога Мито. — Ты заблуждаешься, Кацу, — его тон был странным. Этот парень в целом всегда остерегался Сакуру за её нрав, поведение и явное пренебрежение всеми обязанностями, будучи ребёнком клана Узумаки, а также за её неистовство на поле брани. Но если раньше он сдерживал себя и просто держался в стороне, то сейчас его смелый выпад в её сторону был даже немного оскорбительным для неё. — Я знаю, что тебе не до кого нет дела, Сакура, кроме своих забот, но прошу тебя — не подведи семью и помоги Мито построить крепкие отношения между нашими кланами. — Если Сейдо и Мито, говоря о её причастности к семье, звучали с теплотой и надеждой, то в голосе Кацу были ноты осуждения. Он любил сестру, она это точно знала и видела много раз, пока они росли, но сейчас он не говорил о её благополучии, он говорил о будущем клана. Когда этот мальчик с таким знакомым и родным ей лицом стал не сыном или братом, а наследником, мысли которого заняты лишь благополучием клана? Неужели происшествие на фестивале так его подкосило? Ведь могущественный клан допустил столь большую оплошность, да и ещё он точно был к этому причастен, пусть и неизвестно — злым умыслом или скверной оплошностью. — Советую не повышать на меня тон, — опасно ответила девушка, чётко давая понять, что в подобном русле беседы вести не намерена. — Либо мы разговариваем нормально, либо не разговариваем вовсе. — Сакура, — резко схватив её за руку, прежде чем она повернула к двери, Кацу заглянул в лисий образ, в котором читалась угроза. Он был растерян, так как ухват был недостаточно крепок, и его пальцы чуть ли не сразу начали расслабляться, когда он сам понял, что сделал. — Ты должна позаботиться о ней. — Что я ещё должна? — в целом она и сама прекрасно знала, что безопасность Мито — один из её приоритетов, но подобный разговор вызывал в ней раздражение, которое постепенно перерастало в озлобленность таким поведением. — Ты дочь клана Узумаки. Мито своё положение хорошо понимает, и ты тоже должна понимать, как много зависит от успешности вашего визита. Не ругайся ни с кем и хотя бы просто держись уважительно, я прошу тебя. — Займись лучше своими делами, Кацу, и не учи меня, как надо себя вести. — Тебе не повредят эти уроки, особенно в свете твоих последних вспышек. — В своём подлинном спокойствии он явно переходил границу, которую мало кто в общении с ней вообще мог уловить. Действительно, всё ещё участие в развитии клана составляли бесчисленные битвы, из которых она всегда выходила живым победителем. И политика занимала её голову ровно столько же, сколько мысли о светлом будущем. Но знать это и сталкиваться с этим, особенно в её нестабильном состоянии, было совершенно иным. Она злилась — злилась на то, что он говорил, на то, что отчасти это была правда, которую признать она не желала, да и не за чем было. Всё равно это никак не отразилось бы на её будущем. Но это всё равно вызвало в ней всплеск адреналина. Что он знает о ней, кроме того, что она позволила? Ничего. Так почему он решил, будто вправе раздавать ей советы и уроки или требовать от неё покорного поведения? Ради неё, ради её будущего? — Ах, ну раз в свете последних событий, тогда тебе тоже не помешает найти ответ на вопрос, отчего же не сработали твои печати, и объяснить, что у вас произошло с Акией, — на лице парня отразился страх, и он инстинктивно разжал свою руку и сделал шаг назад. Это были не её заботы, они договорились, что с этим разберётся Сейдо, но импульсивное и совершенно неверное желание осечь его чем-то резким и безапелляционным взяло над ней верх. — Надеюсь, к моему возвращению ответы найдутся. До встречи, брат.       Не дожидаясь ответа, она резко поправила немного смятый рукав и стремительным шагом направилась к месту, откуда должна была отправиться в первую за девятнадцать лет миссию. Она знала, что позже глубоко пожалеет о том, что, вопреки договорённостям с Сейдо, влезла в эту часть дела. Что Кацу, несмотря на свою заносчивость и требовательность, действительно заботился о сестре, о том, что она сама не выстраивала отношений с ним, а потому и не может требовать от него ненужного ей сострадания или участия в её чувствах, которые она и сама толком не могла разобрать, поскольку всё стало слишком запутанно. Но она точно не хотела, чтобы в ушах снова раздавался гул крови, бурлящей от злости, как в тот вечер с Учиха. А этот разговор именно это в ней порождал. «Всё же этот болван был прав: ум — не моя сильная сторона».