Песнь о кровавой лисе

      Обсуждение произошедшего длилось довольно долго. Помимо того, что Сакуре пришлось выносить противоречивые взгляды Сейдо — которые то несли в себе обеспокоенность её поведением, то некую благодарность за готовность вопреки договорённостям защищать клан, — тем не менее ситуация действительно выглядела удручающе. Каменные своды подземной комнаты были ярко освещены тёплым светом фонарей. Убранство залы вполне соответствовало царившей здесь атмосфере — унылое и лишённое радости, как сама жизнь в этом проклятом времени. Большой дугообразный деревянный стол сейчас занимали всего четверо, хотя рассчитан он был на шесть человек — шесть самых уважаемых представителей клана, которые за этим самым столом вершили суд над провинившимися в разной степени тяжести. Довольно символично, что именно здесь собралась главная ветвь, чтобы принять важное решение: что делать дальше.       Сейдо к моменту прихода всех детей успел переговорить с лидером клана Уту и запросить то, что они требуют в уплату. Не сказать, чтобы Сакура удивилась, когда услышала, как с тяжёлым придыханием Сейдо произносит её имя. Естественно, что ещё могли запросить эти полоумные фанатики — Кровавую Лису, ту, что так ненавистна им и их мёртвому богу. Эти идиоты думали, что девушка избегает смерти, ловко уворачиваясь от её прикосновений в танце битвы. Им было невдомёк, что она умирала раз за разом, встречаясь с кривым отражением смерти, которая потешалась над ней каждый раз, в самый последний миг передумывая забирать её с собой. Они видели в ней монстра, неуязвимого и жестокого, — но не знали, что она всего лишь пленница собственного тела, которое отказывается умирать. Интересно, так же бы они ненавидели её, узнай они всю истину? Тем не менее отправляться к ним в руки Сакура не намеревалась, что очень хорошо знал Сейдо. Попроси он её об этом — тут же получил бы отказ. И пока Мито яростно возражала против запрошенной платы, отец поспешил её успокоить, сообщив, что данная цена была отклонена и в результате непростых переговоров им удалось прийти к соглашению. Судя по удручённому виду главы клана, озвучить запрошенное давалось ему нелегко. Мито и Кацу с напряжением следили за отцом, который пристально смотрел на Сакуру, сидевшую с привычным отстранённым видом. — Как известно, высшие жрецы клана промышляют экспериментами, — начал он, и звук его голоса наполнился чувством всепоглощающей вины. — И они согласились закрыть дело на передаче им регенеративных свитков. — Отец! — Кацу, не совладав с эмоциями, встал из-за стола, сильно хлопнув ладонями по столешнице. Молодой мужчина, так ревностно оберегавший секреты клана, посвятивший свою жизнь тому, чтобы в будущем отстоять и возвысить честь и силу имени своего рода, был глубоко поражён решением отца. Он не понимал, как тот мог так легко, по его мнению, поделиться тайными техниками, причём не рядовыми, а теми, что были доступны исключительно для крови главной ветви. Техника регенерации была одной из сложнейших. Это не была печать Бьякуго — в конце концов, Бьякуго напрямую связана с Кацую и ведёт в техники силы сотни, — а печать регенерации позволяла единоразово залечивать раны. Но даже так, эта печать могла стать поворотной для этого военного времени, и чем для будущего обернётся её передача — можно было только гадать. — Угомонись, Кацу, — строго сказала Мито, явно и сама недовольная развитием событий, но смиренно принимающая выбор отца. — Что значит «угомонись»? — не прекращал парень с новой силой обрушивать своё негодование из-за развернувшейся ситуации. — Эти техники принадлежат нашему клану, а интересы клана… Не успев закончить некогда до дыр заученную бумажку с паршивым лозунгом, Кацу резко прервал отца — громкий стук кулака по столу заставил Сакуру задуматься, из какого же дерева выточена эта столешница, раз она не развалилась под могучим ударом главы рода в приступе злости и раздражения. — Жизни моих детей для интересов клана первичны, тебе бы пора усвоить этот урок, сын. — Но неужели не было иного выхода? — не сдавался Кацу, на этот раз выйдя из-за стола. Он нервно завёл руки в свои алые волосы и скользил взглядом по всем собравшимся. В его глазах металась буря обиды и непонимания — казалось, сама земля уходит из-под ног наследника. — Что ты предлагаешь? — стискивая челюсть, показывая, что ему далеко неприятен этот разговор, Сакура была уверена: в глубине души Сейдо надеялся, что сын поймёт. — Сакуру им продать? — Я не имел это в виду, — попав в ловушку собственных рассуждений, парень слегка виновато склонил голову, а после посмотрел на Сакуру. — Хотя думаю, что ты бы там не пропала. — Кацу! — резво вторя брату, вскочила Мито, не успев сменить церемониальных одежд, отчего заколки в её волосах зазвенели от резкого движения. — О как, ну спасибо, — всё так же скучающе ответила сама Сакура, не понимая, что именно ей сейчас нужно испытывать: веселье с грустным подтоном (ведь парень, который рос у неё на глазах, намекал, что неплохо бы ей согласиться на предложения Уту) или злость от того, что он в целом это предлагает. Смесь горечи и усталости заполнила её изнутри — очередное напоминание о том, что она здесь чужая, даже среди тех, кто называет её семьёй. Не сказать, чтобы они были с Кацу слишком близки. Как наследник клана, он воспитывался в строгости и постоянных обучениях и тренировках, как и не сказать, что она была способна на проявление нежности по мере его взросления. Оттого и судить его строго за предложенное не было смысла. Но всё же слышать подобное было довольно тоскливо. — Я к тому, что это наш долг — защищать клан. Если потребовалось бы, мы… мы бы отдали свои жизни. — Решать за других — дурной тон, Кацу, — эти слова вырвались из её уст сами. Она не хотела сказать, что не согласилась бы (хотя это и было так), но во многом для неё это был вопрос контекста. Ради клана она бы этого не сделала. В конце концов, этот клан рано или поздно покинет мир, уйдя в реки забвения. Эту горькую истину она носила в себе как заноза — знание, которое не с кем разделить. Но ей стало интересно: а если бы её попросил Сейдо, или Мито, или тот же Кацу — попросили бы сделать это ради них, тогда бы она согласилась? Пока ответа на этот вопрос у неё не было, и только начав к нему подбираться, её мысли тут же прервал Кацу, продолжавший свою тираду. — Серьёзно? Ты что же, так спокойно бы отвернулась от своей семьи и её чести?       У Сакуры сжались кулаки от услышанного. «Ради своей семьи». В этой фразе было так много боли для её израненной души, которую она не в силах была ни осмыслить, ни оттолкнуть. Что-то сломалось в ней после встречи с Мадарой — а может, наоборот, восстановилось. Все чувства, что раньше она могла равномерно распределять в своей душе и контролировать, то и дело лавиной накатывали на неё, накрывая с головой. Эта всепоглощающая боль вновь окутала её. А что есть семья для неё теперь, в этом безумном времени и в этой странной жизни? Где её семья? Кто её семья? Паршивое чувство, прорывающееся из недр её абсолютной пустоты внутри, вновь накрывало её мысли: «Ты одинока». Она могла поклясться, что этот шёпот, звучавший в голове, был не её. Это её заклятая подруга, бегающая от неё все девятнадцать лет, игриво подтрунивала над ней, нашептывая обрекающие на пустоту мысли. Может быть, вот он — тот самый ответ на вопрос: сделала бы она это? Если ты одинок — то ради чего и кого тебе вообще напрягаться? Только сами слова Кацу были наполнены странным оттенком грусти. «Ради своей семьи» — такого не скажешь тому, кого не считаешь своей роднёй. В этой фразе было признание — пусть неловкое, пусть несовершенное, но всё же признание её частью этого дома. От этого в груди стало щемить ещё сильнее. — Если я стану торговать вашими жизнями, у клана нет будущего, а значит, и свитки с техниками потеряют свою ценность. В этом нет ни логики, ни пользы, Кацу. Любому главе приходится принимать непростые решения, и я своё принял — и тебе нужно его принять, — нарушая поток её самобичевания, Сейдо устало потёр переносицу, как бы завершая неприятную тему и не давая ни малейшей возможности для дальнейших пререканий. — Однако остаётся ещё кое-что, что мы пока не решили, — вклинилась в разговор Мито, усаживаясь обратно на своё место и призывая сделать это всё ещё негодующего брата. — Мы не знаем, кто убил Уту и зачем.       Сейдо был очень уставшим. Человек, который на поле боя крушил врагов как игрушки из соломы, сейчас выглядел настолько обессиленным, будто неделю кряду бился за собственную жизнь без единой возможности передохнуть. Он понимал, что Мито права и этот вопрос был чуть ли не главнее всего прочего, но однозначно ему не хватало то ли физических, то ли морально-волевых сил, чтобы справиться и с этой напастью. Он смотрел на Сакуру не отводя взгляда, анализировал что-то в своей голове и рассуждал на одну лишь ему ведомую тему. Повисшее молчание не осмеливался нарушить никто; дети с тревогой и напряжением наблюдали за отцом, а Сакура смотрела на Сейдо так же открыто, позволяя ему закончить свой немой монолог с самим собой. — Оставьте нас, — наконец нарушил он тишину, не сводя с неё глаз. — Отец, — робко ответила Мито, — мы можем помочь. — Я это ценю, но это не ваши заботы. Мы с этим разберёмся сами.       Выполняя волю отца, дети послушно встали, поклонились и вышли из-за стола. Мито, проходя мимо Сакуры, коснулась её плеча и поддерживающе улыбнулась, в то время как Кацу с явным недовольством воспринял своё отлучение от решения данного вопроса, хотя в сердцах понимал: его несдержанность и в какой-то мере незрелость послужили тому причиной. Но пререкаться никто не стал. Да, Сакура официально являлась младшей дочерью клана. Однако и Мито, и Кацу видели: годы идут, а она не меняется. В своё время это стало проблемой — когда все вокруг росли, а Сакура лишь незначительно повзрослела, хотя за семнадцать лет, проведённых с ними, она должна была бы выглядеть как зрелая, статная женщина. Сначала детям и остальным в поместье скармливали историю о том, что это благодаря Бьякуго на её лбу. И если для всех людей, не причастных к тайным техникам клана, эта причина оставалась актуальной по сей день, то для детей главы со временем этой правды не хватило. Конечно, в какой-то момент их пришлось посвятить в то, что со смертью у неё свои давние счёты, но тайна того, что она из другого времени, оставалась тайной для всех, кроме Сейдо. Оттого Кацу стал побаиваться её, видя одно и то же лицо в то время как сам он возмужал и изменился, а Мито относилась к ней с почтением и уважением, несмотря на то, что ей очень нравилось забавляться с ней, разыгрывая спектакль о том, что она её младшая сестра. Потому и выбор отца — решать данную проблему с ней, а не с ними — был для кровных детей вполне обоснован. — Это не всё, что попросили Уту, да? — нарушая молчание, возникшее с тех пор как дети вышли, а Сейдо собирался с мыслями, первой заговорила Сакура, поднимаясь со своего места вдали от Узумаки и подходя к нему ближе — с другой части стола, которую считали обвиняемой, ведь именно тут стояли те, кого обычно судили. — Мадара был весьма красноречив, — устало выдохнув и расправив плечи, Сейдо откинулся на спинку стула. Когда они остались вдвоём, ему больше не нужно было быть главой семьи. Сейчас, рядом с ней, он мог быть просто Сейдо — с ворохом бед, давящих на плечи. — Кровь за кровь. — Какие всё же странные тут традиции, — присев на край стола, разложив золотой подол своих одежд на столешнице, Сакура развернулась, перекинула ноги через стол и упёрла их в рядом стоящий стул. Уперев локти в согнутые колени, она устало положила голову на ладони. — Чью кровь требуют? — Мне удалось договориться, что мы заплатим кровью виновника. Но я понятия не имею, кто это сделал. Что скажешь? — Вариантов много, — она тяжело выдохнула, отвела руки назад за плечи и облокотилась на них. — Гецуя и Мадара подозрительны. Один отдал свой плащ второму, который ко всему прочему был чистым и мокрым, а наш убийца, напомню, был весь в крови, да и плащ у него был другой. А у нашего распотрошённого явно была с кем-то стычка, и я тебе гарантирую: вот эта ткань — с плаща клана Учиха.       Сакура достала из-за пазухи лоскут ткани, спрятанный с места преступления, и показала Сейдо. Предположение о том, что это был именно его лоскут плаща, строилось и на том, что у разных кланов были разные поставщики материалов: кто-то делал плащи из льна, кто-то из хлопка с добавлением шёлка — всё зависело от места расположения и климата. Например, клан Узумаки в больших объёмах добывал шёлк и в ткани добавлял примеси льна и рами. Это были очень дорогие ткани, которые могли себе позволить очень редкие представители знати. У Учиха же ткани были тоже высокого качества, но не роскошного: они использовали лён и хлопок, а для прочности добавляли конопляное волокно, которое сильно выделялось на тканевом полотне за счёт своих грубых экстракций, — что и было видно на этом лоскуте и на том, что было на Мадаре, а после и на самом Гецуе. — Но зачем? — задал вполне логичный вопрос Сейдо, в точности такой же, что был и у самой Сакуры. — Это ещё не всё, — наконец пришло время поделиться всеми подозрениями. И, к сожалению, список был немалый. — Тобирама со своей выдающейся сенсорикой, который не уловил расправу — что странно, от него мало что может укрыться. Сами Уту, которые слишком спокойно отреагировали на смерть собрата — что дико даже для них, — а потом сразу затребовали меня, словно это и было их целью. — Боги, — выслушивая все эти подозрения, Сейдо мрачнел лицом с каждым новым излитым на него фактом, который, как тяжёлый камень, ложился грузом на его плечи. — К твоему сожалению, я ещё не закончила, — горестно вздохнула Сакура, видя мрачные тени на лице Сейдо. — Может, это и не имеет никакого значения, но я встретила Акию, когда проверяла печати у того места, где произошли все события, только по другую сторону стены. — Что он там делал? — Мечтал, как я поняла. — За мечты подозревать не стоит. — Да, но за странное поведение на самом фестивале — стоит. После твоего объявления о триумфальном провале в системе охраны он подошёл к нам с рассечённой губой. Само по себе наличие травмы, определённо нанесённой не деревом, на фестивале мира — подозрительно. — Сакура снова поменяла положение и на этот раз полностью легла на стол, сложив руки на животе, позволяя себе расслабиться — голова снова начинала болеть. — Клан Рейто без подозрений — что в текущем положении само по себе подозрительно. А ещё остаётся самый немыслимый и тяжёлый подозреваемый. — Кто? — Твои хваленые печати, которые по твоему заверению никогда не подводят, по странной случайности дали осечку. А такого, повторюсь, по твоему заверению, быть не может. — К чему ты ведёшь? — Печати накладывал Кацу. Мог он ошибиться с их наложением?       Прозвучавшая мысль словно на мгновение озарила ярким разрывом молнии комнату. Повернув голову к старшему товарищу, Сакура видела, как нахмурилось его сердитое и уставшее одновременно лицо. Это были сложные времена, действительно сложные. Социальные правила, семейные узы и сама суть доверия сильно отличались от того, что было в её времени. Предательства ожидали на каждом углу, и нельзя было с бездумным радушием открывать никому своё сердце и душу, когда даже собственные дети нередко предавали родителей. И хотя она видела, в какой любви и заботе воспитывались Кацу и Мито, особенно после того как их мать покинула этот свет, и даже когда она видела, с каким рвением Кацу отстаивал интересы клана, — исключать лжи и обмана никогда нельзя было. Девушка решила попридержать в себе информацию о том, что Кацу был крайне напряжён, увидев Акию тогда в саду, и пока не знала, стоит ли ей самой с этим разбираться. Сейдо как истинный лидер держался и пытался не поддаваться эмоциям, поскольку резко не стал отрицать эту страшную мысль. — Ты думаешь, он может быть к этому причастен? — Нет, — не думая, слова сами сорвались с её уст, будто и ей не хотелось навешивать ярлыки. — Допрашивать собственного сына… — разочарованно вторил ей мужчина. — Список подозреваемых у нас длинный. — И это ещё не всё, — прерывая поток его горести, девушка неотрывно следила за ним. — Я тоже должна быть в списке. — Что? — Ну, я проверяла печати, которые не сработали, я нашла тело, хотя ты просил быть рядом с Мито, и именно я чуть не устроила резню. — Слишком много подозреваемых и слишком много тех, кого совершенно не хочется подозревать, — будто игнорируя её последние слова, Сейдо встал со стула и принялся вымеривать шагами всю залу, складывая руки на груди. Его шаги были тяжёлыми, как удары колокола — каждый отдавался в тишине глухим эхом. — Группа лиц по предварительному или внеплановому сговору. Звучит потрясающе плохо. Надеюсь, у тебя есть план, — усмехнулась она, не испытывая ни капли эмоций, скорее снимая тяготящее напряжение. — Есть, — его голос прозвучал настораживающе для девушки, поскольку такой тон он использовал только тогда, когда хотел произнести вещи, которые ей явно не понравятся. Например, как тогда, когда она очнулась в ритуальном зале и он сообщил, что она всё ещё жива; или тогда, когда сказал, что она должна взять фамилию их рода, ведь теперь в ней течёт их кровь; или тогда, когда запретил строго-настрого экспериментировать с печатями в бесчисленных попытках исследовать дорогу к собственной смерти. Или тогда, когда она его ослушалась и чуть не спалила весь особняк дотла — поскольку мастером в накладывании печатей она не была. Так и сейчас: план, озвученный им, звучал именно таким тоном. Судя по отрывочным предложениям, у него был не весь план, а только его часть. Напрямую к Учиха идти было нельзя — особенно после того, как его названая младшая дочь была готова вгрызться в глотку одному из старших сыновей и на весь честной народ грозила ему смертью и посылала ворох оскорблений, — но то, что большинство улик вело к ним, отрицать было глупо. Однако клан Сенджу был наиболее безопасной зоной, куда можно было отправиться. Ведь этот клан в последний год активно вёл переговорную деятельность с другими представителями по прилегающим территориям — а это как раз Учиха и Уту, — а с кланами Рейто и Джигоку налаживал торговые пути. Сакура понимала, к чему клонит беловолосый мужчина. — Но если ты дипломатический гость, то даже если кланы вынуждены брать тебя с собой — они не берут в угоду дипломатической сохранности границ и секретов, а Сенджу не главные подозреваемые, чтобы всё время проводить у них. — Верно, — заправляя более светлые рыжие пряди своих волос, Сейдо одним только утвердительным словом заставил Сакуру подняться и увидеть, что он уже не ходит по комнате, а стоит довольно близко к ней. — А вот брачную делегацию оставить в поместье они не смогут — и доступ будет полный.       Забавно, как история развивается на её глазах. Отчасти это немного успокоило Сакуру: предложение помогало ей понять, что история движется в правильном, пусть и немного кровавом направлении. Хотя всех подробностей зарождения любви она не знала, её успокаивало то, что всё идёт своим чередом, но и напрягало то, что всё это может быть просто иллюзией, которая покорно воспроизводит те крохи знаний, которыми она владела. Однако тот напрягающий её тон заключался и в том, что ей предстояло поехать не как Кровавой Лисе и защитнице Мито, а как Сакуре Узумаки — одной из дочерей брачного возраста. Тогда её не смогут оставить не у дел, как защитный эскорт. И если Мито отправят туда действительно с целью брака, и Сейдо не планирует посвящать дочь во все подробности, то задача Сакуры будет выяснить всё до мельчайших деталей. Хотя отец и не сомневался в способностях своей драгоценной дочери, именно на странное поведение Сакуры мало кто обратит внимание — особенно после вполне эпичного представления. Таким образом, одна дочь сможет расследовать информацию, а вторая — своей покорностью и налаживанием романтических отношений сможет поддерживать легенду. — Нет, — коротко ответила Сакура, опуская ноги на пол. — Я разве когда-нибудь тебя о чём-то просил? — не давая ей отступить и покинуть помещение, Сейдо подошёл ещё ближе и перекрыл путь к прямому отступлению, хотя и знал, что это её не удержит, — скорее это был просто негласный жест, показывающий серьёзность его намерений. — Мы договорились: я не вмешиваюсь в дела клана, — напоминая ему о когда-то принесённых друг другу обещаниях, Сакура решительно была готова отказаться. — Я не прошу тебя защитить клан. Я прошу тебя помочь мне. — Люди и есть клан, — повторяя недавно произнесённую фразу Кацу, Сакура тяжело выдохнула, чувствуя, как головная боль становится всё сильнее — пусть пока и чувствуя только её отголоски. Что бы ни сделал Тобирама, это начало проходить, и, видимо, потому этот хитрый лис был так уверен, что она захочет с ним увидеться ещё раз. — Скажи мне: что может случиться плохого, если ты вмешаешься? — Не знаю. Это и есть самое плохое. — Неужели страх перед твоим прошлым настолько силён, что не позволяет тебе жить в настоящем — с нами?       Это были опасные слова, которые он произносил. Только недавно они впервые за долгое время поднимали эту тему, и вот сейчас снова её заставляют об этом думать. Если быть честной с собой, Сакура уже давно запуталась. Заплутала в собственных мыслях, переживаниях и чувствах так сильно, что единственной страстью, захватившей её жизнь на долгие годы, стала смерть. Но и это стало несбыточной мечтой. А потому верить хоть во что-то было до устали невыносимо. От привязанностей к кому-то она отказалась сначала потому, что верила в то, что сможет вернуться, а потом потому, что это потеряло смысл. От желания быть счастливой в мире, где ей нет места, она тоже отказалась — ведь начинать всё сначала было слишком рискованно для тех, кто ей был дорог. Единственно верный путь, который она когда-то избрала, — просто не отсвечивать собой и быть тенью самой себя или безымянным воином. Да и то — в последние десять лет она редко выходила на битвы, так как поняла: нет противника, способного сразить её навсегда. Сплошные головные боли и нескончаемый зной её тела стали её вечными спутниками, которые в какой-то момент привели скуку в её жизнь — скуку, что обволакивала собой, как паутиной, все её чувства, все краски, всё. Даже наброски, которые она делала в своём блокноте, всегда были сделаны чёрным карандашом, хотя ей и предлагались изящные цвета на выбор. Она не боялась прошлого, она просто потерялась — действительно потерялась на дороге своей и чужих жизней. Что бы она ни делала, как бы ни старалась, она по-прежнему была здесь, в месте, где не было для неё места. Если обернуться назад, она сама оттолкнула Сейдо — человека, протягивавшего ей руку дружбы, — ведомая всё теми же тягучими порывами. Она сама не сближалась ни с Мито, ни с Кацу, а когда понимала, что её поведение становится слишком вовлечённым и её фигура — слишком заметной в их жизнях, резко отдалялась. И если Кацу смиренно принимал эту биполярность, то Мито словно было всё равно. А сейчас человек, давший ей кров и тепло после двух лет жестоких скитаний и суровых ночей, просил о помощи — как когда-то она просила его. И пусть тогда он и не смог ей помочь, он всё же протянул ей руку в ответ. Его сверкающие ярким солнечным светом золотые глаза смотрели на неё с теплотой, хотя слова, прозвучавшие, могли показаться укором. Но проведя столько лет вместе, она точно знала: он не станет её упрекать, даже если она откажется. Словно и сейчас он просил её не о помощи себе, а пытался помочь ей снова просто жить. Проявить участие, схватиться за эту тонкую нить к жизни, что витает над океаном смерти, в который она сама себя погрузила. — Мне не страшно, Сейдо, — она услышала, как её голос дрогнул. А потому, подойдя к ней ближе, он заботливо положил ладони на её плечи. — Я прошу тебя, Сакура, один единственный раз — будь мне другом. А я клянусь тебе: что бы ты ни испытывала перед нашим будущим, я помогу тебе через это пройти. И если ты поймёшь, что твои, мои или чьи-то ещё действия выбиваются из знакомого тебе порядка истории, я сделаю всё, чтобы этого избежать.       Он был уверен и решителен. Сейдо никогда не разбрасывался пустыми клятвами, а значит, его положение действительно было крайне отчаянным, и как никогда он и правда нуждался в друге — в том, на кого можно положиться. Когда-то у неё были такие люди, когда-то она и сама была такой для других. Забытое эхо её прошлого зазвенело вместе с резкой болью в голове, что заставило её опустить голову и потереть виски в попытках унять как боль, так и воспоминания. Раньше она никогда не отказала бы тому, кто назвал её другом. А уж тем более тому, кто просил её другом стать. Неужели чёрствость сделала её настолько хладнокровной к чужой боли? Не тогда, когда она просто витает рядом, а тогда, когда к ней взывают о помощи. Неужели её холодное сердце в этой горячей груди сможет позволить ей отвернуться? «Я об этом горячо пожалею», — подумала она, и эта мысль была тяжелее любой печати. — Замуж я ни за кого не выйду, — только и ответила она, всё ещё растирая виски и прищуривая глаза. — Спасибо, — коротко ответил Сейдо, сдерживая желание обнять своего друга, позволив ей почувствовать его благодарность.       Отступившись друг от друга, они снова уселись по стульям — ведь им предстояло доработать план, понять, как сообщить об этом Мито, выработать стратегию брачных переговоров с Сенджу (которые, несмотря ни на что, давно хотели породниться с сильнейшим кланом, чтобы укрепить свою военную и политическую позицию), провести расследование с наложенными защитными фуиндзюцу, а также понять, что делать с кланами Рейто и Джигоку. Прошло не меньше пары часов, пока они обсуждали все возможные риски, планы, отступные пути, пока наконец не пришли к единому мнению по всем острым углам. Обмениваться информацией решили через призывную печать, которую мужчина вручил девушке. Сакура решила уйти первой, так как Сейдо предстояло ещё отдать распоряжения относительно внутреннего расследования. Уже на выходе, когда она открыла дверь, впуская в жаркое помещение прохладу каменных коридоров, её окликнул мужчина, желавший унять своё любопытство. — Можно спросить? — получив немного удивлённый, но одобрительный кивок, он продолжил: — А что за дела у тебя с Мадарой? — заметив резкую перемену в лице, Сейдо поспешил пояснить вопрос, долго подбирая слова: — Никогда не видел тебя такой… заинтересованной. — Нет у меня с ним никаких дел, — вновь не справившись с потоком эмоций, Сакуре пришла в голову мысль, что отправлять её на разведку всё же не лучшая идея. Если её так трясёт от одного упоминания, что же с ней может произойти, столкнись она с Учиха ещё раз? А она неминуемо столкнётся. В голове всплыла картинка с язвительным комментарием Сенджу о её интеллектуальных способностях, который он недавно отпустил в её адрес. — А с Тобирамой? — Что? — переключаясь на мысли об этом холодном, как заснеженные горы, мужчине, её разум так же быстро, как зажёгся, так же и успокоился. — Ну, вы что-то делали в лесу вдвоём, как я понял, достаточно долго, — заставшее врасплох уточнение Сейдо отчего-то вынудило Сакуру вспомнить, как он коснулся её шеи, унимая загадочным образом боль, а потом как он заботливо успокаивал её в разгар ярости, и о том, как его лицо было слишком близко к её. — С ним тем более нет у меня никаких дел, и быть не может, — понимая, что её щёки начинают румяниться по непонятным для неё причинам (скорее от того, что этот олух слишком сильно умный, чем неистово раздражает своей загадочностью), она уже не так резко и уверенно, а сбивчиво и торопливо ответила Сейдо и выбежала из зала. Удаляясь по сумрачному коридору, до неё донёсся странного рода смешок, который издал её названый отец.

***

      В лицо дул лёгкий прохладный рассветный ветер. Тело, всегда пылавшее жаром, страстно желало этой лёгкой летней прохлады. Появляющиеся лучики солнца, которое уже полностью поднялось из-за горизонта, поблёскивали на её лице сквозь прекрасные густокронные деревья в её саду. Сакура любила это время. Мито, судя по тишине за стенкой, крепко спала и проснётся только через час; служители поместья уже начинали свои привычные дела — развешивать постиранное до рассвета бельё, чей аромат приносил в её комнату с распахнутыми сёдзи ветер, как и аромат выпечки, готовившейся к завтраку. Вчера вечером главные ворота клана пересекли все, кроме клана Джигоку и Сенджу, воспользовавшихся предложением, выдвинутым Хаширамой. Поэтому кухаркам пришлось готовить на несколько ртов больше, оттого и запах выпечки витал в воздухе в такую рань. Девушка, свесив ноги с небольшой пристроенной веранды, занималась обычным делом, которое её умиротворяло. Рисовала. Блокнот в руках был уже потрёпанный, и судя по тому, что его толщина была значительно больше, любой, глядя на него, мог сказать: он часто открывает и закрывает его страницы. В этом блокноте девушка хранила все свои воспоминания, все ключевые моменты, которые хотела сохранить в себе как нить, связывающую её с прошлым. Как лекарство от забвения. Рисовать Сакура никогда не умела. Чтобы вывести ровный круг, приходилось прикладывать огромные усилия, и ни одна из этих попыток никогда не кончалась успехом. Но оказавшись здесь, на пятый год, она поняла, что начинает забывать. Время — штука беспощадная, и как бы она ни старалась представить себе лица друзей, в памяти они начинали утрачивать чёткость. Приходилось довольствоваться тем, что на краткий миг удавалось в точности представить себе Наруто с его озаряющей улыбкой или Саске — лицо которого, казалось бы, она никогда не сможет забыть. Время сильнее всякой мощи и беспощаднее самой смерти. При жизни оно убивает тебя, делая одиноким во всех смыслах. Забирает воспоминания, притупляет чувства. Делает тебя безразличным к тому, что привносило в твою жизнь краски, отговаривает от попыток просто тем, что не позволяет получить желанный результат — сколько ни прикладывай усилий, как ни старайся менять подход. «Интересно, через сколько бы изменился Наруто?»       Она была уверена, что тот, кто громче всех кричал, что никогда не сдастся, тоже бы покорился неотвратимому, окажись он на её месте. Может быть, через десять лет, а может, через тридцать. Но ни у кого не хватит воли оставаться собой прежним в таких условиях. Поэтому, чтобы сохранить узкую тропинку к самой себе, она тогда взяла карандаш и начала рисовать. Чтобы помнить. Получалось сначала до смешного карикатурно, но выводя плавные линии улыбок друзей и ровную перспективу стен знакомых зданий раз за разом, она не заметила, как смогла довести мастерство до того уровня, когда рисунок стал не отличим от фотографии. Она зарисовала всех, кого знала и хотела сохранить в памяти. Раньше она возвращалась к этому до жути реалистичному творению и плакала, желая услышать звуки рассекающего пространство и время смеха тех, кто улыбался ей с портретов. А потом слёз не осталось, и с холодным разочарованием в себе она смотрела в эти черно-белые глаза — такие же безжизненные, как и она сама. И больше ничего её не трогало. Сердце замирало от осознания, что больше нет слёз. А потом зарисовывать всё, что она могла воспроизвести, стало привычкой. Придумывать сюжеты не существующего для неё было под запретом. Это блокнот воспоминаний, а не мечты.       Положив карандаш на разворот блокнота, девушка встала с веранды и прошла в комнату — умыть чёрные от грифеля руки, так и не взглянув на законченный пейзаж. На красивые высокие сосны, что приветствовали её каждое утро из окна её комнаты в Конохе, и один яркий дуб, который по осени становился красным, создавая восхищающий её сюжет одиночества. Ведь только в определённое время можно было прочувствовать всю тоску этого алого дуба среди вечнозелёных сосен — того, что он оказался не на своём месте и не с теми. Несмотря на то, что её небольшой альбом не было видно оттуда, где она стояла, созданный пейзаж навевал давно угасшую тоску. Вытирая руки, она то и дело поглядывала в его сторону. Не сдержавшись в который раз за последние несколько дней, она подошла и быстро закрыла листы, держа блокнот в руках. Она провела по обложке пальцем. Как и всегда, пальцы не скользили — обложка была сделана из грубо выделанной кожи, а потому скорее могла причинить боль пальцам, надави кто на неё посильнее, чем быть приятной и мягкой на ощупь. Это ей нравилось. Ведь этот сборник листов был отголоском потерянного. А утраченное всегда причиняет боль. Ощутив, что в комнате стало тесно, она переоделась в свою любимую белую рубашку. Потянув руки, она проверила, что прорези на плечах рубашки по-прежнему расползаются и никто не посягнул на то, чтобы «починить» её одежду. Натянув штаны и повесив несколько кунаев за ремни, опоясывающие её тело, она посмотрела на прикроватный столик. Там лежала маска, подаренная Акией. Иногда, в особенно плохие дни, она носила маску и при поместье. Её безжизненное лицо и без того пугало прислугу, и чтобы не мешать людям работать, она ходила в ней. Сейчас она пыталась оценить, нахмурив брови, насколько скверное её настроение в связи с последними событиями. Из того, что упрощало ей жизнь — Мадара уехал. Из того, что усложняло — Тобирама был всё ещё здесь. Когда его образ промелькнул в её голове так ярко и отчётливо, словно он был здесь, перед ней, и снова дерзко тыкал в неё пальцем, сердце участило ритм. Забыв про тягостные рассуждения, она вышла из комнаты и направилась в единственное место, где могла побыть одна — на тренировочную площадку. Слишком рано для тренировок, но ей отчаянно нужно было проветрить голову. Проходя по внутренним коридорам, она старалась двигаться бесшумно — стены всё же были сделаны в главной части из дерева и бумаги, а потому шум пропускали беспрепятственно. Пройдя к главному залу, ей оставался один поворот до главного коридора, где был выход, но она не успела в него проскочить. — Сакура, — окликнул девушку Акия, стоявший на выходе из коридора, ведущего к гостевым залам. Парень улыбнулся нешироко — судя по всему, беспокоясь о рассечённой губе, хотя выглядел он так, словно только услышал её и сорвался с кровати, чтобы не упустить, что было невозможно: его спальня находилась довольно далеко, чтобы звук её шагов смог разбудить его. — Рад, что тебя встретил. — Почему ты не спишь? — глядя на наспех собранные чёрные волосы, Сакура ещё раз оценила его состояние. Скверное. Он приближался к ней медленным, нерешительным шагом, рассеянно заводя руку за голову, почесывая затылок, стараясь казаться непринуждённым, однако под глазами кожа была чуть темнее, чем на лице. А значит, расслабленным он точно не был. — А ты почему? — Хочу потренироваться, — на этих словах его синие, тусклые глаза на краткий миг загорелись. Осознавая его следующую реплику, Сакура тут же опередила события: — И побыть одна. — Трудно пытаться составить тебе компанию, — отступая на шаг, но всё ещё не сдаваясь, Акия поправил пояс своего рыжего хаори, который смотрелся довольно нелепо на его бледной коже. Девушка не знала, как отреагировать на эти слова и эту мягкую, немного неловкую улыбку. В памяти всплыли его вчерашние слова и его очень близкое положение. Неужели он был к ней не равнодушен? А даже если она могла допустить такую мысль, то такие чувства были для неё не более чем обременительными. Он был хорошим парнем, открытым, но ей это было не нужно — если допустить такую мысль. — Акия, я… — попытавшись собраться с мыслями, чтобы хоть что-то ответить, ей впервые за долгое время не захотелось ранить чьи-то чувства. И пусть в этой ране на его губе было так много вопросов и подозрений, но сейчас он стоял перед ней как влюблённый мальчишка, а не как фигурант вчерашнего происшествия и один из большого списка подозреваемых. — Я знаю… Точнее, я понял… вчера, — теперь уже он опережал ход её мыслей. Он увидел её растерянный, блуждающий взгляд, но всё ещё холодный и ранящий. — Я и не надеялся, что твоё сердце завоевать будет просто. — Нельзя завоевать то, что утрачено. — Потрясающе серьёзные слова для разговора, который задумывался романтичным, — он подошёл ещё ближе и заметил, как она делает небольшой шаг назад. Шаг её был твёрдым, а потому он понял: дело было не в страхе или жёстком отказе. Скорее, он был рефлекторным, а потому, сам не осознавая, сделал шаг назад и хмыкнул, словно прочищая горло. — Я хотел извиниться за вчерашнее. Ты была так прекрасна, что я не совладал с собой. — Ты не сделал ничего плохого. — Напротив, я поторопился и мог причинить тебе неудобства, — он медленно протянул к ней руку, перехватывая длинную прядь распущенных волос, опуская на неё взгляд. Жест был настолько повседневным, словно он просто убирал нитку с её рубашки. — Я знаю тебя так много лет и всё равно кажется, что ничего о тебе не знаю. Не знаю, как быть нужным, не знаю, как стать важным, не знаю, как сделать так, чтобы ты улыбалась — не фальшиво, как когда грозишься всех убить, а по-настоящему. Мне причиняет боль то, что я не знаю, как узнать тебя настолько хорошо, чтобы сделать счастливой. — Акия, — положив свою ладонь на его руку, останавливая его незатейливое накручивание розовых волос на палец, его имя заставило его посмотреть ей в глаза. Наверное, он опустил их, когда говорил всё это, потому что боялся увидеть тот самый жуткий холод, которого всегда опасался Кацу. Но в её взгляде не было ни холода, ни безразличия — как не было и желанного им тепла, и нежности. В этих зелёных, как подсвеченная палящим полуденным солнцем трава, глазах он видел готовность проявить эмоции, но неспособность это сделать. Словно кто-то пытался извлечь мелодию из сломанной музыкальной шкатулки: механизм крутился, а мелодии нет, как ни старайся винтики натягивать и дёргать струны. — Не надо нести не своё бремя. Многое не подчиняется нашей воле. Моё счастье не подвластно ни тебе, ни мне. А потому не надо терзать себя попытками побороть не свою судьбу. — Это звучит как отказ. — Ты ничего не спрашивал, — он потянул ладонь к её щеке, а она продолжила смотреть на него открыто и прямо, не выказывая эмоций, разве что симпатию — самим дозволением её коснуться. — А если спрошу? — Не отягощай себя ответом, — она закрыла глаза, позволяя себе сделать глубокий вдох, пытаясь быть здесь и сейчас — ни в своём прошлом, ни в своём будущем, а просто здесь. Этот озорной парень всегда нагло вторгался в её уныние своим весельем и светом, и если лицо Кацу было для неё болезненно родным, то вот характер того, чьё лицо она видела каждый раз, глядя на своего именованного брата, обладал именно Акия. — Ты невыносимо жестокая женщина, — усмехнулся он, сбрасывая повисшее напряжение, на этот раз отступая. — Но то, что я всё ещё жив, даёт мне надежду, что когда-нибудь я смогу получить неожиданный для нас обоих ответ на свой незаданный вопрос. — Мечты — это прекрасно, Акия, — делая от него шаг в сторону выхода, Сакура поняла, что выходит из этого разговора с лёгким сердцем, что поражало её: получается, в ней опять что-то сломалось. — До смерти много времени, — он улыбнулся, глядя в её спину, ощущая такую же лёгкость, как и она сама. — Больше, чем ты думаешь. Махнув ему на прощание не оглядываясь, Сакура прошла в главный коридор, а затем покинула здание, направляясь на тренировочную площадку. Ей требовалось привести себя в равновесие — не важно, какое. Снова отстраниться у неё не получится — ведь она пообещала Сейдо разобраться с ситуацией, — но слишком много чужих эмоций и её собственных навалилось за последнее время, чтобы она могла так же спокойно надеть маску бесстрастия, как надевает своё лисье воплощение. Подумав, что на тренировочной площадке она сможет прочистить мысли, и несмотря на то, что времени у неё было достаточно, она ускорила шаг, чувствуя, как солнце становится сильнее. Однако отчего-то по спине пробежал знакомый ей холодок, который мягко обволакивал её тело.