Песнь о кровавой лисе

Сакура сидела на корточках, внимательно осматривая запёкшуюся чёрную кровь на тех местах, где ещё оставалась кожа. Над ней, словно коршуны, застыли Хаширама и Сейдо — тех, кого Тобирама привёл сюда всего пару минут назад. Девушка пристально изучала положение тела, ещё раз взглянув в лицо, распустившееся цветком камелии смерти. Она не знала имени этого дерзкого полоумника, и, к несчастью для других, её это мало волновало. Куда сильнее её притягивал сам способ убийства. Она повидала множество битв, участвовала в большинстве из них. Сотни раз она наблюдала, как смерть забирает других. Но эта — разительно отличалась от всего виденного прежде. Эта смерть не была быстрой. Она подбиралась к нему медленно, рана за раной, лоскут за лоскутом. Боль, должно быть, была адской — той самой, от которой кричат, пока не сорвёшь голос, а потом кричат уже беззвучно. Типичный способ убийства здесь — клинок. Даже техники служат лишь для того, чтобы удобнее воткнуть лезвие в сердце. Такое изощрённое действо походило скорее на ритуал, но на это способен лишь представитель клана Уту, а своих они не убивают. Сакуре предстояло определить последовательность нанесения ран. Сейдо знал: в медицине она превосходит многих, а потому, прибыв на место и обнаружив, что она ещё ничего не изучила, бросил ей напряжённое: «Так чего ты ждёшь?» — и, отдёрнув братьев Сенджу, призывая их не мешать, отошёл в сторону. Понять порядок травм с ходу оказалось задачей не из лёгких особенно без инструментов. Именно поэтому сейчас, в полной тишине, которую нарушало только нервное, сбивчивое дыхание Сейдо, она скрупулёзно исследовала раны, вглядываясь в каждую рваную кромку, в каждый сгусток. Судя по обширности кровоизлияния, сначала сняли кожу — ведь кровоподтёков в области рук было куда больше, и так как кожу сдирал явно не искусный мясник, он повредил вены, и кровь хлынула ещё до того, как жертва успела осознать весь ужас происходящего. Судя по тому, что по краям рваной брюшины воспаление едва только началось, в глазницах ещё была густая, но всё ещё поддающаяся размазыванию кровь, а на руках мышечные волокна успели потемнеть, последовательность была именно такой: сначала кожа, затем брюшина, и в самую последнюю очередь — глазницы. Кто-то хотел, чтобы он видел. Чтобы он смотрел, как его убивают. Форма у ран отсутствовала — края были неровные, в прямом смысле слова рваные, и, судя по мышечным лоскутам, их рвали не лезвием, их рвали руками. От этой догадки Сакура нервно сглотнула, чувствуя, как горло сжимается сухой спазмой. Такую силу для разрыва тела имели очень немногие. Судя по всему, тот, кто нанёс все эти повреждения, сейчас должен был с ног до головы быть покрыт кровью — угол нанесения и форма ран не могли не запачкать убийцу. Насколько же ему было нестерпимо больно это терпеть? И почему они, гуляя с Тобирамой так недалеко от места расправы, не услышали истошных криков? Гортань снаружи была не повреждена. Крови из носа и рта не было, а значит, и травмы подъязычной кости нет. Тем не менее для верности она встала на колени рядом с головой безымянного и раскрыла ему рот — тот поддался тяжело, с мышечным скрежетом, будто тело уже начало каменеть. Как и ожидалось, видимых повреждений гортани и челюсти не оказалось. Исходя из фактов, ему ничто не мешало говорить и кричать — ну, или на худой конец материть нападавшего. Да издавать хоть какие-то звуки, чтобы привлечь внимание. При тяжёлой контузии он всё равно смог бы хотя бы мычать. Оставалась лишь одна, почти невозможная причина — психогенная немота, истерический мутизм. Но проверить её было нельзя. Да и весьма странно, что что-то напугало бы представителя клана Уту настолько сильно, что его прошиб бы такой паралич. На основные вопросы ответы были получены. Кроме одного, самого главного. Кто это сделал. — Ну, что? — не выдерживая томительной тишины, спросил Сейдо, хмуря брови всё сильнее, так что на переносице залегла глубокая складка. Снова опустившись на колени, Сакура поделилась всеми своими наблюдениями, не упуская ни единой детали — ни одного пятна, ни одного разрыва, ни одной капли, застывшей не на своём месте. Прежде чем озвучить вопросы, оставшиеся без ответа, она перевела взгляд на сломанные ветки кустов, свидетельствовавшие о недолгой, но яростной схватке. Вид её лисьей маски с длинным носом создавал образ хищника, взявшего след, но которому мешали посторонние запахи. Например, запах Тобирамы, стоявшего рядом с разворошенным кустом. Ему, казалось, была интереснее она сама, чем зверское место преступления. Если бы не слабо приподнятые брови, можно было сказать, что он сейчас зевнёт от утомительности этого — словно рядового — события. То ли он так искусно, то ли так театрально вычурно скрывал своё любопытство. А может, эта полуусмешка была вызвана тем, что кое-что отличалось. Пока он ходил за старшими, Сакура стянула клочок ткани, который сжимал мертвец, — улика слабая, но лучше бы её попридержать у себя, не создавая поводов для пересудов и охоты на порванные мантии. Он ничего не сказал, когда явился обратно с сопровождением, лишь оглянул труп, а после не спускал с неё глаз. Или это только её разыгравшееся воображение? Или нет? — Это очень плохо, господин Сейдо, — зазвучал куда более озабоченный голос Хаширамы, чем был вид его младшего брата. — Кланы будут недовольны смертью на святой земле. — Да неужели, — Сейдо посмотрел на Сакуру укорительным взглядом, который её, естественно, не тронул. Вообще, эта фраза стала одной из самых любимых ею. Она уже не та девочка, способная поддержать чужие чувства или проявить дипломатию, когда слышит нечто очевидное. В каком-то смысле не поддаваться правилам социальных норм стало некой формой свободы — при недоступности другой её ипостаси. — Как такое вообще могло произойти? — Все реплики старшего Сенджу не были обвинительными или резкими. Да, тон его звучал серьёзно, но скорее потому, что он явно переживал. Однако от неё не ускользнуло, как на этой фразе он кинул взгляд на брата, как не ускользнуло и то, как едва уловимо младший пожал плечами, а уголок его губ лишь на миг скользнул вверх. – Надо найти того, кто это сделал. — Или тех, — сохраняя бесстрастность, сказала девушка, переводя взгляд на дерево, где по-прежнему красовались гирлянды богатого внутреннего мира клана Уту. — Ты думаешь, их было несколько? — потирая переносицу, включился в разговор Узумаки. — Посмотрите на высоту этой композиции, — она выпрямила ноги, устало снимая с себя верхнее платье, которое и без того утратило блеск от грязи, да и к тому же в нём было удушающе тесно. Оставаясь в нижнем, более свободном и лёгком одеянии, она чувствовала, как прохладный ночной воздух касается разгорячённой кожи. — Убить, выпотрошить и так аккуратно всё развесить вряд ли можно быстро. — Это домыслы, — фальшиво-дерзко сказал Тобирама, стоя в своей любимой позе — скрестив руки на груди. «Этот мужчина раздражает меня сейчас больше, чем восхищает в моём прошлом», — пронеслось в голове Сакуры, и она почувствовала, как где-то под рёбрами шевельнулось что-то знакомое. — Это предположение, господин Сенджу, — её голос прозвучал более язвительно, чем она предполагала в ответ на его выпад. — Посмотрите на форму следов возле тела. Она ровная, нет следов отталкивания. И нигде нет. Словно кто-то не участвовал в схватке, а просто поджидал. — Нам всем надо вернуться обратно и сообщить о случившемся, — прерывая последующие попытки озвучить все догадки, Сейдо демонстративно развернулся спиной ко всем. Сакура поняла: здесь не время и не место делиться информацией. Даже если Сенджу когда-то станут важной частью истории, сейчас они просто представители иного клана. Такие же разведчики, как и все. Такие же хищники, пришедшие на запах крови. Тобирама и Хаширама тоже поняли намёк и не стали перечить главе клана. В конце концов, их мало касалось то, как он будет выходить из этой ситуации, а право не принимать их помощь всё ещё оставалось за ним. Сакура, глядя на спины мужчин, медленно шла последней, размышляя над оставшимися загадками и над вопросами, которых становилось только больше. Было ли такое в истории? Кажется, нет. А если нет, то выходит, временное течение изменилось сильнее, чем она предполагала. Возможно, ей стоило всё-таки держаться в тени мира в целом, а не только самой себя. Ведь неизвестно, что будет после оглашения ситуации и к развитию каких событий это приведёт. Перед тем как тело полностью скрылось за густыми кустами, Сакура вновь подумала о том, что ей нужно быстрее найти способ вырваться из этого бесконечного цикла жизни — или того, что она привыкла называть жизнью. Последний раз бросив взгляд на скрывающийся в гуще леса труп и на отблеск своих золотых одежд с лисами, будто сторожами места битвы, она подумала: «А если распотрошить себя так же — смогу ли тогда встретиться с ней?» Желанная заклятая подруга — Смерть — возможно, наконец предстанет перед ней, если она испробует этот способ. Больше всего Сакура хотела посмотреть ей в глаза, поприветствовать её, сказать, что рада наконец встретиться лично. Её взгляд упал на спину беловолосого господина, шагавшего впереди. Возможно, имя той единственной, кого она так страстно желала, совсем не женское. А мужское.

***

Мито держалась просто безупречно на фоне всей суматохи, которая вот-вот должна была разразиться, чего не скажешь о Кацу, который всем своим видом демонстрировал, насколько сильно он нервничает. Парня буквально трясло, а нога его отбивала какой-то неведомый Сакуре ритм — дробный и лихорадочный. Такого осквернения мирного фестиваля история не помнит, а неизвестность — это пугающее чувство, липкое и холодное одновременно. Как отреагируют кланы? Как потребуют уплатить долг очищения? Единожды пролившаяся кровь позволяла устроить бойню, и это уже напрягало саму Сакуру, смирно сидевшую за небольшим деревянным столом, подперев лицо рукой. С другой стороны стояла Мито, спрятав руки в широкие рукава. Можно было биться об заклад, что её кулаки сжаты до хруста — ведь её чакра однозначно бушевала, вырываясь наружу едва ощутимыми, но опасными импульсами. Кацу то и дело поглядывал в сторону гостевых покоев, откуда вышел пять минут назад, после того как Сейдо рассказал ему о случившемся. Братья Сенджу держались вблизи своего клана, а Тобирама будто бы и вовсе утратил к девушке интерес, чего не скажешь о ней. Её разум был кристально чист — будто все эти годы она смотрела на мир через разбитое стекло с множеством отражений, но вот сейчас, впервые за долгое время, сознание прояснилось, и её интересовала причина. Ей нестерпимо хотелось узнать, как ему это удалось — унять боль, успокоить Бьякуго, заставить её почувствовать не лёд и не огонь, а что-то среднее, забытое. Однако годы, проведённые здесь, научили её терпению и главной истине, гласящей, что всему своё время. Клан Джигоку тоже подозрительно начал группироваться, как и клан Учиха Большинства представителей клана Рейто видно не было, судя по всему, они отлучились в главное здание. Лишь клан Уту слонялся вдоль и поперёк раскинутых столов, рассредоточив себя для общения со всеми — слишком рассредоточив, слишком нарочито. «Провокаторы», — подумала Сакура, и это слово отозвалось в висках глухим ударом. Сместив фокус внимания со странного Тобирамы на остальных, она приглядывалась к чёрным плащам каждого, а также к коже. Неяркий свет немного усложнял изучение людей, но по крайней мере сейчас у неё был повод осмотреть всех детальнее, без опаски выдать свой интерес. Ведь до этого момента они все казались сплошным пятном. Кожа у всех была чистая, без единого намёка на остатки крови или грязи, как и плащи — целы, без разрывов. Все вели себя спокойно, разве что немного напряжённо, но причина этого могла крыться в самом фестивале, в его духоте и лицемерии. Ничего не выходило за рамки обычного. Тем временем со стороны гостевых покоев вернулся Акия, очевидно чем-то раздосадованный, — его губа была рассечена, как от сильного удара кулаком, и нижний край припух, наливаясь синевой. Он осторожно подошёл к друзьям — однозначно менее активно, чем она когда-либо видела. Обеспокоенно взглянув на девушек, он понимающе кивнул и встал рядом с Мито. Витало какое-то неуловимое напряжение, однако Сакуре оно казалось скорее подозрительным. С появлением Акии Кацу прекратил отбивать ритм, будто что-то щёлкнуло внутри. Было не время и не место интересоваться, откуда взялась такая странная травма у будущего фермера. Да и вряд ли тот, кто ушёл с места пропущенных всеми событий, мог отделаться только рассечённой губой, но совпадение было нетривиальным — слишком нетривиальным для этого вечера, полного несовпадений. Сакура, вероятно, продолжила бы углубляться в собственные размышления, если бы на горизонте не замаячил Мадара. Но не сам он взбудоражил её внимание — а его компаньон. Тот самый парень, Гецуя, с которым покушавшаяся на её лицо жертва шёл с непоколебимым видом, мокрыми волосами и без верхней накидки. Оценить, насколько была отмыта его кожа, оказалось крайне сложно в этом дрожащем свете фонарей, но вот волосы... Они были уложенны иначе. Поскольку были мокрыми. Мокрыми они могли быть, только если были сильно запачканы. Внутри снова забурлила злоба — густая, тёмная, как та самая кровь на поляне. Конечно же, чёртов Мадара Учиха. Как бы ей хотелось сейчас вцепиться ему в горло, исполосовать его лицо, чтобы он никогда больше и никому не улыбнулся этой самодовольной, хищной улыбкой. Как бы велика ни была снова накатывающая ярость — которая теперь, благодаря младшему Сенджу, не оглушала, а пробуждала, обнажая все рефлексы, — просто так нападать было бессмысленно. Какие аргументы? Где улики? Какой резон? Зачем им могло потребоваться убийство какого-то недотепы, пусть и наглого? Нет, всё слишком до смешного просто, а она успела убедиться: простого в этом времени не бывает. Почему-то ей захотелось посмотреть на Тобираму, который по обыкновению уже смотрел на неё — пристально, с ноткой того самого ледяного любопытства, которое она не могла расшифровать. Слегка заметно кивнув в сторону прибывших, он до нелепого быстро свёл брови, и на его губах проступил намёк на улыбку — короткую, почти мимолётную. Понять этого человека, по всей видимости, ей было не дано. Сейдо вышел в центр поляны и попросил всех собравшихся о внимании. Сакура точно не хотела оказаться на его месте. После слов, которые он сейчас произносил — о том, что на святой земле произошло убийство, что клан, обязанный обеспечить безопасность, подвёл их, что он расписывается в собственной некомпетентности и признаёт право остальных на требование в уплату ошибки, — её ждала неопределённость. Худшая из известных мук. Никакого роптания и замирания толпы не произошло: собравшиеся сразу взорвались пересудами и, к сожалению, вполне заслуженными обвинениями. Дети Сейдо хотели вступиться за отца, но лишь крепче сжимали кулаки и натягивали маски, чтобы не усугубить ситуацию. Однако один голос был громче остальных — хотя и не кричал вовсе. — Ты был обязан обеспечить безопасность, — нравоучительно говорил Мадара, и на этот раз его лицо выражало негодование — настоящее или наигранное, Сакура не могла разобрать. — Соглашаясь на визит, я был уверен, что клан, восхваляемый как «самый сильный», сможет гарантировать целостность жизней. — Вы правы, господин Учиха, — покорно принимая правду как пронзающие стрелы, Сейдо склонился в извинении перед всеми представителями. И всё, наверное, пошло бы хорошо, если бы его поклон не порадовал Мадару так явно — самодовольная ухмылка растянула его губы, и это было хуже любой пощёчины. — Плату выберет клан Уту, — более раздражённо ответил Мадара, — но я настаиваю на плату «сын за сына». В конце концов, кровь оскверняет, и она же приносит очищение. Так, устроило бы всех, я полагаю и мы ы быстро завершили это недоразумение. Предложение было принято представителями клана Учиха так же удовлетворительно, как и кланом Уту. Даже кто-то из клана Сенджу поддакивал, хотя сыновья главы были максимально сосредоточены на том, что очищающей крови тут может пролиться куда больше — в любую минуту, по любому поводу. — Удобно, — стуча пальцами по маске, Сакура, не внемля всем известным ей правилам, всё-таки не смогла удержаться. Голос её прозвучал тихо, но в этой натянутой тишине его услышали все. — Что? — вопросительно отозвался Мадара, а её названый отец, выпрямившись, повернулся к ней, бросая строгий, умоляющий взгляд. — Я говорю: удобно спускать собак на Сейдо и ни слова не говорить о правосудии. — С каждым новым словом привлекая всё больше внимания к своей персоне, Сакура не заметила, как её друзья, закрывавшие её до этого момента собой, удивлённо разошлись в стороны, позволяя всем увидеть её вскипающий лисий облик — маску, ставшую оскалом. — Это древняя традиция, девочка. Ответственность за смерть лежит на принимающем клане, и они должны уплатить долг очищения здесь и сейчас, — сохраняя позицию своего превосходства, Учиха подошёл ближе. Отчего-то этот разговор наблюдающим со стороны казался смертельной схваткой, хотя видимых причин для того не было. Кроме дерзости со стороны юной девушки. — Действительно удобно, — повторила она, подытоживая мысль, опуская руку, подпиравшую голову. — Зачем искать убийцу, когда его можно просто выбрать? — Это древнее правило, которое обязаны соблюдать все к… — И что? Просто множить бездумно убийства в угоду кому? — Сакура, — предупредительно сказал Сейдо, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которую она слышала лишь однажды — перед битвой, где он чуть не лишился сына. — Интересно вообще получается, — угрожающе сосредоточенная, она не спускала с Мадары взгляда, переставая контролировать давящий изнутри гнев. — Без суда, без разбирательств — кто настаивает на наказании? Тот, кому есть что скрывать, возможно? — Доказательства есть, или бросаешься громкими словами, переоценивая свою значимость? — Твоё существование — лучшее из доказательств. — Осторожнее, за такие слова и умереть можно раньше твоего брата. — Не рекомендую угрожать мне или кому-то из клана Узумаки. — Брыкайся сколько хочешь, смерть всё равно неизбежна. Сегодня она уже нас навестила, навестит и ещё раз. Этот момент всегда наступает у всех. Когда ты неделями, годами, десятилетиями складываешь по крупице в маленький чулан всё, что считаешь сейчас лишним, ненужным, не к месту, — до тех пор, пока каждое открытие двери не обрушивает на тебя лавину скопившегося там хлама, угрожающую утопить тебя под своим весом. Пока в какой-то миг ты не открываешь её с рывка настежь, готовый к тому, чтобы быть раздавленным. Так и случилось. Дверь, маячившая перед её глазами девятнадцать лет, распахнулась, выпуская всю скопившуюся внутри ярость — слепую, голодную, древнюю. Она позволяла ей разрушать себя и всё встреченное на пути, словно жадно заглатывая воздух перед последним броском. Резко поднявшись со скамьи, вложив в руки всю свою силу, Сакура отбросила стол с такой мощью, что он улетел в сторону главного особняка, проламывая на своём пути крепкие стволы деревьев — ломая их, как спички, как кости. Сконцентрировав в кулаке чакру, одним прыжком она оказалась у лица Учихи, который даже не шелохнулся с места — то ли будучи удивлённым, то ли уверенный в том, что она не сможет ему навредить. Перед тем как нанести удар — не продавая собственную жизнь, как в их последнюю встречу, зная, что сейчас точно не промахнётся, — у неё промелькнула мысль о будущем. Права ли она? Не закончив удара, её рука была остановлена перед лицом Мадары, а спина прижалась к освежающе холодной груди. Воспользовавшись своей невероятной скоростью, Тобирама успел пресечь малоприятное для всех развитие событий. Его прохладная кожа отрезвляла рассудок, но не могла успокоить гнев — слишком глубоко он пустил корни. Свободной рукой стянув с себя маску — впервые показывая всем присутствующим своё раскрасневшееся, искажённое лицо, — она жёстко и так же раздражённо выпалила: — Да что ты знаешь о смерти, кроме того, как её приносить? — Стискивая зубы, напрягая всю челюсть до хруста, девушка почувствовала, как сильнее её руку сжал Тобирама, явно не ожидавший прикладывать столько сил к её усмирению. — Я умирала столько раз, сколько жизней ты не соберёшь за все причинённые тобой беды. Не говори своим трусливым ртом о том, что тебе неведомо. Это была боль. Самая настоящая, живая боль, которая пронзает проклятое, бесконечное в своём упрямстве сердце — то самое, что никак не хотело останавливаться, несмотря на все её старания. Слова, что так долго копились у неё на устах, которым не было выхода долгие годы, сорвались с губ легко и яростно, словно прорвавшая плотину лавина — и все собравшиеся застыли с ощущением благоговения перед этой силой. Лиса начинала злиться по-настоящему, а её чакра выходила из-под контроля, выпуская — как в тех историях, что слагали о ней простодушные горожане, — цепи из поясницы. Они развивались в тусклом свете фонарей как алые хвосты Наруто, как память о том, кого она потеряла, о том, что, возможно, никогда не вернёт. Как много ей хотелось ему сказать, как много она мечтала причинить ему боли — дать хотя бы на мгновение почувствовать, насколько страшной чумой, какой всесокрушающей проказой он станет для этого мира. Может быть, тогда эта самодовольная ухмылочка, эта мерзкая, знакомая до оскомины усмешка сотрётся с его лица навсегда. Гнев множился в ней с каждым ударом пульса, как и сила в её кулаке, всё ещё стремящемся размозжить ему череп — раз и навсегда, пока ещё есть шанс. Тобирама продолжал сдерживать её, не давая переступить эту роковую черту, за которой уже не будет возврата. Знал бы он, насколько много он делает для неё — и для себя в том числе, — всего лишь удерживая её над этой пропастью, не давая сорваться в ту самую бездну, из которой не возвращаются. Его пальцы сдавливали её запястье очень сильно, почти до скрежета, и в какой-то момент большой палец его руки, удерживающей её за талию, начал медленно, почти невесомо поглаживать её в успокаивающем, манящем движении. Словно он не удерживал сорвавшегося с цепи зверя, а успокаивал давно знакомого и дорогого человека — того, чью боль понимал без слов. Именно эта деталь, выбивающаяся из общей картины — неожиданная, почти интимная, — заставила её погасить цепи и лишь немного сбавить напор, позволить гневу отступить на шаг, но не исчезнуть. — Она права, — прикладывая неимоверные усилия, чтобы сохранить спокойствие, пока все его силы уходили на сдерживание, Тобирама прижался к ней ближе, опуская всё ещё занесённую для удара руку. — Не подстрекай своими радикальными предложениями. Клан Узумаки и Уту сами смогут решить вопрос цены. «Расслабься». Шёпот беловолосого Сенджу, прозвучавший прямо над её ухом, был таким умиротворённым — низким, грудным, почти текучим, — будто он не был ни взволнован, ни обеспокоен происходящим. Словно он точно знал, с какой интонацией, с какой бархатистой нотой нужно произнести эти слова, чтобы она смогла почувствовать то, что он просил — не разумом, а телом, каждой клеткой, измученной десятилетиями борьбы. Прижавшись грудью к её спине ещё ближе, сокращая дистанцию до невозможной, до той самой, где стираются границы между чужими и своими, он ещё раз — не сводя взгляда с Мадары, касаясь своей щекой её уха — снова прошептал это изумительно чарующее слово. Оно проникло под кожу, разлилось теплом там, где недавно бушевал огонь, и когда он понял, что оно наконец подействовало, когда почувствовал, как её мышцы расслабляются под его руками, он обошёл её, вставая спиной к Мадаре — телом закрывая от этого взгляда, давая понять, что его идеи он не разделяет. Стоявший в стороне Хаширама был в равной степени сосредоточен и растерян — скорее всего, из-за не типичного поведения младшего брата, которого он привык видеть расчётливым, холодным, но не настолько… вовлечённым. Однако, пытаясь разрядить обстановку, он вышел вперёд как истинный будущий миротворец — с открытыми руками и той самой солнечной улыбкой, которая, казалось, могла растопить любой лёд. — Я предлагаю всем сосредоточиться на главном. Мой брат прав. Главы кланов, я уверен, способны прийти к взаимопониманию, — он повернулся к Сейдо и обратился к нему: — Я уверен, никто не хочет сегодня вступать в битву с Кровавой Лисой и множить и без того прискорбную смерть. Господин Узумаки, полагаю правильным решением будет закончить встречу и дать всем право уехать или остаться. — Безусловно, — Сейдо поклонился в ответ, выражая немую благодарность за понижение накала страстей. Отвлекаясь от манящего холода — такого желанного в этой духоте, — Сакура посмотрела по сторонам, видя различные взгляды собравшихся. Да, она была той самой Кровавой Лисой, заслужившей это имя не потому что была сильной, не потому что была великим стратегом или искусным бойцом, не потому что обладала огромным потенциалом. Только она, Сейдо и его дети знали, чему принадлежит эта заслуга. Но только она одна знала, что это имя — не награда за её старания сделать мир лучше. Это имя — проклятье за то, что она недостаточно умна, чтобы вернуться. Тем не менее этот титул вселял страх, и Хаширама был прав: вступать в открытый поединок с ней никто не хотел. Ведь она выходила живой из самых кровавых сражений. Заканчивая каждый бой, она оставалась невредимой — чем и заслужила эту славу, — а иногда и единственной живой из всех, и именно это сделало её имя таким пугающим. Позволив себе отвести взгляд от генератора своей ненависти, она перехватила ладонь Тобирамы, позволяя ему накрыть её руку своей и увести в главное здание. — Если прольётся кровь брата, заплатишь своей, — бросив на прощание угрозу, уже развернувшись спиной, она услышала смешок этого монстра — тихий, уверенный, всезнающий. Едва ли он сможет понять, что когда ты сам обречён проклятьем, тебе ничего не стоит стать проклятьем для других. По крайней мере сейчас, ведь в будущем, будучи в здравом уме, никто не решится на подобное ему. Как и она сейчас.

***

Наконец полностью придя в себя, позволяя холодному рассудку снова взять верх над взорвавшейся, яростной ипостасью, Сакура почти вернулась к своему привычному состоянию — отстранённому, равнодушному, выжженному. Конечно, если не считать нескольких выбивающихся из обыденности факторов: Мадара, убийство безымянного Уту, крайне высокие риски изменения истории такой, какой она её знала, ну, и, конечно, Тобирама, сидевший напротив неё всё то время, что она молча приходила в себя. Когда они вышли из эпицентра событий, несмотря на то, что именно он вывел её оттуда, она сама повела его в сторону своей комнаты, а затем и своего сада — в то самое убежище, где заканчивался шум и начиналась тишина. Тобирама выглядел ничуть не более заинтересованным, чем прежде, рассматривая водную гладь небольшого пруда, в котором под мягким светом красных фонарей резвились карпы — безмятежные, глупые, счастливые в своём неведении. Тишину, повисшую между ними, разрывало лишь периодическое кваканье лягушек, хотя, возможно, они лишь дополняли тягучую атмосферу раздумья, делая её ещё более плотной, почти осязаемой. И если ход своих мыслей Сакура знала отчётливо, то вот о чём рассуждал мужчина, сидевший на камне напротив, было загадкой — тёмной, глубокой, как этот пруд. В голове крутилось множество вопросов, но каждый из них развивал потенциальный диалог, а если она и желала ответов, то сама их давать не хотела. И отчего-то ей казалось, что этот мужчина точно в ответ на её вопросы задаст свои — не менее колкие, не менее опасные. И всё же ей отчаянно требовалось узнать: как он сделал то, что не удалось никому? Как успокоил Бьякуго, эту вечную, звенящую боль, которая была с ней дольше, чем что-лбио? Но если представить, что она в прошлом — насколько безопасно будет вообще затевать с ним разговор? Мысль была жестока, как удар под дых. С одной стороны — риск для всех, кого она знала: ведь если это всё же не Цукуёми и будущее когда-то настанет, измени она что-то здесь — даже самую незначительную деталь, а она уже сотворила их немало, — и всё пойдёт под откос. Но если ей удастся найти способ вернуться, а она действительно была в прошлом, — не повлияет ли то, что она припрёт к стенке будущего Второго Хокаге с целью вытрясти из него информацию? Наверное, нет. Только если она в проклятом коконе бесконечного Дзюцу. Когда в её жизни появилось что-то вроде новой ниточки — тонкой, ненадёжной, но всё же заметной, — пришла пора действительно задуматься о том, что первично. Умереть. Умереть, чтобы вернуться. Или каким-то неопределимым образом понять: выдуманный ли это мир её воображения или настоящее прошлое. И для этого, кажется, только у одного клана были ответы. Скривив лицо от того, что замутило, она пока оставила и эту мысль — убрала в дальний угол, где хранились все неразрешимые загадки. — Твоё красивое лицо обременено слишком тяжёлыми мыслями, малышка, — даже не взглянув на неё, мужчина продолжил отстранённо рассматривать карпов. Сакура вспомнила, что на её лице нет маски, и отчего-то почувствовала что-то вроде смущения — лёгкого, мимолётного, почти забытого, но им в чистом виде это, конечно, не было. Дел она и так натворила немало: одним лицом в истории больше, одним меньше — какая разница. Его голос, как и в лесу, звучал удивительно умиротворяюще — низкие, грудные оттенки этих нот странно резонировали с ней, ведь несмотря на то, какие бестактные фразы он произносил, это её не злило. Разве что немного раздражало — ровно настолько, чтобы не потерять бдительность. — Я тебе не малышка, — заводя руки за голову, она распустила туго натянутый хвост, позволяя себе сбросить лишнее напряжение, почувствовать, как волосы тяжело падают на плечи. Положив заколку, подаренную Мито, себе на колени, Сакура продолжила массировать голову двумя руками, разминая затекшие мышцы. В жесте не было ничего романтического — просто базовая потребность расслабиться, просто желание, чтобы эта проклятая боль не возвращалась. Но когда Тобирама повернулся к ней, в его алых глазах была не скука — а оценивающий интерес, холодный и цепкий. — А по-моему, именно она, — лицо не выражало ничего: ни ухмылки, ни усмешки, но вот глаза — с каждым её поглаживанием головы в тех местах, где ещё оставались косы и натягивали кожу, — разгорались маленькими огоньками. Либо это была просто игра света, либо в нём действительно что-то загоралось. Сакура не знала, что хуже. — Хорошо, давай иначе сформулирую мысль: назовёшь малышкой ещё раз — и больше говорить не сможешь совсем. — Вижу, что ум — не твоя сильная сторона, раз сила — единственный способ выражать недовольство, — округлив глаза, поднимая бровь в явном укоре, ответил он ей. Ей очень хотелось возразить и продолжить отстаивание своих интеллектуальных способностей, особенно если учесть, что её товарищи в прошлом то и дело шутили над этим, — что усилилось после того, как она научилась у Цунаде своим сокрушительным ударам. Но если она не сдержится, это действительно плохо закончится. А чему она хорошо научилась за эти годы, так это сдерживаться — терпеть, ждать, молчать. Так она говорила себе и с сегодняшнего дня теперь будет делать ментальную ремарку: «Мадара — не в счёт». — Зачем ты это сделал? — решив перевести тему, она прямо посмотрела на него с нескрываемым вызовом. Все крохи информации, которые она знала о великом Втором Хокаге — человеке, прославившемся выдающимися талантами в создании техник, потом же им и запрещённых, — твердили: он не делал ничего без умысла. Человек с выдающимся умом и стратегическим видением не мог совершать поступки просто так, без корыстного интереса. И выругав себя за то, что, судя по всему, он прав и ум — не её конёк (ведь пару минут назад она размышляла о том, что в разговор вступать не надо), всё-таки вступила. — А нужен повод? — он снова состроил гримасу удивления — или её пародию. — Это не ответ. — На странный вопрос — странный ответ, — мужчина пожал плечами, затевая, как ей казалось, странную игру. Для начала, он всё-таки действительно раздражал её. Причём раздражала сама манера строить диалог — ускользающая, как ртуть. Можно было сказать, что ему нравится её подначивать, но он оставался таким спокойным, что сложно было сделать такой вывод. Как вообще можно разгадать человека, который, кажется, и сам до конца не понимает, как себя вести, — раз постоянно перескакивает со скуки на интерес и обратно? Или же он понимает свои мотивы особенно хорошо и виртуозно строит свою линию поведения, не оставляя зацепок? Голова снова начинала болеть — глухо, настойчиво, отдавая в затылок. Опуская голову вниз, девушка тяжело выдохнула, и в самый последний момент, когда воздуха в лёгких почти не осталось, прошептала себе под нос единственное, что крутилось на языке. «Олух». — С отменным слухом, между прочим, — он повернулся к ней, а потом произнёс её имя так обыденно, словно уже множество лет знает её и знает, как именно нужно произнести эти звуки, чтобы она почувствовала что-то забытое — то, что могло бы уступить место привычной скуке. Спокойствие. — Любой благовоспитанный воин знает: если кому-то нужна помощь — надо её оказать. Что я и сделал. У тебя болела голова — я помог. Ты почти устроила кровавую резню, позволяя гневу затмевать разум, — я помог. И только. — Благовоспитанность в это время — редкость, — устремляя взгляд на заколку, она стала вертеть её в руках, ловя маленькие рассеянные лучи света фонаря в каждом движении, в каждом блике. — Но не значит, что её нет, — он словно хотел продолжить, но прервался. Резко задирая голову кверху, так, словно только что услышал, как его зовут — или что-то более важное, — он поднялся с камня, расправляя свои церемониальные синие наряды. — А значит, и мне не стоит быть в комнате маленькой леди наедине. — Насколько хорошо ты знаком с концепцией угрозы? — поднимая голову и с награнно высокомерным выражением лица, Сакура свела брови, чтобы припомнить ему недавнее гарантированное будущее, если он продолжит эту форму обращения. Тобирама не растерялся, довольно быстро сократил расстояние между ними, наклонился так, чтобы его лицо оказалось прямо напротив её, а их дыхание — смешалось, касаясь кожи друг друга. — Настолько же хорошо, как и ты — с концепцией оскорблений, — он перевёл взгляд с её внимательного лица на слегка приоткрытый рот и провёл указательным пальцем по её губам — медленно, почти невесомо. — И, в отличие от тебя, я не разбрасываюсь несостоявшимися угрозами о том, что вырву тебе язык, когда ты говоришь или думаешь оскорблениями в мой адрес. — Мысли читать умеешь? — В этом нет необходимости, — он провёл пальцем вверх по её лицу — по щеке, по скуле — и ткнул прямо в печать на лбу жестом, который не был суровым или опасным, скорее лёгким и, что удивительно, игривым. — Достаточно взглянуть на твоё изнеможённое выражение лица. Сразу понятно, что ты огрызаешься. На какое-то время — не такое долгое, чтобы напряжение между ними изменило свой контекст, но и не такое короткое, чтобы можно было сделать вид, что ничего не случилось, — они остались стоять так близко, разглядывая друг друга так пристально, словно каждый пытался найти ответ на тот самый незаданный вопрос. Да, он раздражал её. Но почему даже при безусловно дерзком и неожиданном поведении с его стороны она всё равно ощущала тепло? Её касались и раньше: Акия, постоянно лезший обниматься, Мито, которая душила её в своих объятьях, Кацу — да много кто. Но их прикосновения были такими же горячими, как и она сама. И только от его прикосновений исходила желанная прохлада — словно после долгих часов на палящем солнце наконец заходишь в ласково принимающие тебя прохладные воды, и всё тело выдыхает, расслабляется, забывает о боли. В голове промелькнула мысль, что ей бы хотелось, чтобы это мгновение продлилось чуть дольше, — и она быстро выругала себя за то, что вообще об этом подумала. Он же Второй Хокаге. Двоюродный дедушка её учителя. Когда она сосредоточилась на слове «дедушка», едва начавшие розоветь щёки тут же перестали наливаться алым — отблеском его глаз, фонарей, чего угодно. И она бы сказала ему, что для благородного воина непристойно вот так врываться в личное пространство леди, особенно для того, кто только что благородно намеревался сверкнуть пятками из её покоев, но судьба, решив сыграть с ней злую шутку, распахнула двери её комнаты — и предстала в лице Кацу. Он вошёл и за раскрывшимися сёдзи увидел довольно двусмысленную сцену: близко, слишком близко, пальцы на губах, лоб, полумрак. Не спеша разрывать дистанцию, они оба повернулись и посмотрели на вошедшего, а Тобирама лишь убрал палец, даже не выпрямившись в спине. — Ещё увидимся, — одарив наследника клана кратким взглядом, Тобирама снова повернул голову к Сакуре. — Уверен, ты захочешь увидеть меня снова. Не давая ей и шанса возразить на очередную дерзость, мужчина кивнул Кацу и, применяя свою телепортационную технику, скрылся из виду, оставляя её вновь разгорячённой — и почему-то пустой, словно из неё вынули что-то важное. Старший сын Узумаки, как выяснилось, пришёл за Сакурой, чтобы отвести её к отцу. Естественно, сопровождал он её под нравоучения — о том, что её поведение было вызывающим, о том, что она не сдержала себя, о том, что теперь придётся расхлёбывать последствия. А также под несколькими оставленными без ответа вопросами: что Тобирама делал у неё в покоях и что, не выражающую ни к кому интереса Сакуру, так привлекло в этом странном мужчине. Рявкнув, что это вообще-то не его дело и она не обязана перед ним отчитываться, Сакура чувствовала, как напряжён её названый брат — каждая мышца, каждый шаг. Его однозначно гораздо сильнее беспокоила вся ситуация, которая просто выходила из-под контроля — как поезд, сошедший с рельсов. На нём лежали огромные обязательства, и сегодня они все облажались по-крупному. Подходя к главным дверям зала совещаний, который находился на подземных этажах, Кацу прежде, чем открыть и пропустить её вперёд, остановился у входа, взялся за обе ручки — так как, в отличие от дверей над землёй, эти были из тяжёлого камня, и, чтобы открыть их, приходилось приложить немало усилий. — Сакура, — закончив свои осторожные и тревожные нравоучения, парень повернулся к ней, глядя уставшим лицом, под глазами которого успели залечь тёмные круги — глубокие, как провалы. — Как бы я ни злился на то, что ты открыто угрожала представителю другого клана… — Мы же вроде уже пришли. Мне ещё от Сейдо выслушивать это всё. Может, остановимся? — Я знаю, я не самый лучший и надёжный брат, но… — прерывая поток её возражений, он отвернулся от сестры, уперев взгляд в каменные ручки, которые плотно сжимал. — Спасибо, что вступилась за меня. Но в следующий раз выбирай клан, а не меня. — Люди и есть клан, Кацу. Вступаться за каждого — значит вступаться за всех.