Песнь о кровавой лисе

Чтобы найти Сейдо Узумаки, Сакуре пришлось уйти довольно далеко за пределы территории клана. Там, где лес кончался и открывалась небольшая поляна со священным камнем в центре, стоял мужчина. Глядя на него, можно было подумать, что ему не больше тридцати, однако гены Узумаки всегда играли дурную шутку со всеми, кто смотрел на них. Из-за огромного объёма чакры, постоянно циркулирующей в их телах, внешнее старение организма замедлялось. Сейдо было уже пятьдесят, и по меркам этого кровавого времени он считался долгожителем. Мало кто из мужчин доживал даже до двадцати, а те, кто пересекал отметку в тридцать, поистине могли считаться сильными воинами. Ведь слабые не выживали. Слабых забирала смерть. А Сейдо был не просто взрослым, но и откровенно хорош собой. Длинные алые волосы до поясницы были собраны у самого основания. Протектор с символом клана не позволял более светлым прядям у висков спадать на лицо. Его белоснежное хаори сидело идеально прямо — наверное, если бы подул ветер, оно бы красиво заиграло в его завитках. Когда она впервые с ним познакомилась, он был одет в такие же одежды. Признаться, именно так она и представляла себе смерть: чистое непорочное одеяние и кроваво-красные волосы. Глаза у него были такого же солнечного цвета, как и у его детей. Его лицо хранило строгое выражение, но в глубине внимательных глаз таилась отеческая доброта. Когда он говорил, в уголках губ проступала едва заметная улыбка, смягчающая резкие черты. Прямые, чётко очерченные брови придавали облику особую выразительность, а едва заметные морщины у глаз свидетельствовали о многих пережитых заботах. Сакура не могла не замечать, как меняется выражение его лица, когда он обращается к своим детям или ближайшим подчинённым, оставшись наедине: строгость сменялась участливым вниманием, а в голосе появлялись мягкие нотки. В моменты сосредоточенности его лоб прорезали задумчивые складки, но стоило ему поднять взгляд — лицо озарялось тёплым светом доброты. Не каждому удавалось увидеть такую сторону одного из самых могущественных шиноби этого времени. — Ты пришла, — та самая мягкость в его голосе прозвучала как всегда, когда он обращался к ней. Открыв глаза, прерывая солнечные ванны, мужчина развернулся, не расцепляя рук за спиной. — Как проходит подготовка к завтрашнему дню? Никого не убила? — Почему все вокруг меня до сих пор считают, что это смешная шутка? — Ну, может, если ты перестанешь всех пугать своим отстранённым видом, люди перестанут думать, что ты ешь детей на завтрак, — приблизившись, он похлопал её по плечу — так же, как часто делает Акия. Но только ему она позволяла это без того, чтобы одарить смертоносным взглядом. — Боги, и такое уже обо мне говорят, — закатив глаза, девушка заправила упавшие на лицо пряди, сопровождая жест тяжёлым выдохом. — Всё готово. Печати проверила, провизию — тоже. Кацу занят расстановкой столов и размещением гостей, Мито — подготовкой людей и репетицией танца. — А почему ты не репетируешь с ней? — Порадуемся тому, что я вообще согласилась. Будем тренироваться? Взглянув на подопечную, которая крайне не любила расшаркиваний, Сейдо снял накидку и аккуратно положил её к ближайшему дереву. Под накидкой оказались лишь белоснежные штаны и мускулистое тело, ничем не прикрытое выше пояса. И снова в голову пришло: до чего же удивительны гены Узумаки. Так прекрасно выглядеть в свои годы мало кому удавалось. У главы клана было крупное, рельефное тело — словно он не бумажки перекладывал, а сутками напролёт занимался тренировками. И хоть он не гнушался периодически съязвить, назвав её «старушкой» (что, кстати, некогда услышал Акия и, не вдаваясь в контекст, решил перенять смешливое прозвище), она, глядя на Сейдо, не решалась вымолвить в ответ подобное. Они познакомились семнадцать лет назад, когда Сейдо было всего тридцать три. И она могла поклясться: у него лишь прибавилось шрамов на этом мускулистом теле и жёсткости в лице, но возраст точно не тронул красоты этих прекрасных черт. Поначалу она стеснялась, увидев, в каком облачении он любит проводить спарринги, но со временем привыкла. Сняв с себя белую рубашку и корсетный пояс, Сакура оставила лишь нижние бинты и опустила взгляд на свои кожаные штаны, которые сидели как вторая кожа. Из-за внезапной встречи с Акией она не успела переодеться в тренировочную одежду, а эта деталь гардероба была совершенно не приспособлена для того, чтобы лавировать между атаками, и уж тем более не рассчитана на напряжение мышц. Решив, что рассекать по поместью с дырами на неприглядных местах она точно не хочет, вслед за рубашкой она сняла и штаны. Сейдо её внешний вид никак не смутил — он не придал этому значения. Хотя тут же предложил в ответ снять и свои штаны, чтобы уровнять положение. Сакура лишь раздражённо фыркнула на очередную попытку разрядить обстановку, которая до этого абсурдного предложения не была накалена. Собрав волосы в низкий хвост, она забрала протянутую Сейдо печать, прикрепила на заднюю сторону шеи и приняла боевую стойку. Её соперник взял в руки два куная и уже намеревался сделать шаг, как Сакура — безоружная — бросилась на него открытым прямым ударом. Любой воин, глядя на этот выпад, сказал бы, что это самоубийство. При такой стойке ты открываешься полностью. Но только она могла пользоваться атаками, которые обескураживают соперника. Вообще, битва для очередного тестирования печати была не так уж необходима, но Сейдо в своё время настоял: просто так тыкать в неё кунаями он не намерен, поэтому если хочешь экспериментов — будет спарринг. Мужчина легко увернулся от её атаки, наклонив корпус и уведя его вправо, оказался за спиной, занёс кунай для удара в спину. Но девушка, приземлившись на правую ногу, развернулась через левое плечо, делая выпад левой ногой и сбивая его руку с траектории. Отскочив в сторону, Сейдо перехватил кунай поудобнее и бросился на неё. Он знал, что за годы тренировок прямой атакой её всё равно не взять. Хоть она и бросалась на клинки как мясо на вертел, многолетняя выучка научила рефлекторно блокировать удары. Только опытный боец мог с первой же её оголтелой атаки попытаться пронзить её сталью. Сделав ложный выпад прямо перед носом, когда она уже заносила кулак с концентрированной чакрой, он снова развернулся, обходя её с другой стороны, и приготовил кунай к удару. Сакура была недостаточно быстра, чтобы уклониться от скорости Сейдо, но, разгадав его манёвр, изменила траекторию удара — нанесла его по земле. Опираясь на кулак, она получила опору, позволившую быстро переставить ноги и вытолкнуть левую ногу вверх, нанося неожиданный удар врагу. Не успев увернуться, мужчина уже набирал скорость, летя вниз, как выпустил из себя цепи чакры и ухватился одной за вытянутую ногу Сакуры, подтягивая себя к ней. Увернувшись в последний момент от его удара, Сакура перекатилась по земле подальше. Поскольку нога была плотно стянута цепью, Сейдо, поднявшись, ухватился за звенья и с силой потянул её к себе, заставляя потерять равновесие. Её траектория была прямо направлена на выставленный кунай. И хотя она очень хотела проверить, сработает ли печать, проигрывать без усилий не желала. Сложив быструю печать, она создала свою цепь, которая зацепилась за ближайшее дерево, создав сильный противовес. Потеряв контроль, Сейдо не успел среагировать: Сакура, приложив немного сил, подтянулась за цепь, выбила почву из-под ног противника и устремилась вниз, нанося сильный удар чакрой. Земля под её кулаком затрещала, но когда пыль немного осела, она увидела, что место удара пусто. В этот момент спину обдало сильнейшим жаром, а голова заболела так же сильно, как девятнадцать лет назад в тот проклятый день. Над ухом прозвучал голос названого отца: — Ты, как всегда, не следишь за битвой. Она повернула немного голову назад и увидела, что его кунай воткнут в её шею — в ту область, где находилась печать. Сакура улыбнулась. Это были единственные мгновения, в которые она могла позволить себе почувствовать надежду. Но улыбка была скорее отчаянным жестом, мольбой о том, чтобы тысячный план наконец сработал. Печать запылала янтарным светом, гул в голове путал мысли и туманил сознание. Сейдо вытащил кинжал из тела, оставляя прорванную артерию быстро терять кровь. Реальность снова начала расплываться, и Сакура закрыла глаза — в надежде либо никогда их уже не открыть, либо открыть и увидеть старых друзей. — Жива, — послышался голос Сейдо, когда Сакура уже открывала глаза, приходя в сознание. Это было не столько неожиданно, сколько в очередной раз разочаровывающе. Опять ничего не вышло. Протерев глаза, она увидела, что лежит в тени деревьев, а Узумаки сидит, облокотившись о ствол большого дерева, и крутит в руках не сработавшую печать, ещё недавно бывшую у неё на шее. Девушка тяжело выдохнула и сменила положение на такое же, как у него. Всё тело было в крови, которая успела немного засохнуть. Заведя руку за спину, она стала ногтями скрести кожу, чтобы стряхнуть присохшие корки. Раны, конечно, уже не было — успела затянуться за время её отключки, как и всегда. — Не расстраивайся, я найду способ, — всё так же перекладывая печать с руки на руку, Сейдо произнёс это с каким-то уставшим и растерянным тоном. — Я слышу это уже семнадцать лет. Надеюсь, до того как ты погибнешь, мы поймём, что с этим делать, — не придав очередному провалу особого значения, девушка продолжила очищать спину. Она знала: это непросто. В конце концов, главный мастер фуиндзюцу ищет способ столько лет, и если ему не удалось за это время, то вряд ли какой-то вариант, наспех составленный перед фестивалем, когда у него все заботы, мог возыметь хоть какой-то результат. Это изначально было гиблое дело. Найти смерть — дело лёгкое для других, но эта дама в невидимых одеяниях избегала её. За годы, проведённые в поисках смерти, она уже как-то привыкла не чувствовать её холодного дыхания. Забавно: расскажи кому — не поверят, что есть на этой земле кто-то, столь отчаянно желающий смерти. — Сакура, а ты никогда не думала о том, чтобы просто жить? — всё так же заворожённо перебирая обгорелый лист печати, вопрос Сейдо застал Сакуру врасплох. — По-моему, это я и делаю всё это время, — ответ был вполне очевиден. Словно она отвечала на вопрос, который и не требует ответа, ведь и ягнёнку понятно, что нельзя не жить. — Нет, ты знаешь, о чём я, — он тяжело выдохнул, и его обычная лёгкость пропала из голоса, уступая место тому самому пятидесятилетнему мужчине, умудрённому опытом. — Я помню данное тебе слово и знаю всё, через что ты прошла. Но неужели ты не хочешь дать себе даже шанса? Семнадцать лет пустоты — большой срок. — Шанса на что, Сейдо? — На жизнь. — На жизнь? — в её голосе прозвучало раздражение. — На какую жизнь? — Неужели эта жизнь так плоха, чтобы не попробовать её прожить? Я не предлагаю начать всё сначала. Но неужели запрещать себе даже думать о том, чтобы снова чувствовать — лучше? — Дело не в том, плохо или хорошо. Моё пребывание здесь — это огромные риски для тех, кто был мне дорог. А когда я вернусь — что будет с теми, кого я здесь оставлю? Слишком высокая цена за мою некомпетентность в применённой технике. Однажды он уже заводил этот разговор. Когда ей было лет десять, он предложил то, что казалось ему стопроцентным вариантом получения желаемого. Но увы — тот способ не сработал, зато с тех пор она стала считаться полноправным членом их клана. Это был последний раз, когда она улыбалась, думая: Наруто бы знатно залился хохотом, узнай он, что Сакура Харуно стала Сакурой Узумаки — да и не оттого, что решила ответить на чувства друга. После этого улыбка, как и краски, исчезли из её жизни. Ведь когда гений печатей говорит, что вступление в клан это гарантированный способ умереть, а ты даже после этого остаёшься живой, надежда предательски бьёт под дых, заставляя задуматься: а не попала ли ты всё же в грёбаное Цукуёми? После того разговоров он не затевал. Они просто жили в мире, а она оставалась в тени клана одним из его главных орудий, соблюдая главное табу, данное себе: ничего не менять. Об этом она когда-то договорилась с Сейдо. Никаких привязанностей. Никаких спасений. Мужчина, зная её обстоятельства, принял требование, хотя видел: хочет она того или нет — она сближается с его детьми. Но отчего сейчас он затеял этот разговор — она не знала. Может, возраст берёт своё. Может, на то были другие причины. А может, он просто устал. Или тяготы приготовления к фестивалю заполнили его мысли сильнее, чем он предполагал. — Готова к тому, чтобы предстать перед всеми как дочь клана Узумаки? — улавливая её тяжёлые мысли, Сейдо быстро перевёл разговор, подтягивая к ней и её одежду. — Отцом звать не стану, — натягивая штаны, процедила девушка, вызвав небольшой приступ смеха у своего компаньона. — Да кто бы сомневался, — смешливо фыркнул он, заправляя растрепавшиеся алые пряди. — Сакура, завтра — день не только заключения дипломатических союзов, но и брачных. — Да неужели, — поднимаясь с земли, она отряхнула с тела частицы песка и грязи, прежде чем надеть рубашку. Лицо мужчины неуловимо помрачнело, когда он коснулся этой темы. — Мито уже двадцать четыре, и… — Я знаю, знаю. Я буду защищать Мито от всех претендентов на её руку. — Странная вещь — цифры. После двадцати лет она уже перестала замечать разницу в возрасте. Ведь цифр стало слишком много. Девятнадцать лет, как она оказалась здесь. Семнадцать — как познакомилась с Сейдо. Когда она встретила Мито, той было десять — ведь Сакура не сразу вступила в клан. А Кацу было одиннадцать, когда она спасла его на поле боя. Жена Сейдо умерла через два года после того, как Сакура встретила его. И так можно продолжать до бесконечности. Это просто цифры. Сейчас Сакура выглядит немного моложе Мито. На самом деле она прожила уже тридцать пять лет — ведь сюда попала в шестнадцатилетнем возрасте. Пусть тело и меняется, но из-за чёртова Бьякуго оно меняется крайне медленно. Слишком много бесполезных цифр в её жизни. — Хотя, справедливости ради, защита нужнее тем, кто на эту руку посягнёт. — Это прекрасно. Но дочь у меня не одна. — Тебе напомнить, что чисто технически я на одиннадцать лет старше Мито и тебе гожусь больше в младшие сёстры, чем в дочери? — Сакура с изумлением взглянула на мужчину, задержав в воздухе ногу, на которую натягивала ботинок. — Ну, претенденты на брачные союзы об этом знать не будут, — пожимая плечами, он повязал пояс на хаори и отряхнул с одежды пыль, возвращая её в первозданный вид. — Что ж, желаю им удачи. Всё равно всем будет интереснее Кровавая Лиса, а не твоя названая дочь. И только сумасшедший решится на флирт, — девушка поступила так же, как он: отряхнула с себя пыль, развернулась в сторону главного здания и, поманив за собой Сейдо, пошла первой, зная, что он последует. — Ну, сумасшедших там будет немало, — произнёс он так, чтобы услышать мог только себя. Глава клана Узумаки в который раз помолился про себя за то, чтобы завтрашний вечер прошёл гладко.

***

Сакура стояла перед зеркалом, глядя на отражение, в котором она приглаживала туго затянутый оби. Стоило признать: она никогда не видела себя такой… непохожей на себя же. Отросшие волосы были собраны в изящную причёску. Служанки клана не один час изрядно трудились, чтобы привести её в порядок перед главным событием этих пяти лет. Спереди она могла видеть только красиво уложенный рисунок из кос, переходящий в высокий хвост на макушке, и густые выпущенные пряди, подчёркивающие лицо. Сзади, наверное, узор был ещё более замысловатым, но у неё не было желания смотреть. Потребности в том, чтобы быть красивой, она не испытывала. Розовые волосы разительно выделялись на фоне праздничных, жутко неудобных одежд, которые ей пришлось надеть, как и тусклые зелёные глаза. Над облачением и правда постарались на славу. Пускай Сакуре больше всего на свете сейчас хотелось оказаться в своих кожаных штанах и белой рубахе, когда-то ей бы понравилось надеть такое и покрасоваться перед подругами. Когда-то она посчитала бы, что выглядит потрясающе красиво и женственно. Верхняя ткань лоснилась золотыми переливами, подчёркивая свою дороговизну. Вышитые на ней алыми и бронзовыми нитями лисы, поглощающие солнце, при каждом её движении будто сами становились настоящими, бегая по полотну. Широкие рукава, сделанные специально для танца, касались пола до тех пор, пока она не поднимала руки на уровень плеч. Нижние одежды были сшиты из лёгкой ткани такого же золотого цвета. Она была потрясающе красива. Но какой теперь от этого прок для той, у кого нет будущего? Сакура обернулась к открытым сёдзи её личной комнаты, которые вели в небольшой кусочек сада, принадлежавший ей и Мито (жившей в соседней комнате). На дворе стояли сумерки — значит, все гости уже собрались в саду. Встречать прибывших вышли сам глава клана со своим сыном. Девушки же должны были открыть фестиваль приветственным танцем и после уже представиться гостям. Сегодня утром Сейдо попросил Сакуру проявить всё имеющееся у неё терпение и позаботиться о том, чтобы с Мито ничего не случилось. Почему-то он считал, что, впервые оказавшись в столпотворении мужчин, у молодой девушки то ли снесёт крышу, то ли, наоборот, она будет настолько «собой» со своим взрывным характером, что условные миротворческие союзы придётся отложить ещё лет на пять — до следующего перемирия. Странно, почему все считали, что именно Сакуре требуется терпение, когда основная эмоциональная бомба была совсем другой? Одно оставалось неизменным: сегодня они не просто принимающая сторона, но и куноичи, в чью задачу входит также небольшая разведка. Ну, как входит — эта задача Мито, так как именно ей удаётся находить контакт с людьми и очаровывать их. Задача же Сакуры была просто наблюдать и в случае необходимости вмешаться. Девушка перевела взгляд на небольшой столик, где лежала её любимая повседневная одежда, свёрток и старая маска. Подойдя к нему, она взяла в руки воплощение своей личности и повертела его. Её лицо за пределами клана мало кто знал. Только глава клана Джигоку и Акия, поскольку они действительно являлись истинными союзниками Узумаки. Не то чтобы она скрывалась — просто тогда, после первого года, проведённого здесь, в груди ужасно защемило по дому. Первый год безуспешных попыток накрыл осознанием того, что она здесь надолго. Первый год игр со смертью стремительно омрачал её душу и сердце. Тогда она поняла: ей не выбраться отсюда, и крохотная песчинка надежды ещё не осветила этот ужасающий мрак. Но она знала — это не её время и не её место. Поэтому, взяв в руки кинжал, девушка решила быть тенью. Единственные, кто ассоциировались у неё с этим мраком, — АНБУ. Так она нашла самое светлое из растущих деревьев и, как смогла, сделала себе маску в виде лисицы. Красок у неё не было, чтобы хоть как-то украсить своё первое творение, но, к сожалению, кровь врагов сама окрасила белые лубные волокна. Тогда её и прозвали Кровавой Лисой — маску она надевала только когда приходилось сражаться. Переведя взгляд на свёрток, в котором лежал новый, идеально выточенный облик, девушка замялась. Отчего-то в голове всплыли вчерашние слова Сейдо о новой жизни. Маска, которая была с ней почти всё время, — это замок, который она на себя повесила. Осторожно отложив старую в сторону, Сакура развернула новую и с напряжением рассматривала её, словно от следующего выбора зависела вся её жизнь. — Сакура! — дверь в комнату распахнулась, создавая сквозняк, который едва всколыхнул её волосы. На пороге стояла Мито, одетая в роскошные одежды такого же покроя, как и у самой Сакуры, только цвета были серебристыми — словно сама богиня луны спустилась на землю, — а узоры представляли водную рябь, в которой резвились карпы в лунном отражении. Волосы Мито были собраны в два круглых пучка, а сзади распущены. Её волосы были длиннее, чем у Сакуры. Иногда девушка думала, что при желании Мито могла бы укрыться ими, если бы очень захотела. — Ты потрясающе выглядишь. — Полагаю, центром всеобщего внимания сегодня буду точно не я, — бросая одобрительный взгляд на свою сестру, ответила та. — Нам уже пора? — Да, — с яркой улыбкой на лице, так похожей на улыбку Наруто, кивнула девушка. — Там собралась просто куча народу. Все шесть кланов приехали, в саду продохнуть негде. Вырядились как боевые петухи. — Что ж, это будет занимательно скучный вечер, — попросила Мито помочь ей надеть маску, Сакура протянула ту, что подарил Акия. В конце концов, просто другой образ взамен старого, истерзанного в душе дырами. — Как там брат? — Кацу-то? Строит из себя важнейшего индюка в этом курятнике, — аккуратно завязывая алые ленты поверх хитро созданного узора, Мито старалась не повредить многочасовые старания служанок. — Решила обновить «лицо»? — Акия подарил, — безучастно ответила Сакура. — Говорит, сам сделал. — Ещё и с любовью, поди, — слегка заразительный смех заполнил комнату и почти коснулся Сакуры, но сердце осталось невозмутимым. Как всегда, она просто хмыкнула в ответ на попытку её рассмешить. — Но руки у него точно растут из нужного места. Она превосходна. Маска и правда была выполнена так, словно вышла из-под рук мастера. Красивая, выкрашенная с точнейшим нанесением краски, полностью имитирующей рыжую шерсть этого маленького хищника, и меловые волоски под носом. Так как она прикрывала только половину лица, глядя на неё, можно было подумать, что духи гор спустились на пиршество сегодняшнего вечера. Мито же достала из нагрудного внутреннего кармана красивую шпильку в виде солнца со свисающими золотыми цепочками и вставила её в основание высокого хвоста. — Вот теперь ты точно украдёшь чьи-то сердца, — снова лучезарно улыбнулась сестра. — Главное, чтобы в летописях не записали, что ты их съела. — Мито, — протянув последнюю букву, Сакура закатила глаза. Откровенно говоря, её не то чтобы сильно беспокоило, что все делают из неё какого-то монстра (хотя на то был не один десяток причин), но даже её отстранённый нрав уже изрядно истерзался такими сравнениями. — Не я слагаю эти бредовые баллады. Все претензии к писакам, — театрально упирая руки в бока и задирая голову, словно сама очень сетовала на это, отозвалась Мито. — Надеюсь, вечер пройдёт хорошо и нам удастся немного обогатиться информацией. — Есть предпосылки, с кого начать? — Ну, основной интерес вызывают главы кланов Уту. Эти ополоумевшие жрецы мёртвого бога слишком активно начинают распространять влияние своего божка, отчего маленькие деревни вынуждены активнее мигрировать, что нарушает продовольственный баланс. Клан Уту — это были действительно безумные шиноби. Они поклонялись Джашину, и именно их символом была пятиконечная звезда, обрамлённая тремя кругами. Тот самый узор, что она увидела в первый день здесь. Сказать, что у них не всё в порядке с головой, — это не описать ситуацию совсем никак. Это был единственный не кровный клан, который пускал к себе любого, кто уверует в их мёртвого бога. Но оставалось загадкой, каков был ритуал посвящения, раз каждый представитель клана был наглухо отбитым садистом. — Значит, Уту. — Кстати, я принесла тебе мугинава, — сказала Мито, снова вытаскивая из своего бездонного кармана угощения из рисовой муки — похожие на туго стянутые звенья цепей, которые она протянула Сакуре. — Ты однозначно сегодня ничего не ела. Это была правда. Ела Сакура вообще изрядно мало. Привычка эта пришла к ней в тот самый год, когда она вдруг подумала: а может, смерть, та самая неуловимая, что так долго не идёт на зов, захочет явиться по естественным причинам? Голод — прекрасная призывающая песнь, тихая колыбельная, сулящая покой. Но как бы не так. Сколько бы она ни отказывалась от еды, это приводило только к слабости, к истощению, к тому, что тело превращалось в тяжёлую, еле живую оболочку, — а проклятое сердцебиение всё не унималось, стучало и стучало, назло всему. После такого эксперимента Мито принялась откармливать сестру именно мугинава — потому что они богаты углеводами и быстро возвращают силы. И странное дело: с тех пор Сакура и полюбила эти угощения. Полюбила той тихой, почти болезненной любовью, когда привязываешься не к вкусу, а к той заботе, от которой невозможно отмахнуться, даже если вся душа уже давно просит только одного — темноты. — Ну что, покажем всем этим дерзким дикарям, насколько прекрасна кровь Узумаки? Беря сестру под руку, Мито повела их к выходу. Сакура на прощание обернулась. Она поймала в зеркале удаляющиеся отражения двух спин, на которых красовалась эмблема клана Узумаки. Сегодня она никому не сможет представиться просто именем и назвать то, что некогда принадлежало ей. В этой комнате она всегда оставалась для себя Сакурой Харуно, но, покидая её сейчас, отправляясь приветствовать всех гостей, сегодня она представится всем как Сакура Узумаки.

***

В саду было неимоверно жарко. Вечерняя прохлада так и не пришла, хотя казалось бы: конец весны, вечера обычно холоднее. Огонь от множества фонарей выжигал влагу из воздуха, а многочисленное столпотворение людей, выдыхающих горячее дыхание, поднимало температуру ещё выше. Это раздражало. Будь Сакура сейчас в своей привычной одежде, настроение было бы хоть немного лучше, однако этот вечер обещает быть долгим, а тело — определённо мокрым. Место для их танца находилось в середине сада, рядом с самым большим водоёмом. По разные стороны расположили небольшие столы с едой и напитками, между которыми рассредоточились все гости. Мито шла с гордо поднятой головой — полноправная хозяйка этого вечера. Сакура же смотрела прямо перед собой, на свою сестру. Пока Мито ни с кем не заговорила, её не интересовали присутствующие, да и держались они в тени, так что разглядеть их всё равно было трудно. Пока они церемониально направлялись к центру своей импровизированной сцены, от Сакуры и Мито, естественно, не ускользнули перешёптывания. Кто-то с восторгом говорил: «Смотри, это она, она, лиса», кто-то восторгался красотой Мито, а кто-то отпускал сальные шуточки про каждую — за которые по совести следовало бы размозжить рот, откуда доносились такие грязные фантазии. Музыканты расположились у края пруда, и девушки встали напротив друг друга, занимая выступление. Когда заиграла музыка, свет словно померк, и взгляд Сакуры сконцентрировался только на напарнице. Несмотря на то, что репетировала она всего пару раз, все движения запомнились хорошо. Переступая с ноги на ногу, она перехватила сестру для кружения в такт медленной мелодии, разносящейся по всему лесу, залегающей у самых его крон. Это был танец солнца и луны — традиционный танец клана Узумаки, показывающий, что баланс — самая важная часть жизни. Что всё начинается и заканчивается светом. Что всё зарождается и умирает во тьме. Безупречная философия, которая легла в основу этого рода и с ним же и погибла. Сакура двигалась плавно, стараясь представить — точнее, вспомнить, — как она радовалась солнечным дням, гуляя со своими друзьями, пытаясь воспроизвести то самое чувство наслаждения, когда подставляла солнечным лучам своё лицо. Хорошо, что на ней сейчас была маска: тогда все бы увидели, что солнце померкло, уступая место всепоглощающему мраку. Мито же, наоборот, была сдержанна и прекрасна. Плавные перебирания ног делали её словно парящей над этой священной землёй. Ей следовало быть солнцем — ведь она его земное воплощение. Однако традиция велит лучезарному быть тьмой, а темноликому — светом. Музыка ускорялась, и каждая из девушек выпустила по цепи чакры, которые переплелись друг с другом, показывая ту часть истории, что различие имеет единство. Выравнивая до этого отличный друг от друга темп, сёстры закружились в плавном, почти умиротворяющем вихре, который развевал ткани их платьев по ветру, созданному их же движением. Приближаясь к кульминации, Сакура плавно развела рукав свободной руки, отошла на край поляны, натягивая цепь, после чего в самую быструю часть музыки элегантно подпрыгнула, оказавшись в самой высокой точке над сестрой, демонстрируя озаряющее солнце в небесах над мягким светом земной луны. В последнем изящном движении Мито мягким рывком притянула её к себе, выгибая спину. Сакура грациозно приземлилась, девушки закрыли цепи в синхронном движении, сделали разворот вокруг себя, сцепились за руки, одновременно сели на колени и в последнем аккорде склонили друг к другу головы, позволяя цепям накрыть их навсегда, связывая свет и тьму. Услышав громкие аплодисменты, девушки посмотрели друг на друга. Мито мягко улыбалась Сакуре, а та лишь прикрыла глаза, гордясь собой и своей сестрой. Это был прекрасный и чувственный танец. В изысканно утончённом жесте они поднялись с колен, развернулись к публике. Сложив ладони, поклонились — и только сейчас у Сакуры появилась возможность да и желание осмотреть собравшихся. Все лица сливались в одно: чёрные волосы, тёмные одеяния в тени деревьев, все как один безликие воины. Ничего, что могло бы быть хоть сколько-нибудь занимательным. Однако было нечто, чего девушка не могла для себя объяснить. Одно светлое пятно в этом тёмном полотне людей. Тот, кто выделялся из всех просто потому, что был, а не по какому-то особому положению. Вдалеке, оперевшись на камень, в котором была одна из печатей, прямо под светом алого бумажного фонаря, стоял беловолосый мужчина, смотревший куда-то вдаль. Будто он и не видел этого танца — так как для него тот был… скучным? Необычная для этого места и цели отстранённость выбивала его образ среди всех. А может, так казалось потому, что он сам был белым пятном. Когда их взгляды встретились, она заметила именно то, что предполагала, глядя на него: скуку. Однако поймав на себе её взгляд, мужчина явно ухмыльнулся — что было видно по еле различимому движению плеч, — а после сразу отвернулся в сторону. Сомнений не было никаких. Это был Тобирама Сенджу. Чёртов Второй Хокагэ Скрытого Листа. Сакура знала, что рано или поздно ей придётся встретиться с прошлым своего будущего. Но эта неожиданная встреча стала отрезвляющей пощёчиной в её закостенелой жизни. — Уважаемые гости, — прозвучал голос Сейдо, вышедшего перед детьми. — Позвольте представить вам мою старшую дочь — Мито Узумаки. — Добро пожаловать, господа. Да будут союзы благословенными. Мито сделала шаг вперёд и грациозно поклонилась собравшимся, произнеся первую часть благословения вечера. Сакура готова была поклясться, что только этим она очаровала добрую половину здешних мужчин. Своей статной походкой, своим изысканным поклоном, своей мягкой улыбкой — это свело бы с ума любого. А пока её представлял Сейдо, Сакура наблюдала за теми, кого могла увидеть: буквально каждый взгляд был прикован к Мито. Взгляды, наполненные восхищением, очарованием и похотью. Только Тобирама был более заинтересован кронами деревьев, чем прекраснейшей из женщин. «Олух», — пришло в голову Сакуре, и она тут же осекла себя. Расскажи кому, что первое впечатление о самом прагматичном Хокагэ будет именно таким — её бы высмеяли и назвали недалёкой. Но выглядел он сейчас как чистейший олух, которого одного сюда притащили силой и под страшными пытками. Она перевела взгляд, готовясь завершить церемонию. Будучи спокойной и расслабленной, Сакура вдруг ощутила, как что-то ледяное, склизкое, живое скользнуло под кожу, сжало внутренности — и резко, одним движением, распустилось там холодным, ядовитым цветком ненависти. В глазах потемнело, дыхание перехватило, а затем участилось до звериного, рваного ритма — словно она только что вырвалась из западни и теперь не может надышаться. Ноздри раздувались, грудь ходила ходуном, а сердце билось о рёбра с такой силой, что каждый удар отдавался глухой, ноющей болью. И всё это — из-за него. Только из-за него. Взгляд чёрных как преисподняя глаз скользил по ней оценивая и изучая — с тем самым холодным, хищным любопытством, от которого у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но у Сакуры кровь не стыла. Она закипала. Она превращалась в расплавленный свинец, который обжигал внутренности, но при этом где-то глубоко, в самой сердцевине её существа, росла и крепла другая температура — та самая, до дрожи холодная, абсолютная, безжалостная ярость. Не горячая, нет. Горячая проходит быстро, оставляя пепел. А эта была как вечная мерзлота — она не греет, она убивает всё живое медленно, с наслаждением, смакуя каждое мгновение агонии. А потом он улыбнулся. Эта улыбка — хищная, самодовольная, до омерзения знакомая — растянула его губы, и мир вокруг будто сжался, лопнул, рассыпался осколками. Сакура почувствовала, как где-то внутри, там, где она давно похоронила способность чувствовать, что-то с грохотом прорвалось наружу. Всё, что она копила годы — отчаяние, боль, бессилие, бесконечные ночи в попытках просто не сойти с ума от того, что проклятый мир продолжает вертеться, а ты в нём застряла, как муха в смоле, — всё это разом ударило в голову, ослепило, заставило стиснуть зубы так, что заныли дёсны. Ладони сжались в кулаки, ногти впились в кожу — она почти чувствовала, как тонкие струйки крови скользят по запястьям, и это крошечное физическое страдание было единственным якорем, который не давал ей сорваться. Губы сами собой стянулись в тонкую, почти не существующую полоску — но не от страха. От той самой ненависти, которая не кричит, не мечется, а застывает внутри алмазной, режущей всё вокруг кромкой. «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». Слова бились в висках, пульсировали в такт сердцу, выжигали всё на своём пути. И эта улыбка — она была как старая, занозистая рана, которую кто-то с наслаждением растёр солью. Он знал. Он чувствовал. Но не понимал причины. Его просто забавляло то, что он перед собой видел. Сакура заставила себя дышать ровно, заставила тело замереть, не дрожать, не выдавать бури, которая разрывала её изнутри. Но в груди, в самом центре грудной клетки, что-то тихо, ледяной рукой сжало её сердце и прошептало: «Убью. Обязательно». — Позвольте представить мою младшую дочь, — он развернулся к ней, стоящей по левую руку, вытягивая её в приветственном жесте, — и осознал, насколько плохо положение дел. Сейдо ещё никогда не приходилось видеть настолько возбуждённую Сакуру. — Сакуру Узумаки. Если движения Мито были плавными, словно волны лёгкого ручья, то Сакура сделала три шага настолько тяжёлой поступью, что, приложи она хотя бы каплю чакры в ноги, земля под каждой стопой провалилась бы. Но она не потеряет контроль. Она не станет портить этот вечер своей ненавистью — но и не позволит ей исчезнуть. — Да будут крепки узы заключённого мира, — каждое слово она произнесла с такой угрозой, что сама концепция мирных переговоров могла быть поставлена под сомнение от одного её воинственного тона. Чуя нарастающую опасность, Сейдо проследил за её взглядом, но, к сожалению, не знал, почему этот человек пробудил в ней такой бушующий вулкан. Сакура была с ним очень откровенна, но в целях безопасности не раскрыла некоторых деталей своей жизни. Поэтому он не знал, почему она мысленно прокручивает все известные ей способы смерти, глядя на то, как на неё смотрит и улыбается Мадара Учиха. В этот момент Сейдо понял: не стоило накликать беду, на каждом шагу шутя о том, что Сакура кого-нибудь убьёт. Потому что именно сейчас, глядя на неё, он осознал со всей леденящей отчётливостью: все те шутки имели под собой крупицу правды. И сегодня эта правда могла обрушиться на них самым настоящим адом. Он видел её взгляд — и впервые за семнадцать лет по-настоящему испугался.