Дракула

В столовой особняка Блайтов всегда пахло одинаково: дорогим воском, старой бумагой и стерильной чистотой, за которой скрывался едва уловимый аромат аборминационной слизи. Окна выходили на багровеющий закат Кипящих Островов, но тяжёлые бархатные шторы были задернуты. Одалия не любила «хаос природы». Она любила порядок. Эмити сидела во главе длинного стола из обсидианового дерева. На ней было платье цвета ночи, с воротником-стойкой, который впивался в горло, напоминая о невидимом поводке. Волосы, идеально выкрашенные в фирменный зелёный оттенок (цвет контроля её матери), были уложены волосок к волоску. Одалия сидела напротив, её пальцы с безупречным маникюром едва касались бокала с тёмным соком кровавых яблок. — Эмити, — голос матери прозвучал как щелчок хлыста, хоть она и не повышала тона. — Ты сутулишься. Будущее «Блайт Индастриз» не должно выглядеть так, будто оно не в силах вынести собственный вес. Аладор, сидевший по правую руку, даже не поднял глаз от своей тарелки. Он механически жевал, его мысли явно были в мастерской, среди шестерёнок и фиолетовой жижи. Для него этот ужин был лишь досадным перерывом в работе. Эмира и Эдрик, обычно такие шумные и невыносимые, сегодня затихли. Они переглядывались, чувствуя, как воздух в комнате сгущается, становясь тяжёлым, как свинец. — Прости, мамочка, — прошептала Эмити. Её голос был мёртвым. Внутри неё что-то закричало. Это был не голос Луз, не голос доброты — это был звук рвущегося металла. Годы «исправлений», годы изгнания друзей, годы, когда её личность стирали ластиком, чтобы нарисовать на её месте идеальный логотип семьи... всё это сконцентрировалось в одной точке. — Сегодня… особенный вечер, — Эмити медленно подняла глаза. В их золотистой глубине больше не было искр. Только пустота. — Я хочу показать вам, чему я научилась. Без твоих наставлений, мама. Одалия лишь приподняла бровь, её губы искривились в снисходительной усмешке. — Если это очередная драма из-за твоих «подружек» из низших кругов, то лучше помолчи. Ты — Блайт. Мы выше эмоций. Эмити встала. Стул с противным скрипом отъехал назад. Она подошла к буфету, где на серебряном подносе лежал нож для резки мяса — тяжёлый, с костяной ручкой. — Эмити? — Эдрик нервно хихикнул. — Эй, рукавичка, ты чего? Это какая-то новая иллюзия? Она не ответила. Она посмотрела на Эмиру. Сестра, которая всегда была рядом, но которая тоже молчала, когда Одалия запирала Эмити в ментальных клетках. — Прости, — одними губами произнесла младшая Блайт. Рывок был стремительным. В мире магии никто не ожидает физической жестокости. Нож вошёл в плечо Эмиры с чавкающим звуком. Крик сестры разорвал тишину, как молния — ночное небо. Ярко-красная кровь брызнула на белоснежную скатерть, смешиваясь с остатками соуса. — ЭМИТИ! — взревел Аладор, наконец очнувшись. Он попытался призвать аборминацию, но рука Эмити уже метнулась к столу. Вилкой, сжатой в кулаке, она пригвоздила ладонь Эдрика к массивному дереву стола. Мальчик взвыл, его лицо исказилось от невыносимой боли. Всё происходило в жутком, замедленном темпе. Аладор бросился к дочери, но Эмити была быстрее. Она схватила тяжёлую вазу из закалённого стекла, подарок из Императорского замка. Удар пришёлся точно в основание черепа. Глухой звук удара о кость, и отец рухнул, опрокинув стул. Одалия стояла у двери, прижав руку к груди. Её лицо, всегда такое непроницаемое, теперь было маской чистого, первобытного ужаса. Но даже сейчас в её глазах читалось возмущение, а не раскаяние. — Ты... ты чудовище, — прошипела она. — Я создала тебя из ничего! Я дала тебе имя, статус! Ты разрушила всё, к чему мы стремились! Репутация Блайтов... — Репутация? — Эмити подошла к ней, наступая в лужу крови, которая быстро растекалась по ковру. — Ты всегда видела во мне только проект. Инвестицию. Ты никогда не видела меня. — Ты была ошибкой, которую я исправила! — выкрикнула Одалия, пытаясь активировать своё оракульское заклинание, но страх парализовал её пальцы. — Тогда я стану ошибкой, которую ты заберёшь с собой в могилу. Эмити не использовала магию. Она хотела чувствовать тяжесть своих действий. Когда она толкнула мать, та упала, запутавшись в полах своего роскошного платья. Возле стены стоял декоративный кол — старинный элемент интерьера, символ власти древних магов. Методично, игнорируя мольбы и хрипы, Эмити завершила свою «работу». Спустя час в столовой воцарился идеальный порядок. Эмити переоделась. Она сняла испачканное платье, надев простую белую сорочку. Её руки были тщательно вымыты, но под ногтями всё равно осталась тёмная кайма. Она расставила тела так, как они должны были сидеть по этикету. Одалия «возвышалась» во главе стола, зафиксированная в жуткой, неестественной позе. Аладор сидел напротив, его голова была бережно опущена на руки, будто он просто заснул от усталости. Эмира и Эдрик, бледные и тихие, застыли по бокам. Эмити налила в кувшин тёмную жидкость. Она отломила кусочек хлеба, обмакнула его и медленно съела. — Вот видишь, мамочка, — прошептала она в пустоту. — Никто не спорит. Никто не кричит. Мы — идеальная семья. Когда утром стражи правопорядка взломали двери поместья, они застыли на пороге. В комнате было прохладно и пахло лавандой. Эмити сидела у окна, наблюдая, как первые лучи солнца освещают верхушки деревьев Леса. В её руках была зажата салфетка с вышитыми инициалами семьи. На стене её комнаты, прямо над кроватью, аккуратным, каллиграфическим почерком — тем самым, которого так добивалась Одалия — была выцарапана одна-единственная фраза: «Если ты всё время должна быть идеальной, чтобы тебя любили — значит, тебя никогда не любили.» Эмити не обернулась, когда на её запястьях защелкнулись магические наручники. Она наконец-то была свободна. Потому что в этом доме больше некому было её исправлять.