Убийца моей Любви

Несколько дней прошли как в тумане. Лекции, домашние задания, редкие переписки с Тэдом, который вдруг стал холодным и отстранённым. Узи не понимала, что случилось, но спрашивать не хотела. Если ему нужно от неё отдалиться — пусть. Она привыкла, что люди уходят. В конце концов, она сама их отталкивает. Сегодня Узи надела очки. Не линзы, которые обычно скрывали её плохое зрение за фиолетовой радужкой, а самые обычные — круглые, в тонкой металлической оправе. Стекло чуть увеличивало глаза, делая их визуально больше, и настоящий цвет — карий, тёплый, почти шоколадный — был виден без прикрас. Она чувствовала себя голой. Без привычной фиолетовой брони, без колючего взгляда, который она так долго тренировала перед зеркалом. Но линзы кончились, а заказывать новые было некогда — и не на что. В коридоре университета пахло дешёвым кофе из автомата и потом после физкультуры. Узи шла к лестнице, перебирая в голове конспект по криминальной психологии — завтра тест, а она не выучила ни строчки. Мысли всё время уходили в сторону. В сторону жёлтых глаз. В сторону серебряных волос. В сторону «Tени_Наступают» и сиреневого цветка, который, как она теперь знала, нашли на груди убитого. Телефон завибрировал. Тэд: «Можем поговорить?» Узи не ответила. Сунула телефон в карман и свернула на лестничную площадку второго этажа, где было тихо и почти никого. Но почти — не значит никого. Лиззи стояла у перил, облокотившись на них с таким видом, будто ждала именно Узи. Розовые кончики хвоста покачивались в такт её дыханию. Рядом никого из свиты — только она одна. И это было страшнее, чем если бы пришли все четверо. — О, смотри-ка, — протянула Лиззи, окидывая Узи насмешливым взглядом. — А глаза-то у тебя не фиолетовые. А я думала, ты такая уродилась. Оказывается, просто дурацкие линзы носишь. Узи остановилась в трёх метрах от неё. — Выкуси, Лиззи. Мне не до тебя. — А мне до тебя, — Лиззи отлепилась от перил и сделала шаг вперёд. — Ты думала, я забыла, как ты меня в тот день опозорила? Перед этой... как её... Викторией Андреевной? Я выглядела как дура. — Ты и есть дура. Всегда была. Лиззи сощурила розовые глаза. В них не было ни капли доброты. — А ты знаешь, что мне отец сказал, когда узнал про тот случай? Сказал, что таких, как ты, надо ставить на место. С детства учить уважать тех, кто выше. — Твой отец — депутат. Он вообще никого не уважает, даже себя. — Зато он меня уважает. А меня всё это достало. Твоя рожа. Твой ноутбук. Твои дурацкие фиолетовые волосы. Твоё вечное "выкуси". Думаешь, ты особенная? Ты никто, Дорман. Ты обычная нищебродка, которая не заслуживает даже места в этом универе. Лиззи сделала ещё шаг. Узи инстинктивно отступила — и почувствовала спиной перила лестницы. — Не подходи. — А что ты сделаешь? — Лиззи улыбнулась. — Позовёшь свою новую учительницу? Она не спасёт тебя каждый раз. И она толкнула. Узи не успела среагировать. Не успела схватиться за перила, не успела закричать. Просто почувствовала, как ноги отрываются от пола, и мир переворачивается. Лестница — ступеньки, острые края, бетон — ударила по спине, по рёбрам, по голове. Очки слетели, и всё расплылось в одно серое пятно. Она ударилась о стену внизу и замерла. Боль прокатилась по телу огненной волной. Где-то далеко, наверху, раздался цокот каблуков — Лиззи уходила, довольная собой. — И не вставай, — донеслось сверху. — Так тебе и надо. Узи лежала на холодном полу, пытаясь вдохнуть. Слёзы навернулись на глаза — от боли, от обиды, от ненависти. Она не плакала при людях. Никогда. Но сейчас никого не было. Только она и эхо собственного падения. — Узелла? Голос. Знакомый. Низкий, с хрипотцой. Узи попыталась приподняться, но мир закачался, и она снова рухнула на пол. Кто-то опустился рядом на корточки. Запах корицы и апельсина ударил в нос. — Ты в порядке? Где болит? — Виктория. Быстрая, встревоженная. Руки — тёплые, осторожные — прошлись по её спине, по затылку. — Очки... — прошептала Узи. — Где мои очки? — Вот. — Виктория протянула ей оправу. Одно стекло треснуло, другое выпало полностью. Узи прижала очки к груди, чувствуя, как слеза скатывается по щеке. — Ничего не вижу, — сказала она глухо. — Я без них... как крот. — Кто это сделал? — Не важно. — Узелла. — Не важно, я сказала. Виктория помолчала секунду. Потом вздохнула. — Вставай. Медленно, опираясь на меня. Узи попыталась, но ноги дрожали, а голова кружилась так, что тошнота подкатывала к горлу. Виктория обхватила её за талию, прижимая к себе. Узи уткнулась лицом ей в плечо, вдыхая знакомый запах, и почувствовала, как слёзы текут быстрее. Не от боли — от стыда. Стыдно быть такой слабой. Стыдно, что её снова спасают. — Я отведу тебя домой, — сказала Виктория. — Но сначала — новые очки. Ты же совсем слепая без них. — Я в порядке... — Ты упала с лестницы, Узелла. Ты не в порядке. Иди. Она взяла Узи за руку. Крепко, уверенно, так, что невозможно было вырваться. И повела к выходу, придерживая на поворотах, подсказывая, где ступеньки. Узи шла, как слепой котёнок, цепляясь за чужую ладонь и стараясь не расплакаться снова. В оптике было светло и пахло пластиком и полиролью. Узи сидела на стуле, щурясь на таблицу, которую она не видела даже с пятого ряда. Виктория стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела, как консультант — молодой парень с зализанной чёлкой — подбирает линзы. — Попробуйте эти, — сказал он, протягивая очки в чёрной пластиковой оправе. Узи надела. Мир стал чётче, но оправа была уродливой — слишком широкой, слишком мужской. — Нет, — сказала Виктория раньше, чем Узи успела открыть рот. — Эти. Она сняла с витрины другие — тонкая золотистая оправа, чуть кошачий изгиб у уголков. Круглые, как и прежние, но более элегантные. Узи надела их неуверенно, ожидая привычного отвращения к собственному отражению. — Идёт, — сказала Виктория. Узи посмотрела в зеркало. Карие глаза смотрели на неё из-под стёкол, большие, тёплые, беззащитные. Странно было видеть себя без фиолетовой брони. — Правда? — спросила она неуверенно. — Правда, — Виктория улыбнулась. — Ты красивая, Узелла. Не прячь это. Узи почувствовала, как щёки заливает краской. Сначала медленно — от скул к вискам, — а потом так быстро, что стало жарко даже за ушами. Она уставилась в пол, чтобы не видеть жёлтых глаз. — Я... спасибо, — выдавила она. Консультант упаковал старые очки в чехол, пробил чек. Виктория расплатилась, не дожидаясь, пока Узи достанет кошелёк. Узи попыталась возразить, но была послана коротким: «Выкуси» — и заткнулась. Они вышли на улицу. Солнце садилось, окрашивая небо в розово-фиолетовые тона — такие же, как волосы Узи. — Не хочу домой, — вдруг сказала Узи. — А куда хочешь? — Не знаю. Просто... подальше от этого всего. Виктория кивнула, не задавая лишних вопросов. Они пошли по центральной улице, медленно, без цели. Узи теребила край худи, собираясь с мыслями. Виктория шла рядом, иногда касалась её локтя — чтобы направить, чтобы уберечь от спотыкания. Не отрывисто, а мягко, как будто это было самым естественным жестом в мире. — Я не живу в общаге, — сказала Узи в никуда. — Почему? — Сама ушла. — Узи. — Ну... не сама. Попросили. Виктория остановилась. Узи тоже замерла, чувствуя, что сейчас начнётся допрос. Но вместо этого Виктория просто посмотрела на неё долгим взглядом. — Кто? — Одногруппницы. Не хотели жить с такой, как я. Говорили, от меня воняет, что я сплю с кем попало, что я странная и пугаю их. В общем, стандартный набор. — Ты веришь в это? — Во что? — В то, что ты пугаешь людей. Узи задумалась. Почесала переносицу — стекло очков было чистым, и это радовало. — Когда как. Иногда — да. Иногда — просто бешусь. — А сейчас? — Сейчас я просто устала, — честно ответила Узи. — Устала от всего. Виктория кивнула. Они снова пошли, свернули в тихий переулок, где росли старые липы и пахло мокрой корой. — Ты считаешь, что это ты виновата? — А кто? — Узи горько усмехнулась. — Я всегда виновата. Я не умею молчать. Не умею прогибаться. Когда надо сказать «да», я говорю «нет». Когда надо улыбнуться, я показываю средний палец. Я сама всё порчу. — Нет, — голос Виктории стал твёрже. — Не ты. — Что? — Ты не виновата в том, что другие люди — дерьмо. — Виктория повернулась к ней лицом. В жёлтых глазах горел холодный огонь. — Конфликт не всегда равен вине. Ты можешь быть грубой, колючей, неудобной — но это не даёт никому права тебя толкать, оскорблять или выгонять из дома. Жертва не виновата в насилии. Никогда. Вся вина лежит на том, кто его совершает. Запомни это, Узелла. Вбей себе в голову. Узи смотрела на неё широко открытыми карими глазами. Слова падали внутрь, как камни в воду, — расходясь кругами. — Я... — она сглотнула. — Никто мне так не говорил. — Теперь сказала я. Заруби на носу. Виктория улыбнулась, и улыбка снова стала мягкой, почти нежной. Она коснулась пальцами подбородка Узи, приподнимая её лицо так, чтобы смотреть прямо в глаза. — И перестань винить себя за то, что ты не такая, как все. Нормальные — скучные. А ты — нет. Сердце Узи пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Я... — она хотела сказать «выкуси», но вместо этого выдохнула: — Вы очень странная. — Знаю. — Виктория убрала руку. — Идём. Я куплю тебе пончик. Ты слишком худая. Они пошли дальше, и Узи почти физически чувствовала, как мир вокруг неё меняется. Краски стали ярче, запахи — глубже. Она шла рядом с женщиной с жёлтыми глазами и чувствовала то, что раньше презирала в других. Нежность. Привязанность. Что-то тёплое и липкое, что росло в груди и не хотело уходить. Она втюрилась. Окончательно, бесповоротно, катастрофически втюрилась в свою преподавательницу, и это было настолько неправильно, что даже думать об этом вслух было нельзя. Но Узи думала. И не могла остановиться. — Виктория Андреевна, — сказала она, когда они уже почти дошли до кафе. — Просто Ви. — Ви... — имя застряло в горле, показалось слишком интимным. — Спасибо. — Не за что. — За очки. За то, что... ну, в целом. Виктория обернулась. В лучах заката её серебряные волосы казались огненными, а жёлтые глаза — почти оранжевыми. — Я же сказала, — она улыбнулась той самой широкой улыбкой, от которой у Узи подкашивались колени. — Ты мне нравишься, Узелла. Не изменяй себе. И толкнула дверь кафе, пропуская Узи вперёд. Внутри играла тихая музыка, пахло корицей и свежей выпечкой. Узи села за столик у окна, положила новые очки в футляр, достала старые — треснутое стекло, сломанная дужка. Вспомнила лицо Лиззи перед падением. И то, как Виктория сказала: «Жертва не виновата». Может быть. Может, она и правда не виновата. Но внутри всё равно сидел страх, который не уходил. Виктория принесла два кофе и два пончика — с шоколадной глазурью и с карамелью. Села напротив, закинула ногу на ногу. — Расскажи мне что-нибудь весёлое, — сказала она. — Я не умею весёлое. — Тогда страшное. Узи подумала о мужчине под мостом. О цветке сирени. О комментарии под ником «Tени_Наступают». Открыла рот, чтобы сказать — и закрыла. — Не сегодня, — сказала она. — Голова болит. — Понимаю. — Виктория откусила пончик. — Тогда просто молчи. Это я тоже умею. Они молчали. Пили кофе. Смотрели друг на друга. Узи чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, и знала — ничего хорошего из этого не выйдет. Влюбиться в учительницу. В женщину. В ту, кто старше на десять лет и, наверное, считает её просто забавной девчонкой с психикой. Но от этого знание не становилось легче.

***

Ночью Узи снился мост. Старый, бетонный, с ржавыми перилами, под которым текла чёрная вода. Небо было фиолетовым — таким же, как её волосы, как линзы, которые она носила, чтобы скрыть настоящие глаза. И на этом мосту стояла Лиззи. Розовые кончики хвоста развевались на ветру, рот был открыт в крике, но звука не было — только тишина, густая и ватная. Узи смотрела на неё со стороны. Своими руками. Своим телом. А потом подошла и толкнула. Лиззи падала медленно — не как в реальности, а как в кино, когда оператор хочет растянуть момент. Тело кувыркалось в воздухе, руки хватались за пустоту. Вода внизу разверзлась, приняла её, сомкнулась. И на поверхности всплыл сиреневый цветок. Узи проснулась в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, простыня сбилась в комок, ноги затекли. Она села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в тёмный угол комнаты. — Это был просто сон, — сказала она вслух. Голос дрожал. — Просто дурацкий сон. Но внутри всё чесалось. Мысль, которая никак не хотела уходить: а что, если бы это было не во сне? Что, если бы она действительно столкнула Лиззи с моста? За все эти годы унижений, за толчок на лестнице, за каждый взгляд, полный презрения. Она не спала больше. Сидела до утра, глядя, как за окном серое небо постепенно светлеет, как первые лучи солнца пробиваются сквозь грязные стёкла. В голове было пусто и шумно одновременно. В универ она пришла за час до первой пары. Не потому, что хотела учиться — потому что не могла сидеть одна в пустой комнате, где мысли лезли в голову, как тараканы. Викторию она нашла в её кабинете. Дверь была приоткрыта, и Узи заглянула внутрь — преподавательница сидела за столом, листая какие-то бумаги. Серебряные волосы сегодня были чуть взлохмачены, будто она тоже плохо спала. На столе — термос с корицей и апельсином. Узи узнала этот запах за секунду до того, как вошла. — Виктория Андреевна, — сказала она с порога. — Можно? — Заходи, — Виктория подняла голову, и её жёлтые глаза внимательно прошлись по лицу Узи. — Ты выглядишь хуже, чем вчера. А вчера ты упала с лестницы. — Не спала. — Я поняла. Садись. Узи села на стул напротив, сжимая в руках рюкзак, как щит. Она не знала, как начать. Как объяснить, что ей приснилось то, о чём она втайне мечтала наяву. — Мне приснился сон, — наконец выпалила она. — Страшный? — Ужасный. Виктория отложила бумаги, подалась вперёд. В её позе не было обычной расслабленности — только внимание, холодное и цепкое. — Рассказывай. — Мне приснилось, что я сбросила Лиззи с моста, — слова вылетели одним комком, и Узи почувствовала, как лицо заливает краска стыда. — Той самой. Которая меня толкнула. Я столкнула её. И она упала в воду. И на том месте, где она упала... появился сиреневый цветок. Она замолчала, боясь поднять глаза. Виктория молчала несколько секунд — показавшихся вечностью. А потом сказала спокойно, почти буднично: — У тебя богатое воображение. — Это не просто воображение, — Узи подняла голову. — Я... я злилась на неё. Очень сильно. И во сне... — Во сне мы делаем то, на что не решаемся в реальности, — перебила Виктория. — Это нормально. Все люди видят такие сны. Все хотят иногда убить тех, кто их обижает. Разница в том, кто реально на это способен, а кто нет. Ты — нет. — Откуда вы знаете? — Потому что ты не психопатка, — Виктория улыбнулась краем губ. — Ты просто злая и запуганная девчонка с больным воображением. И чтобы это воображение тебя не сожрало... выплесни его. — Как? — Напиши это. В романе. Узи моргнула. — Что? — Ты пишешь про убийцу. Пусть твоя героиня сделает то, что тебе приснилось. Я не говорю, что это терапия, но... иногда, когда мы переносим свои тёмные мысли на бумагу, они перестают быть такими страшными. Они становятся просто текстом. Узи задумалась. Пальцы машинально потянулись к ноутбуку в рюкзаке. — Вы правда думаете, что это поможет? — Не знаю. Но попробовать стоит. Виктория встала, обошла стол и села на край, прямо напротив Узи. Их колени почти касались. Узи смотрела снизу вверх, чувствуя, как знакомое тепло разливается по груди. — Ты не чудовище, Узелла, — тихо сказала Виктория. — Просто человек. — А вы? — Я — другое дело, — усмехнулась она. — Я психопатка. Узи не знала, шутит она или нет. И не решилась спросить.

***

В это же утро, за сотни километров от этого разговора — хотя на самом деле всего в получасе езды, — Джей сидела в своей машине и смотрела на экран ноутбука. Глаза красные от недосыпа, кофе в термосе давно остыл, в пепельнице — три бычка. Она не спала всю ночь. Искала. Сопоставляла. Строила связи, которые никто другой не видел. Четыре трупа. Четыре месяца. Четыре сиреневых цветка. И один общий знаменатель. Максим Соболев — школьный учитель, жалобы детей. Екатерина Морозова — владелица салона, жалобы сотрудниц. Игорь Корнеев — банкир, заявление от бывшей жены. Светлана Казакова — соседское заявление об избиении дочери. И четвёртый — Виктор Ширяев. Коллектор. Джей нашла его имя только вчера вечером, когда пробила по базам данных. Долги, угрозы, несколько неприятных инцидентов с должниками — особенно с женщинами. И последний контакт перед смертью — по звонкам и геолокации — был зафиксирован в районе университетского городка. А в базе данных университета среди студентов значилась фамилия: Дорман Узелла. Джей потянулась, хрустнув шеей. Надела пиджак, поправила рыжие хвостики по бокам головы, схватила фотоаппарат — старенькую «зеркалку» с огромным объективом, который позволял снимать с дальнего расстояния. — В университет, — сказала она себе, — к этой девочке. Просто поговорить. Она доехала за пятнадцать минут. Припарковалась у ворот, вышла, осмотрелась. Утренний кампус был почти пуст — пара студентов с безумными глазами перед экзаменами, преподаватель с папкой под мышкой. Джей прошла внутрь, поднялась на второй этаж. И увидела их. Узи стояла у окна в коридоре — в новых очках, с карими глазами, которые Джей поначалу не узнала. Рядом — женщина. Высокая, серебряные волосы, жёлтые глаза. Улыбается слишком широко. Одет просто — чёрные брюки, светлый свитер. Но держится так, будто весь коридор — её личная сцена. А с другой стороны — парень. Высокий, блондин, зелёные глаза. Стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрит на женщину с откровенной ревностью. Узи то поворачивается к женщине, то к нему, и видно, как она мечется между ними — не в силах выбрать, кому уделить внимание. Джей замерла на другом конце коридора. Достала фотоаппарат. Навела объектив. Щёлк. Узи улыбается женщине. Щёлк. Женщина кладёт руку на плечо Узи. Щёлк. Парень сжимает челюсть, и желваки играют на скулах. Джей сделала ещё несколько кадров — чтобы было что изучить потом — и опустила камеру. — Не сейчас, — прошептала она. — Слишком много свидетелей. Потом. Наедине. Она уже хотела уходить, когда женщина — эта странная, с серебряными волосами — вдруг повернула голову и посмотрела прямо на неё. Жёлтые глаза встретились с серыми. Всего на секунду. Ни улыбки, ни удивления — только холодный, оценивающий взгляд, от которого по спине Джей пробежал неприятный холодок. А потом женщина отвернулась, будто ничего не произошло. — Ты никуда не пойдёшь, — сказала она парню, который пытался увести Узи куда-то в сторону. — Узелла идёт со мной. У нас разговор по поводу теста. — Я её провожу, — упрямо сказал Тэд. — Не нужно. Ты, кажется, опаздываешь на свою лекцию. Парень хотел возразить, но Узи коснулась его руки. — Тэд, правда. Всё нормально. Я потом тебе напишу. Он посмотрел на неё — и что-то в его глазах погасло. Кивнул. Развернулся и ушёл быстрым шагом, даже не оглянувшись. Джей, всё ещё стоя в тени колонны, проводила его взглядом. Потом перевела взгляд на Узи и женщину. Они пошли по коридору в сторону лестницы, и Узи что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя. — Девочка, девочка, — прошептала Джей, опуская фотоаппарат. — Что ты знаешь о мужчине под мостом? Она решила подождать. Сегодня — только наблюдение. А завтра... завтра она придёт снова. И задаст свои вопросы. Когда все разошлись, Джей ещё постояла в коридоре, рассматривая снимки на экране фотоаппарата. Узи. Парень. Женщина. Лица приближённые. Эмоции — крупным планом. Она увеличила кадр, где Узи улыбается — не своей обычной колючей усмешкой, а мягко, почти по-детски. Увеличила глаза — карие, тёплые, беззащитные за стёклами новеньких очков. — Ты совсем не похожа на убийцу, — сказала Джей пустому коридору. — Но это ничего не значит. Она сунула фотоаппарат в сумку и вышла из университета, цокая каблуками по плитке. Небо над городом было серым. Где-то вдалеке собирался дождь.