Убийца моей Любви

Утром Узи чувствовала себя выжатой как лимон. Три часа сна, кошмары и постоянное ощущение, что за ней следят — вот и всё, что она приобрела за эту ночь. На лекцию она пришла за пятнадцать минут до начала, села на задний ряд у окна и уставилась в одну точку. Комментарий не выходил из головы. «Хочет ли автор убивать?» Чушь. Полная чушь. Мало ли какие ники придумывают люди на сайтах. Мало ли какие провокационные вопросы они задают, чтобы просто позлить или удивить. Но внутри, где-то глубоко, ворочался червь сомнения. Слишком много совпадений. Слишком точно угадано. Этот комментатор словно залез к ней в голову и прочитал то, что она сама себе боялась признать. — Ты чего такая кислая? — голос Тэда раздался прямо над ухом. Узи дёрнулась и чуть не ударила его локтем в солнечное сплетение. — Не подкрадывайся, придурок. — Я не подкрадывался. Ты просто в отключке была. — Он плюхнулся на соседний стул, его рюкзак гулко ударился об пол. — Спала вообще? — Не твоё дело. — Узи... — Выкуси. Он вздохнул, и она краем глаза заметила, как он сжал челюсть. Тэд был не из тех, кто лезет в душу, но когда он волновался, это было видно по каждой морщинке на его лице. Сегодня он выглядел особенно хмурым. Может, из-за вчерашней драки — скула ещё не зажила, на ней красовался фиолетовый синяк. Может, из-за того, что случилось на остановке. Узи не знала. И не хотела знать. — Мы сегодня вместе учимся, — сказал он, меняя тему. — Группы объединили. — Чего? — Афигела, да? Какая-то новая учительница. Говорят, крутая. Узи хотела спросить, кто именно, но в этот момент в аудиторию вошла она. Виктория. Короткие серебряные волосы сегодня были убраны за уши, открывая тонкие серьги-кольца. Жёлтые глаза обвели аудиторию быстрым взглядом, на губах застыла лёгкая улыбка — не та широкая и пугающая, а спокойная, почти дружелюбная. На ней была простая чёрная водолазка и серые брюки, но даже в этом она выглядела так, будто сошла с обложки журнала. Аудитория притихла. Даже вечные болтуны на первых рядах закрыли рты. — Доброе утро, — голос у Виктории оказался низким, с хрипотцой. — Меня зовут Виктория Андреевна. Я ваш новый преподаватель по криминальной психологии. Сегодня у нас объединённая лекция, так что не пугайтесь незнакомых лиц. — Она взяла журнал. — Начнём с переклички. Узи вжалась в стул. Почему именно сегодня? Почему именно эта женщина? Вчера она чуть не написала ей сообщение раз десять, но так и не решилась. А теперь Виктория стояла в двух метрах от неё, и от этого по спине бежали мурашки. — Иванов Алексей — есть. Козлова Мария — есть. Соколов Дмитрий — есть. Люди отзывались, кто кивком, кто вялым «тут». Узи смотрела на свои кеды и надеялась, что её фамилия прозвучит как-нибудь незаметно. — Узелла Дорман. Узи дёрнулась. Никто никогда не называл её полным именем. Даже мать, когда была жива, звала её Узи. А тут — Узелла. Древнееврейское. Бог силы. Ирония судьбы: бог силы, которая вся уходила на то, чтобы просто выжить. — Здесь, — выдавила она. Виктория подняла взгляд от журнала. Жёлтые глаза встретились с фиолетовыми. Улыбка стала чуть шире. — Хорошо. Вопрос к вам, Узелла. Узи замерла. — Если человек совершает преступление под воздействием непреодолимой силы — страха, угрозы жизни, принуждения — является ли он субъектом преступления? Вопрос был элементарный. Узи знала на него ответ — второй курс, психология, это проходили ещё на первом семестре. Нет, не является. Состав преступления отсутствует, потому что нет субъективной стороны. Но она не могла ответить. Потому что Виктория смотрела на неё — и этот взгляд вышиб все мысли из головы. Узи открыла рот. Закрыла. В аудитории кто-то хихикнул. — Я... — начала она. — Я жду, — мягко сказала Виктория. — Нет, — выдохнула Узи. — Не является. — Почему? — Потому что... — Она сглотнула. — Потому что нет воли. Нет свободы выбора. — Хорошо. Как называется это состояние? Узи не знала. Забыла. Слишком сильно стучало сердце, слишком жёлтыми были эти глаза, слишком приятно пахло от учительницы — корицей и апельсином, даже отсюда. — Не знаю, — тихо сказала она. Тэд рядом с ней заёрзал. Она чувствовала его напряжение, но не могла на него посмотреть. — Не знаю, — повторила она. Виктория улыбнулась. Той самой широкой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Тогда жду вас после пар. В кабинете 307. Разберём этот вопрос подробнее. В аудитории засмеялись. Не зло — скорее удивлённо. Как можно было не ответить на такой простой вопрос? Узи чувствовала, как лицо заливает краска. Она вцепилась в край стула так, что побелели костяшки. — Может, мне тоже прийти? — подал голос Тэд. — Для моральной поддержки. — Вы слишком хорошо отвечаете на вопросы, — парировала Виктория, мельком глянув на него. — А Узелле нужно подтянуть базу. Не волнуйтесь, я не кусаюсь. Она перевела взгляд на Узи. И в жёлтых глазах мелькнуло что-то — насмешка? Понимание? Или что-то другое, чего Узи не умела читать? Лекция началась. Узи не слушала. Она смотрела на Викторию — на то, как та двигается вдоль доски, как жестикулирует, как иногда обводит аудиторию взглядом. Она не моргала. Совсем. Тэд пихнул её локтем раза три, но она не отреагировала. — Ты чего? — прошептал он. — Заткнись, — так же шёпотом ответила она. Она сама не понимала, что с ней происходит. Страх? Нет. Интерес? Не то слово. Какое-то глупое, неправильное, запретное притяжение. Виктория была взрослой. Учительницей. Узи ненавидела взрослых. Не доверяла им. Презирала их систему и их правила. Но от этой женщины пахло корицей и апельсином. И вчера она спасла её ноутбук. И говорила про роман так, будто это было важно. И смотрела на Узи так, будто видела в ней не просто странную девочку с фиолетовыми волосами. На перемене Тэд вытащил её в коридор. — Ты чего в аудитории выключилась? — спросил он, нависая над ней. — Такой простой вопрос. — Не твоё дело, — огрызнулась Узи. — Моё. Ты ведёшь себя странно. С той самой вчерашней... ну, когда эта женщина тебя спасла. — Её зовут Виктория Андреевна. — О, ты даже имя запомнила. — Выкуси, Тэд. Он хотел что-то ответить, но у него зазвонил телефон. Он отвлёкся на секунду, и Узи воспользовалась этим — сорвалась с места и ушла, лавируя между студентами. Голова болела. Глаза щипало от недосыпа. Мысли путались. Комментарий «Tени_Наступают» никак не отпускал, смешиваясь с образом Виктории. «Хочет ли автор убивать?» Она шла по коридору, смотря себе под ноги. В голове — туман. Она даже не заметила, как завернула за угол, как столкнулась с кем-то... Горячо. Очень горячо. Жидкость обожгла руку, плеснула на живот, пропитывая худи. Узи вскрикнула и отшатнулась, но кто-то схватил её за плечо, не давая упасть. — Твою мать, — выругалась Виктория. Термос валялся на полу. Крышка откатилась под ноги пробегавшему студенту. Кипяток растёкся по плитке лужицей, и в этой лужице отражался свет ламп. — Вы... — Узи смотрела на руку Виктории — там, где кипяток попал на кожу, уже расплывалось красное пятно. — Вы обожглись. — Я заметила. — Виктория поморщилась, но быстро взяла себя в руки. — А ты? Тебя задело? — Немного. Но вы... у вас рука. — Ладно. Быстро в медпункт. Из-за угла выглянул Тэд — услышал крик, наверное. Узи махнула ему, мол, всё нормально, и поспешила за Викторией. Медпункт оказался пуст. Медсестра ушла на обед — ругательная записка на двери сообщала, что вернётся через час. — Ну отлично, — выдохнула Виктория, прислонившись к стене. — Просто отлично. Узи смотрела на её руку. Кожа покраснела, начинала пузыриться. Надо было что-то делать. — Я... я могу помочь, — сказала она. — Обработать. Холодный компресс. Пока вы ждёте. Виктория посмотрела на неё долгим взглядом. Жёлтые глаза сузились. — Ты умеешь это делать? — У меня отец... он часто... ну, случалось. Повязки накладывать умею. — Ладно. Действуй. В медпункте нашлась аптечка. Узи рылась в ней дрожащими руками, доставая бинт, мазь, ножницы. Она слышала, как Виктория сняла водолазку — шуршание ткани, тихий вздох. — Поворачивайся уже. Узи обернулась. Виктория сидела на кушетке, в чёрном кружевном топе, который открывал живот и плечи. Её серебряные волосы были слегка растрёпаны. Глаза смотрели спокойно, без всякого смущения. Она была взрослой женщиной, и её тело говорило об этом — не юношеская худоба, а зрелая мягкость, плавные линии, бледная кожа, на которой ожог выглядел особенно жестоко. Узи замерла на секунду. Потом подошла ближе, намочила марлю холодной водой, приложила к красному пятну. Виктория вздохнула с облегчением. — Всё так плохо? — спросила она, едва улыбнувшись. — Нормально. Пузыри будут, но шрамов не останется, — Узи поправила компресс, стараясь не смотреть на открытую кожу. Но краем глаза всё равно видела — ключицы, шею, мягкую линию талии. Пахло корицей и апельсином. Так близко, что кружилась голова. — У тебя руки не дрожат, — заметила Виктория. — Привыкла. — К ожогам? — К крови. К синякам. К любым травмам. Виктория не ответила. Только смотрела. Узи чувствовала этот взгляд — тяжёлый, изучающий, странный. Внутри всё сжималось и разжималось, как будто кто-то играл на её нервах, как на струнах. — Держи, — Узи закрепила повязку на руке. — Теперь живот. Виктория откинулась на кушетке, приподняв топ. На животе тоже краснел ожог — поменьше, но всё равно неприятно. Узи намочила новую марлю, приложила. Её пальцы коснулись тёплой кожи, и она почувствовала, как щёки начинают гореть. Слишком мягкая. Слишком гладкая. Хочется провести ладонью, пройтись по изгибу талии, прижаться... — Узелла, — голос Виктории был тихим. — Ты слушаешь? — А? — Узи отшатнулась. — Да. Слушаю. — Вот так и должна была ответить на мой вопрос. — Виктория смотрела прямо на неё. — Неопределённость — это страх. А страх — это отсутствие воли. Ты испугалась на лекции. Чего? — Не знаю. — Знаешь. Просто не хочешь говорить. Узи промолчала. — Я не кусаюсь, — повторила Виктория ту же фразу, что в аудитории. — И я не буду ставить тебе двойку за то, что ты зависла. Люди зависают. Это нормально. — Я вообще не нормальная, — выпалила Узи, сама не ожидая от себя такой честности. — Это ты так думаешь. А я думаю, что нормальных не бывает. Есть те, кто это скрывает, и те, кто не умеет. Виктория улыбнулась. Не широко — спокойно, почти нежно. И в этой улыбке не было ничего пугающего. — Тебе идёт фиолетовый, — вдруг сказала она. — Волосы. Узи моргнула. — Спасибо. — Правда. Я таких оттенков вообще ни у кого не видела. Специально красишь? — Ага. Раз в месяц. — Хороший выбор. Тишина повисла в маленьком медпункте. Где-то за стеной шумели трубы. Часы тикали. Узи держала компресс на животе Виктории и старалась не думать о том, как близко их лица. — Тебе пора, — наконец сказала Виктория. — У тебя скоро следующая пара. — А вы? — Я посижу ещё. Дождусь медсестру. Всё равно лекции больше нет — вы же объединённые были только на первом часе. Узи кивнула, отняла руку. Встала. Собрала вещи. — Спасибо, — сказала Виктория ей в спину. — Ты хорошо справилась. — Выкусите, — ответила Узи, и это прозвучало почти ласково. Она вышла из медпункта, прикрыв за собой дверь. Прислонилась спиной к стене и выдохнула. На ладони остался запах корицы и апельсина. Она не вытерла руку. Просто сжала её в кулак и пошла на следующую пару, чувствуя, как внутри расцветает что-то тёплое и совершенно неуместное.

***

Под мостом пахло смертью. Тяжелый, сладковатый запах, который не выветривается даже под открытым небом. Смесь крови, чего-то гнилостного и металла — её невозможно забыть, если однажды вдохнул. Утром здесь нашли тело. Теперь, в полдень, место преступления было оцеплено жёлтой лентой, вдоль которой толпились зеваки — редкие прохожие, пара пенсионерок с сумками-тележками, какой-то парень с собачкой, которую он безуспешно пытался увести подальше. Полицейские хмурились, курили и переговаривались вполголоса. Труп лежал на боку, лицом к стене. Мужчина лет сорока — когда-то, наверное, крепкий, но смерть забрала у него всё, включая человеческий облик. Руки вывернуты под неестественным углом, грудь разорвана, вместо лица — кровавое месиво. Криминалисты в белых костюмах копошились вокруг, щёлкая фотоаппаратами и собирая образцы. И на груди, на самой высокой точке, будто в насмешку, лежал цветок. Маленький, нежный, сиреневый. — Это уже четвёртый, — сказал высокий полицейский в форме, устало потирая переносицу. Его звали майор Зарубин. И выглядел он так, будто не спал последние сутки. — Тот же почерк. Тот же цветок. — Четвёртый за четыре месяца, — раздался голос с хрипотцой. — С октября. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Сейчас Январь. Все обернулись. У ограждения стояла женщина — высокая, стройная, в бежевом костюме, который сидел на ней как влитой. Короткий пиджак, юбка чуть выше колена, туфли на низком каблуке. Рыжие волосы собраны в аккуратные хвостики по бокам головы — причёска, которая делала её похожей то ли на строгую библиотекаршу, то ли на учительницу младших классов. Но глаза у неё были не библиотекарские. Серые, острые, цепкие. И на бейдже, приколотом к лацкану пиджака, значилось: «Джейн Холлис, детектив». — Джей, — майор поморщился, узнав её. — Что ты здесь делаешь? Это не твой участок. — Журналистка позвонила. Сказала, тут интересно. — Джей перелезла через ленту, не спросив разрешения. — И она не ошиблась. За ней, отдуваясь, семенила женщина в мятом платье и с диктофоном в руке. Короткая стрижка, очки в толстой оправе, блокнот, исписанный от корки до корки. Репортёр из местной газеты — та самая, что вечно торчит на всех местах преступлений и задаёт неудобные вопросы. — Майор Зарубин, можете прокомментировать? — тут же начала она, суя диктофон ему в лицо. — Без комментариев. — Это правда, что на теле снова нашли цветок? — Я сказал — без комментариев. Джей подошла к телу, наклонилась, не обращая внимания на протестующие крики криминалистов. Фотограф с громким щелчком запечатлел момент, когда её рука, в тонкой перчатке, осторожно коснулась сиреневого цветка. — Не трогайте улику! — рявкнул кто-то из оперативников. — Я и не трогаю, — спокойно ответила Джей. — Смотрю. Фотографируйте, пока я не убрала руку. Щелчок. Ещё один. Третий. — Майор, — Джей выпрямилась, стряхнула несуществующую пыль с колен и повернулась к Зарубину. — Рассказывайте. — С чего бы это? — С того, что через неделю здесь снова кого-нибудь найдут. И это будет пятый труп. А вы будете стоять и хмуриться так же, как сейчас. Я могу помочь. — Ты частный детектив, Джей. У тебя нет полномочий. — Зато у меня есть мозги, которых вам тут явно не хватает. Зарубин покраснел. Журналистка затаила дыхание, ловя каждое слово. Джей отвернулась от него и снова посмотрела на труп. На вывернутые руки. На разорванную грудь. На цветок. — Это не просто убийство, — сказала она тише. — Это казнь. Посмотрите на руки. Их вывернули так, будто он молился. Поза просящего. И лицо... ему разбили лицо, майор. Какое-то особое внимание к лицу. Кто это делает? Кто так ненавидит жертву? — Мы проверяем. — Зарубин вздохнул, сдаваясь. — Первый, октябрьский — мужчина, тридцать пять лет, работал в школе. Учитель физкультуры. Второй, ноябрьский — женщина, двадцать восемь, владелица салона красоты. Третий, декабрьский — мужчина, сорок два, начальник отдела в банке. Четвёртый, январский — женщина, тридцать три, домохозяйка. — Общее? — Никакого. Разный пол, возраст, род занятий. Никто из них не был связан друг с другом. — И всё же, — Джей скрестила руки на груди. — Что-то их объединяет. Всегда есть что-то. Копните глубже. — Мы копнули, — огрызнулся оперативник, стоявший рядом. — Пусто. — А цветок? Сирень. Почему сирень? — Маньяк. Ему нравится. — Маньякам нравится оставлять послания, — возразила Джей. — Но они выбирают что-то, что связано с их травмой. С их прошлым. Сирень — это что? Весна? Детство? Любовь? Журналистка торопливо записывала, высунув язык от усердия. Зарубин бросил на неё косой взгляд, но ничего не сказал. — И ещё, — Джей шагнула ближе к телу, вглядываясь в разорванную ткань рубашки. — Вы заметили, что у всех жертв есть что-то общее, кроме дат? Максим Соболев, учитель физкультуры. Екатерина Морозова, владелица салона. Игорь Корнеев, банкир. Светлана Казакова, домохозяйка. — Я же сказал — ничего общего. — А вы проверьте их жалобы. Зарубин замер. — Что? — Жалобы. В полицию. В другие инстанции. Может быть, на кого-то из них жаловались. Может быть, они сами были теми, на кого жалуются. Она выпрямилась, встретилась взглядом с майором. В серых глазах горел холодный огонь. — Это не просто убийца, майор. Это мститель. И убивает он тех, кто обижает слабых. Тишина повисла под мостом. Даже журналистка перестала строчить. — Откуда вы знаете? — спросил оперативник. — Не знаю, — ответила Джей, доставая из кармана пиджака телефон. — Чувствую. А чутьё меня ещё ни разу не подводило. Она набрала номер, отошла в сторону. Зарубин проводил её взглядом, потом перевёл взгляд на труп. Четвёртый. За четыре месяца. Цветок сирени на груди. — Детектив Холлис, — раздался голос из трубки. Джей прижала телефон к уху, понижая голос. — Привет, это я. У нас новое дело. Серийник. Возьмёшься помочь? — Опять ты со своими убийствами. Ты же говорила, что хочешь отдохнуть. — Передумала, — Джей посмотрела на цветок. — Тут что-то нечисто. Выбор жертв неслучаен. Я это чувствую. — Ладно. Скидывай материалы. Посмотрю вечером. — Агрессор самообучение — В смысле? — Почерк меняется от убийства к убийству. Первое было грубым, неаккуратным. Второе — увереннее. Третье и четвёртое — почти профессиональные. Этот парень или девушка учится. С каждым разом становится лучше. — Или лучше скрывает следы, — поправили её в трубке. — Или лучше убивает, — возразила Джей. — Что ещё страшнее. Сбросила. Сунула телефон обратно в карман. Подошла к журналистке, которая так и стояла на месте, вытянувшись в струнку. — Ты, — Джей ткнула в неё пальцем. — Что пишешь? — Статью. Для «Городских новостей». — Не пиши про цветок. Не пиши про выбор жертв. Иначе этот псих прочитает и начнёт играть с нами в кошки-мышки. — Но это же моя работа... — Твоя работа — собирать факты, — перебила Джей. — А факты таковы: в городе орудует серийный убийца. Всё остальное — домыслы. Держи их при себе, если хочешь остаться в живых. Она развернулась и пошла прочь от моста, цокая каблуками по асфальту. Зарубин смотрел ей вслед с выражением человека, который только что проглотил лимон. — Она всегда такая? — спросил оперативник. — Хуже, — ответил майор. — Ладно, работаем. Что там по отпечаткам? А Джей уже сидела в своей машине — старой «Тойоте» с облезшей краской — и листала папку с первыми тремя делами, которую успела скачать ещё ночью, когда ей позвонила журналистка. Максим Соболев — жалобы родителей. Трое детей жаловались на физическое насилие. Ни одного заявления официально. Всё замяли. Екатерина Морозова — три сотрудницы уволились из её салона с формулировкой «по собственному желанию». Все три потом обращались в клинику по поводу побоев и ожогов. Игорь Корнеев — бывшая жена писала заявление о домашнем насилии. Четыре раза. Все четыре раза дело закрывали за недостатком доказательств. Светлана Казакова — соседи жаловались на то, что она избивает свою дочь-подростка. Дочь отказывалась давать показания. Джей захлопнула папку. — Вот ты и попался, — прошептала она, глядя на сиреневый цветок, сфотографированный крупным планом. — Охотник или охотница за обидчиками. Кто же ты? Она завела машину и уехала, даже не взглянув на прощальный залп вопросов журналистки. Под мостом остались полиция, труп и маленький сиреневый цветок, который кто-то бережно положил на окровавленную грудь.