Фамильная ценность

Они встретились в морге. Какаши перезвонил ещё раз, и сказал только: «Нужно опознать». Обито приехал через двадцать минут, как и договорились. Молчаливый, собранный, в том же чёрном костюме, что и вчера. Какаши ждал его у входа. Внутри стояла отвратительная вонь от формалина и ещё... от того, о чем нормальные люди предпочитают не размышлять. Процедура заняла пятнадцать минут. Обито вышел на улицу и закурил, хотя и пытался бросить. Теперь точно, черт его дери, не получится. Руки не дрожали, а он смотрел на серое небо и думал о том, что Фугаку в последнем разговоре хлопнул его по плечу и сказал: «Завтра тяжёлый день». Братец всегда был точным в своих прогнозах. — Саске в центральной больнице, — сказал Какаши, останавливаясь рядом. — Состояние тяжёлое, но стабильное. Перелом двух рёбер, сотрясение мозга, множественные ушибы. В сознание пришёл, но врачи держат на седативных. — Прогноз? — Выживет. Восстановление займёт месяц-полтора. Обито кивнул и выбросил сигарету. — Что с водителем? — Выжил чудом. Пятьдесят два года, стаж тридцать лет. Говорит, уснул за рулём. Экспертиза на алкоголь и наркотики — чисто. — Тридцать лет стажа. Удобно так он уснул, не прикопаешься. Какаши промолчал. Они оба понимали, что означает это совпадение, но у них не было доказательств, а значит, не было и разговора. — Я пробью его финансы, — сказал Какаши после паузы. — Долги, кредиты, крупные поступления за последние месяцы. — Пробей всё. И свяжись с Джирайей — у него остались контакты в дорожной полиции. Пусть поднимет историю грузовика. Кому принадлежит, когда проходил техосмотр, кто арендовал. — Думаешь, это не случайность? Обито посмотрел на него. — Я думаю, что мой брат погиб через две недели после того, как дед оставил компанию мне. Я думаю, что Орочимару был подозрительно спокоен на похоронах. И я думаю, что если это подстроено, то следующей целью может стать Саске. Я в том смысле, что этот... ублюдок, наверняка попытается надавить на мелкого. Или убить. Какаши выдержал его взгляд и кивнул. — Я понял. Сделаю. В больницу Обито приехал через час. Долгий разговор с врачами, стандартные бумаги, стандартные фразы — он слушал и кивал, но мысли были далеко. Потом его проводили в палату на третьем этаже. Саске лежал на койке у окна. К голове тянулись провода датчиков, к левой руке — капельница. Лицо бледное, с ссадиной на скуле. Глаза открыты, но взгляд отсутствующий, направленный в потолок. Обито подошёл и сел рядом. Стул был неудобный, с жёсткой спинкой, и он подумал, что такие стулья специально делают, чтобы посетители не засиживались. — Саске. Молчание. — Врачи говорят, ты поправишься. Нужно время, но прогноз хороший. Саске не пошевелился. Обито не знал, слышит он его или нет. Он вообще мало что знал о том, как разговаривать с детьми, и ещё меньше — с детьми, которые только что потеряли всю семью. В армии такие ситуации решались иначе: раненому бойцу не нужны были слова, ему нужен был чёткий план эвакуации. Но Саске не был бойцом. — Я оформлю опеку, — сказал Обито после долгой паузы. — Ты будешь жить у меня. Школу менять не придётся, твоя школа в том же районе, что и мой дом. В общем, всё останется как было, только жить будешь у меня. Понял? Саске медленно повернул голову. Посмотрел на Обито так, будто видел его впервые. — Где они? Голос был сиплый и слабый, но в нём прозвучало что-то, от чего у Обито сжалось внутри. Это было понимание, что сейчас придётся сказать то, что он говорить не хотел. — Твои родители и Итачи погибли на месте. Мне очень жаль. Саске закрыл глаза. Его лицо ничего не выражало. Он не заплакал, не закричал, не ударил кулаком по койке — просто закрыл глаза и замолчал. Обито просидел рядом ещё минут десять, но Саске не проронил ни слова и не открыл глаз. Тогда Обито встал и вышел в коридор. Там было так же тихо, как в палате, но тишина была другой — без этого страшного, звенящего напряжения. Он прислонился к стене и прикрыл глаза. Следующие две недели прошли как в дурном сне. Похороны Фугаку, Микото и Итачи организовала корпорация — Обито не мог заниматься этим сам, потому что одновременно нужно было решать вопросы с опекой, школой, и с этим чертовым советом. Подложил же дед задачку. Орочимару прислал официальные соболезнования и больше не появлялся, и это Обито не нравилось больше всего. Тишина с его стороны говорила больше, чем если бы это были слова. Суд по опеке так же прошёл быстро. Обито предоставил все документы: подтверждение дохода, характеристику с места службы, выписку о состоянии здоровья. Социальный работник, немолодая женщина с усталыми глазами, изучила бумаги и сказала, что препятствий нет. Саске на заседании не присутствовал — он ещё был в больнице. Обито оформил все документы за один день, естественно, при помощи своего положения, и вечером поехал забирать племянника. Саске вышел из больницы в той же одежде, в которой лежал в палате — джинсы, футболка, чужая куртка, потому что свою ему собрать было не из чего. Вещи, уцелевшие в аварии, уместились в один небольшой рюкзак. Обито заметил, что из кармана рюкзака торчит уголок фотографии, но не стал спрашивать. Они сели в машину. Обито завёл двигатель, и несколько минут они ехали молча. Потом Саске заговорил: — Ты мог отказаться. Обито не сразу понял, о чём он, и Саске продолжил. — Отказаться от опеки. Сказать, что у тебя служба, что ты не можешь. Никто бы тебя не осудил. Все знают, какой ты занятой. — Ты моя семья. Я не отказываюсь от семьи, — ответил Обито ровным тоном, не продолжая разговор. Он не был многословен. Саске повернулся к окну и больше не сказал ни слова до самого дома. Дом Обито находился в тихом районе на северо-западе Токио. Два этажа, просторная гостиная, кабинет, три спальни, небольшой сад камней за задней стеной. Дом был неприлично дорогим и абсолютно безжизненным: Обито купил его пять лет назад по настоянию Мадары и с тех пор не приложил никаких усилий, чтобы сделать его уютным. Стены голые, мебель стандартная, никаких фотографий, никаких мелочей, которые говорят: «здесь живут». Только в кабинете, в запертом ящике стола, лежала одна-единственная фотография, которую он не доставал месяцами. Саске вошёл в прихожую и огляделся. На его лице ничего не отразилось. — Твоя комната на втором этаже, — сказал Обито. — Вторая дверь направо. Ванная рядом. Полотенца в шкафу. Если что-то понадобится, я в кабинете. — Ясно, — ответил Саске и поднялся по лестнице. Обито проводил его взглядом. Парень двигался скованно — давали знать рёбра, — но шёл сам, и это было главное. Вечером Обито приготовил ужин. Ничего особенного: рис, рыба на пару, овощи. Он не был хорошим поваром, но армейская привычка питаться нормально взяла своё — он знал, как сделать еду съедобной, даже если она не претендовала на звезду Мишлен. Саске к ужину не спустился. Обито не стал настаивать — накрыл тарелку фольгой и оставил на столе записку: «Ужин в холодильнике. Разогрей в микроволновке, если проголодаешься». Утром он обнаружил тарелку нетронутой. Записка лежала там же, где он её оставил. Так продолжалось несколько дней. Обито уходил рано, возвращался поздно, оставлял еду, записки, иногда стучал в дверь Саске, чтобы спросить, всё ли в порядке. Ответ всегда был одним и тем же: «Да» или «Нормально». Иногда ответа не было вообще. Обито не давил. Он понимал, что парню нужно время, и давал его столько, сколько потребуется. Но на пятый вечер он вернулся домой после очередного совещания и обнаружил Саске на кухне. Парень стоял перед микроволновкой с таким выражением лица, будто перед ним было как минимум уравнение, где все элементы были неизвестными. — Она сломалась? — спросил Саске, не оборачиваясь. — Что? — Микроволновка. Я поставил тарелку, нажал кнопку, а она начала искрить. Обито подошёл ближе, заглянул внутрь и вздохнул. — Ты поставил тарелку с фольгой. — И что? — Фольгу нельзя в микроволновку. Саске наконец повернулся. Вид у него был недовольный и немного смущённый. — Откуда я должен это знать? — Из школьного курса физики. Или из инструкции к микроволновке. — Я прогуливал физику. Обито выдернул шнур из розетки и осмотрел внутренности прибора. Микроволновка действительно пострадала — запах гари, тёмное пятно на стенке. — Придётся заказать новую. — сказал он. — Пока пользуйся плитой. Сковородка в нижнем шкафу. Саске посмотрел на плиту так, будто Обито предложил ему собрать ядерный реактор. — Я не умею. — Что, совсем? — Совсем. Дома готовила мама. Повисла неловкая пауза. Саске сказал это будничным тоном, но Обито заметил, как дрогнул его голос на слове «мама». Он сделал вид, что не заметил. — Ладно, — сказал он, доставая сковородку. — Смотри и запоминай. Это проще, чем кажется. Он включил плиту, налил немного масла, выложил остатки вчерашнего риса с овощами. Саске стоял рядом и наблюдал с таким вниманием, с каким, наверное, смотрел бы на сборку радиоактивной бомбы. — В армии учат готовить? — спросил он. — Не всех. Только тех, кто хочет жрать нормально, а не из сухпайков. Кто-то так и не научился даже кашу варить. — Ты много служил? — Двенадцать лет. — А почему ушёл? Обито помешал рис и ответил не сразу. — Дед попросил. Сказал, что компания важнее. А потом умер и оставил её мне. — Тебе это не нравится, — сказал Саске. Это был не вопрос, а утверждение. — Мне это незнакомо. Это разные вещи. — А мне кажется, что одно и то же. Ты не хотел быть главой компании, но тебя заставили. Я не хотел жить у тебя, но меня заставили. Мы оба делаем то, чего не хотим. Обито не ответил. Он выключил плиту и переложил рис в тарелку. Протянул Саске. — Ешь. Саске взял тарелку и сел за стол. Обито сел напротив. Некоторое время они ели молча. Потом Саске сказал: — На вкус нормально. Лучше, чем в больнице. — Это потому, что в больнице кормят по стандартам диетического питания, а я готовлю по стандартам полевой кухни. Разница очевидна. Саске хмыкнул. Это был не смех, но уже что-то похожее на намёк на нормальную человеческую реакцию. Обито заметил это, но не стал комментировать. После ужина Саске поднялся к себе. Обито убрал посуду и пошёл в кабинет. На столе его ждала стопка отчётов, присланных Орочимару — триста страниц цифр, графиков и пояснительных записок. Он начал читать и уже на пятой странице нашёл первое несоответствие: закупка реагентов, не предусмотренных официальным перечнем фармацевтического крыла. Сумма небольшая, но сам факт. Обито сделал пометку и продолжил. В десять вечера позвонил Какаши. — Я пробил водителя, — сказал он без предисловий. — У него были долги. Крупные. Игровая зависимость, три кредита под высокий процент. А за неделю до аварии все долги были погашены. Всё до последней йены. Платёж прошёл через подставную фирму, но я нашёл связь с одним из контрагентов фармацевтического крыла. Прямых доказательств нет, но... — Но это он, — закончил Обито. — Орочимару. — Похоже на то. Но ты же понимаешь, что это ничего не решает? Обито помолчал, глядя в тёмное окно. За стеклом горели огни города, тысячи огней, и где-то там, возможно, прямо сейчас Орочимару сидел в своём кабинете и планировал следующий ход. — Нам нужны прямые доказательства, — сказал он наконец. — Без них мы ничего не сможем. — Я понимаю. Я работаю над этим. — Продолжай. Какаши повесил трубку без ответа. Ему не нужны были благодарности. Через два дня Саске должен был вернуться в школу. Обито предупредил администрацию, договорился об индивидуальном графике на первое время и даже нашёл время съездить туда лично, чтобы подписать какие-то бумаги. Школа оказалась большой, престижной, с хорошим рейтингом — Фугаку выбрал её для сыновей и не прогадал. Обито вышел из машины и посмотрел на главный корпус. Через два дня Саске войдёт в эти двери, и для него начнётся новая жизнь. Без родителей, без брата, с дядей, который не умеет говорить о чувствах, и с одноклассниками, которые будут шептаться за спиной. Обито не знал, справится ли Саске. Но он знал, что будет рядом, даже если Саске этого не хочет. Вечером накануне школы он поднялся наверх и постучал в дверь. — Саске. Завтра в школу. Я разбужу тебя в семь. — Я сам проснусь, — донеслось из-за двери. — Уверен? — У меня есть будильник. — Хорошо. Если что — я в кабинете. Он уже собирался уходить, но дверь приоткрылась. Саске стоял на пороге, скрестив руки на груди. — Чего ты хочешь? — В смысле? — Ну, ты постоянно стучишь, спрашиваешь, как дела, оставляешь еду. Ты что, чувствуешь себя виноватым? Обито посмотрел на него. — А я должен? — Не знаю. Ты мне скажи. — Я твой опекун, — сказал Обито. — Моя работа — следить, чтобы ты был жив, здоров и не попал в тюрьму. Всё остальное — твоё дело. Но стучать в дверь и оставлять еду я буду в любом случае. Приемы пищи это дисциплина. Привыкай. Он развернулся и пошёл вниз по лестнице. Саске закрыл дверь. Каждый остался при своём. Ночью Обито снова сидел над отчётами Орочимару. Несоответствий набралось уже на три страницы: неучтённые поставки, неясные контрагенты, завышенные бюджеты на «исследовательские проекты» без конкретных результатов. Он читал и делал пометки, и где-то в глубине души понимал: он собирает не просто финансовый компромат. Он собирает доказательства того, что правая рука его деда годами убивала людей прямо под носом у всей корпорации. И если это правда, то Орочимару не остановится. Он уже убил Фугаку, Микото и Итачи — если, конечно, авария была подстроена, а Обито всё больше в этом убеждался. Следующим мог стать кто угодно. Саске, например. Или он сам. Он закрыл ноутбук и посмотрел на часы. Два часа ночи. Через пять часов Саске проснётся и поедет в школу. Впервые после похорон. Первый день его новой жизни, и Обито не имел ни малейшего понятия, чем этот день закончится. Он надеялся, что обойдётся без драк. Но надежда — плохой помощник, когда речь идёт о семнадцатилетнем парне, который потерял всё и теперь вынужден делать вид, что это ничего не значит.