Вероятность нуля: по ту сторону экрана

      Прошла неделя с моего первого дня в детском саду. Неделя – достаточный срок для сбора данных и корректировки гипотез. Моя гипотеза относительно родителей, поддерживаемая на протяжении пяти лет, звучала так: «Мама и папа – медленные, предсказуемые, но в целом функциональные существа. Уровень интеллекта – выше среднего по популяции, однако всё ещё недостаточный для полноценного диалога со мной». Я считал это снисходительной, но объективной оценкой. Я ошибался.       Оценка была не снисходительной. Она была оскорбительно завышенной – для популяции.       Потому что популяция – это не родители. Популяция – это дети в садике. И после недели наблюдений я вынужден пересмотреть статус мамы и папы в моей личной табели о рангах. Они не «середнячки». По сравнению с тем, что я вижу ежедневно в группе «Солнышко», мои родители – интеллектуальная элита. Титаны мысли. Светочи логики, затерянные в мире пластилиновых поделок и сопливых носов.       Мама утром, перед выходом в садик, спрашивает, не забыл ли я сменную обувь.       — Нет, мам, я помню, — отвечаю я, и вдруг до меня доходит: она сформулировала вопрос, содержащий подлежащее, сказуемое и дополнение. Она построила логическую цепочку «улица – грязь – сменная обувь – необходимость» и озвучила её. Она, блядь, гений. В садике половина детей до сих пор не может запомнить, где их шкафчик, хотя на нём наклеена картинка с клубникой. Клубника. Яркая, красная, прямо на уровне глаз. Один мальчик, Паша, третий день подряд пытается открыть чужой шкафчик с машинкой. Машинка. Не клубника. Воспитательница каждый раз его поправляет. Он кивает и снова идёт к шкафчику с машинкой. Это не ошибка. Это петля в программном коде.       Отец за ужином, уставший после работы, тем не менее способен поддержать разговор о чём угодно, от новостей до базовой физики. Он может сложить два плюс два в уме, и ему не нужно для этого загибать пальцы. Он читает книги. Книги! С сюжетом и смыслом! Дети в садике не могут дослушать сказку из трёх абзацев, не начав ковыряться в носу или засыпать. Внимание – ноль. Память – решето. Логика – миф.       Я сижу за столом, ем суп, и смотрю на отца. Он читает что-то с планшета, хмурится. Анализирует. Переваривает информацию. Да, медленно. Да, с паузами. Но он это ДЕЛАЕТ. Он – как старый компьютер с одноядерным процессором, который всё ещё тянет операционную систему, пока вокруг мигают лампочками сломанные калькуляторы, издавая жалобный писк.       — Всё нормально, сын? — спрашивает отец, заметив мой взгляд. — Суп невкусный?       — Вкусный, — говорю я. — Я просто задумался.       — О чём?       — О сравнительной когнитивной производительности различных возрастных групп. Отец моргает. Пауза – две секунды. Обработка запроса.       — И как результаты?       — Обнадёживающие. Вы с мамой в лидерах.       Он смеётся. Он думает, я пошутил. Я не шучу. Если бы он знал, насколько я не шучу, ему стало бы не по себе. Или он бы возгордился. Не уверен. Но факт остаётся фактом: садик – это ад. И в этом аду мои родители внезапно оказались не надзирателями, не палачами, а такими же узниками, только в другой камере. Они прошли этот ад в детстве, выжили и даже сохранили остатки рассудка.       Оказывается, у мамы и папы есть скрытые таланты. Кто бы мог подумать.

***

      Второй понедельник в садике. Я принимаю решение. Не из симпатии к детям, а из чистого научного интереса. Я должен провести эксперимент: возможна ли совместная игра с этими хаотическими единицами при условии, что я предоставлю им чёткие, оптимальные правила? Если да – я, возможно, смогу хотя бы убивать время с минимальным раздражением. Если нет – что ж, отрицательный результат тоже результат.       Объект эксперимента – группа из трёх детей в игровом уголке с машинками. Артём, Света и Костик. Я провёл предварительную оценку: Артём – самый адекватный, почти не пускает слюни. Света – напористая, с зачатками лидерских качеств, но склонна к хаотичным решениям. Костик – тихий, ведомый, выполняет чужие команды. Идеальные испытуемые.       Я подхожу. В руках у меня лучшая машинка из доступных: красная, с инерционным механизмом, колёса крутятся свободно, корпус обтекаемый. Я выбрал её за долю секунды, оценив аэродинамику (условную) и коэффициент трения колёс о ковёр.       — Я хочу играть с вами, — говорю я. Голос ровный. Без агрессии. Без высокомерия. Я стараюсь. Правда, стараюсь. Артём поднимает голову. У него на лице смесь удивления и недоверия. Я редко к ним подхожу.       — Ну… давай, — говорит он неуверенно. Я опускаюсь на ковёр. Кладу машинку.       — Я предлагаю систему. Мы строим трассу из кубиков. Старт здесь, финиш у шкафа. Три круга. Победитель получает право первым выбрать игрушку после обеда. Правила: толкать только по очереди, машинку руками не трогать после старта, за сбитый кубик следует штрафной круг.       Молчание. Трое детей смотрят на меня. Я вижу, как в их глазах медленно, словно масло по холодной сковороде, расползается непонимание. Они услышали слова. Они не смогли собрать их в концепцию.       — Зачем правила? — спрашивает Света.       — Чтобы игра имела структуру и цель. Иначе это не игра, а хаотичное катание предметов по полу. Бессмысленное.       — Но мы просто катаем, — говорит Артём и для наглядности проводит свою машинку вперёд-назад. Вж-ж-ж. Вж-ж-ж. «ПРОСТО КАТАЕМ? ТО ЕСТЬ ВОЗИМ ТУДА-СЮДА ПЛАСТИКОВУЮ ХРЕНЬ, ИЗДАВАЯ РТОМ ЗВУКИ, И СЧИТАЕТЕ ЭТО ИГРОЙ. ВЫ СЕРЬЁЗНО? ВЫ ДЕБИЛЫ?» — мысленно взрываюсь я.       — Я вижу. Я предлагаю катать осмысленно.       — А давай я буду полицейский! — вдруг осеняет Артёма. Его лицо озаряется. Он хватает синюю машинку с мигалкой. — А ты нарушитель! И я тебя арестую! Вж-ж-ж, вж-ж-ж!       — За что? — я сохраняю спокойствие. — Я ехал по правилам. Ты сам это предложил секунду назад.       — Ну… просто так! Ты нарушитель!       — Просто так – это не причина. Арест без причины – это произвол.       Артём не знает слова «произвол». Он смотрит на меня так, будто я заговорил на клингонском. Света тем временем решает, что дискуссия затянулась. Она протягивает руку и просто выхватывает мою красную машинку. Просто берёт и вырывает из моих пальцев.       — Она красивая. Я хочу, — заявляет она.       — Это моя машинка. Я её взял. Верни.       — Нет. Я хочу. Её логика безупречна в своей примитивности. Стимул – реакция. Увидела – захотела – взяла. Промежуточных этапов «анализ принадлежности» и «социальные нормы» не предусмотрено. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В её глазах не вызов. В них вакуум. Она даже не понимает, что сделала что-то неправильное. Для неё это естественно, как дышать.       Костик, видя конфликт, пытается его погасить единственным известным ему способом – предлагает новое, ещё более идиотское направление игры.       — А давайте машинки будут разговаривать! — пищит он, подпрыгивая на месте. — И дружить! Вот моя машинка говорит: «Привет, красная машинка, давай дружить!» А твоя говорит: «Давай!» И они едут вместе в магазин!       Внутри меня что-то обрывается. Не гнев. Нет. Гнев – это эмоция, которую я могу контролировать. Это нечто глубже. Это столкновение с абсурдностью бытия. Я смотрю на Костика, который воодушевлён своей идеей антропоморфных автомобилей, и чувствую, как мой мозг, заточенный под решение дифференциальных уравнений, упирается в стену из розовых пони и говорящих машинок.       Машинки не разговаривают. Машинки не дружат. Это транспортные средства, созданные для перемещения объектов в пространстве. У них нет речевого аппарата, сознания и потребности в социальных контактах. Это очевидно. Это должно быть очевидно даже для человека, который едва научился ходить. Но нет.       Я молча встаю и отхожу. Красная машинка остаётся у Светы. Пусть подавится. В следующий раз возьму самую уродливую, может, не отберут.       Эксперимент завершён. Результат отрицательный. Играть с ними невозможно. У них нет системы. Нет логики. Они как генераторы случайных чисел, только с меньшей пользой. Генератор случайных чисел хотя бы можно использовать в криптографии. Этих — только в исследовании границ моего терпения.

***

      После провала с машинками я меняю стратегию. Минимизировать контакты. Не привлекать внимания. Забиться в угол и пережидать этот бесконечный, бессмысленный день, как пережидают песчаную бурю – закрыв глаза и не дыша.       Я беру книгу. Книжный уголок – жалкое зрелище: пара десятков потрёпанных изданий с крупным шрифтом и картинками на каждой странице. «Колобок», «Репка», «Три медведя». Примитивные сюжеты, нулевая дидактическая ценность. Но хотя бы буквы. Буквы я люблю.       Я выбираю ту, что потолще – сборник сказок – и сажусь за стол в дальнем конце комнаты. Открываю. Вижу текст. Читаю.       Я умею читать. Научился в три года, сопоставив буквы на вывеске «Аптека» со звуками, которые произносила мама. Это заняло у меня около сорока минут. Родителям я не сказал. Зачем? Они бы начали суетиться, гордиться, таскать меня по родственникам. Демонстрировать. Как циркового медведя. «Смотрите, наш сын читает в три года!» Медведь на велосипеде. Нет уж, спасибо. Мой интеллект – не экспонат для ярмарки тщеславия.       Я читаю, стараясь, чтобы это выглядело как разглядывание картинок. Страница за страницей. Скучно. Но лучше, чем ничего.       — Ой, а что это ты тут делаешь? Над ухом раздаётся голос Марины Викторовны – воспитательницы. Она подкралась незаметно. Я слишком увлёкся книгой, потерял бдительность. Ошибка. Нужно всегда отслеживать перемещения персонала.       — Читаю, — говорю я, не поднимая глаз. Короткий ответ. Без деталей. Может, отстанет.       — Читаешь? — она наклоняется и заглядывает в книгу. — Ой, ты что, правда читаешь?       Проклятье. Спалился. Она видит, что мой взгляд движется по строкам, а не по картинкам. Теперь не отвертеться.       — Немного, — лгу я. — Буквы знаю.       — Надо же! Какой умница! — она громко хвалит меня, и несколько детей оборачиваются. Я внутренне сжимаюсь. Не надо. Не привлекай внимания. Я не хочу, чтобы они на меня смотрели. Их взгляды – липкие, пустые.       — А почему ты один сидишь? — продолжает она, и вот он, вопрос, которого я ждал. Социализация. Главный фетиш всех педагогов. — Иди поиграй с другими детьми. Вон, посмотри, как им весело.       Я бросаю взгляд в сторону игровой зоны. Артём и Костик скачут вокруг пластикового замка, издавая звуки, которые должны, видимо, изображать битву. Света отбирает у кого-то куклу. Веселья не вижу. Вижу хаос и децибелы.       — Мне и здесь хорошо.       — Ну что значит «хорошо»? Надо социализироваться! Нельзя быть таким букой.       Бука. Она использовала слово «бука». Это лексикон из моего словарного запаса трёхлетней давности. Я в пять лет уже анализирую социальные структуры и вычисляю оптимальные поведенческие паттерны, а она называет меня «букой». Снизойти до её уровня? Объяснить, что термин «бука» не имеет научного определения? Бесполезно.       — Я не бука, — говорю я. — Я интроверт. Она моргает. Новое слово. Нет в прошивке.       — Какой ты сложный мальчик, — вздыхает она. — Ну, пойдём тогда лепить! Слепим что-нибудь весёлое. Ёжика, например.       Лепка. Пластилин. Вязкая субстанция, которая прилипает к пальцам и пахнет химией. Я не люблю пластилин. Но если это заставит её отстать, я готов пойти на сделку с совестью. Я иду к столу для творчества. Сажусь. Беру кусок серого пластилина. Серый самый нейтральный. Не вызывает эмоций.       Я леплю. Мои пальцы работают быстро и точно – мелкая моторика у меня развита на уровне нейрохирурга. Я разминаю пластилин, придаю ему форму. Я не леплю ежа. Ежи – колючие млекопитающие, у них нет практического применения в лепке. Вместо этого я создаю идеальный икосаэдр – двадцатигранник. Геометрическая фигура, совершенная в своей симметрии. Грани – ровные, углы – острые. Я трачу на это три минуты. Марина Викторовна возвращается. Видит моё творение.       — Ой, какая… какая интересная штучка. А что это? Ёжик без головы?       — Икосаэдр. Правильный выпуклый многогранник, двадцать граней. Каждая грань – равносторонний треугольник.       Воспитательница молчит. Я физически ощущаю, как её мозг пытается обработать информацию, но перегревается и уходит в защитный режим.       — Очень… красиво, — наконец выдавливает она. — Но, может, всё-таки ёжика? Ну, чтобы было весело? Ёжик – он же весёлый!       Зачем ёжика? Почему весёлый? По каким критериям колючее млекопитающее, сворачивающееся в шар при опасности, является эталоном веселья? Где исследования? Где доказательная база?       — Мне нравится икосаэдр, — говорю я.       Марина Викторовна вздыхает третий раз за пять минут. Она понимает, что проиграла, но не понимает, почему. Её педагогическое чутьё подсказывает: с мальчиком что-то не так. Но формулировать она не умеет. И это её профессиональная трагедия.       — Ну ладно, сиди. Только не скучай.       Я не скучаю. Скука – это эмоция, возникающая от недостатка стимулов. Я обеспечиваю себя стимулами сам. Но ей этого не понять. Она отходит к другим детям, а я остаюсь один на один со своим икосаэдром. Единственный разумный объект в этой комнате.

***

      Дом. Вечер. Свет от люстры на кухне падает жёлтым пятном на стол. Мы ужинаем. Родители сидят напротив меня, и я вижу в их глазах тот самый вопрос, который научился предугадывать ещё в первый день. Им нужно подтверждение, что их ребёнок нормален. Что он вписывается. Что садик – это весело и интересно, а не камера пыток.       — Ну как садик? — мама подаётся вперёд, сжимая в руках чашку с чаем. — Понравилось?       «Понравилось». Какое идиотское слово. Понравиться может мороженое, фильм, книга. Садик не может «понравиться». Садик – это среда, которую можно оценить по ряду критериев. И по всем критериям, кроме «возможность наблюдать человеческую деградацию в раннем возрасте», садик проваливается. Вслух я говорю:       — Нормально. Одно слово. Оптимальное. Если сказать «плохо», то последуют расспросы: почему, кто обидел, что случилось. Если сказать «хорошо» – мама слишком обрадуется, и мне придётся поддерживать этот уровень энтузиазма ежедневно. «Нормально» – идеальный баланс. Нейтрально. Не вызывает дополнительных вопросов.       — Завтра хочешь пойти? — мама улыбается. Она хочет услышать «да». Ей важно знать, что я не страдаю.       — Да. «Нормально для ада. Хочу ли я завтра туда пойти? Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ЭТОТ САДИК СГОРЕЛ ДОТЛА ВМЕСТЕ С ПЛАСТИКОВЫМ ЗАМКОМ, ИКОСАЭДРОМ ИЗ ПЛАСТИЛИНА И МАРИНОЙ ВИКТОРОВНОЙ, КОТОРАЯ ПРЕДЛАГАЕТ ЛЕПИТЬ ВЕСЁЛЫХ ЁЖИКОВ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ НА ЕГО МЕСТЕ ПОСТРОИЛИ ЛАБОРАТОРИЮ С ДОСТУПОМ В ИНТЕРНЕТ И ОСТАВИЛИ МЕНЯ ТАМ В ПОКОЕ. Но если я скажу „нет“, они будут задавать вопросы. Они начнут беспокоиться. Беспокойство родителей ведёт к походам к психологам. Психологи – это лишние люди, которые будут задавать ещё больше вопросов и делать пометки в блокнотах. Проще сказать „да“ и терпеть. Я умею терпеть. Я ОТЛИЧНО УМЕЮ ТЕРПЕТЬ».       — А ты ни с кем не поссорился? — отец смотрит внимательнее, чем обычно. — Ты какой-то… задумчивый.       — Всё нормально, пап. Я просто устал. Много впечатлений.       Он кивает. Верит. Или делает вид, что верит. Иногда мне кажется, что отец чувствует больше, чем показывает. Но это не точно.

***

      Время. Два года – семьсот тридцать дней. Семьсот тридцать раз я просыпался утром, завтракал, шёл в садик и погружался в мир, где я был единственным носителем разума.       Нет, это не метафора. Это клиническое наблюдение. Я пробовал, честно пробовал найти кого-то, с кем можно поговорить. Не о трансформерах и принцессах. Не о том, кто кого толкнул и чья очередь качаться на качелях. О чём-то, что имело бы смысл. О звёздах, например. Я как-то попытался рассказать Косте (новенький, подавал надежды, он хотя бы не ковырялся в носу постоянно) о том, что Солнце – звезда, и что есть планеты, вращающиеся вокруг других звёзд. Он выслушал, кивнул и спросил, можно ли доехать до Солнца на пожарной машине. НА ПОЖАРНОЙ. МАШИНЕ. Я больше не пытался.       Дни слились в монотонную серую ленту, разрываемую редкими вспышками раздражения. Утренние занятия: буквы, которые я знал в три года, цифры, которые я освоил в два с половиной, простейшие логические задачки («Найди лишнее: яблоко, груша, банан, ботинок» – серьёзно? Ботинок? Это уровень сложности, при котором я должен напрячься?). Я решал их за секунды, не глядя. Воспитательницы хвалили, качали головами, ставили меня в пример. Другие дети ненавидели меня за это. Я чувствовал их взгляды – смесь зависти, непонимания и страха.       Физкультура. Бег, прыжки, лазание. Здесь я был в своей стихии – тело слушалось идеально, мышцы откликались быстрее, чем у любого сверстника, координация позволяла делать вещи, которые не могли даже дети на два-три года старше. Я бегал быстрее всех. Я забирался на самые высокие лестницы. Я мог висеть на турнике минуту, пока остальные падали через пять секунд. Воспитательница по физкультуре говорила «талант». Дети говорили «выскочка». Я слышал. Мне было всё равно. Почти всё равно.       Свободное время. Самое мучительное. Потому что свободное время требовало социального взаимодействия. Дети разбивались на группы, играли в сюжетные игры – «семья», «магазин», «войнушка». Правила менялись каждые тридцать секунд, логика отсутствовала, побеждал самый громкий. Я пытался играть по правилам – меня игнорировали. Я пытался предлагать свои правила – меня не слушали. Я пытался просто наблюдать – меня дёргали и требовали участвовать. Замкнутый круг.       Я стал замыкаться. В буквальном смысле: находил угол, брал книгу (благо, в старшей группе книги были чуть интереснее – детские энциклопедии) и уходил в себя. Воспитатели пытались меня растормошить, но я выработал иммунитет. Вежливая улыбка. Короткий ответ. Отсутствие агрессии. Полная непроницаемость.       Родителей начали вызывать. Я знал это по обрывкам разговоров, которые улавливал острым слухом. «…неконтактный…», «…не играет с другими…», «…сложности с социализацией…». Мама возвращалась после таких бесед с красными глазами. Отец хмурился, но молчал. Я видел их тревогу, и мне было… неприятно. Не то чтобы я чувствовал вину. Скорее, раздражение от того, что мой комфорт нарушают их переживаниями.       Я научился имитировать. Научился улыбаться, когда не смешно. Смеяться, когда не весело. Говорить «давай поиграем», когда хочется уйти. Я делал это ровно столько, сколько нужно, чтобы воспитатели отчитались перед родителями: «Прогресс есть, он стал более общительным». Прогресса не было. Была мимикрия. Я притворялся нормальным, потому что это требовало меньше усилий, чем отбиваться от психологов.       И всё это время внутри меня, как заевшая пластинка, крутилась мысль-паразит: «Среди них нет ни одного достойного. Ни одного. Ты один. Ты всегда будешь один. Смирись. Прими это как данность. Ты – башня из слоновой кости. Они – грязь у подножия. Не пытайся спуститься. Только испачкаешься».       Я смирился. Я принял. Я стал башней.