Вероятность нуля: по ту сторону экрана

      Мне пять. Сегодня утром я это понял с той же кристальной ясностью, с какой понимаю, что вода мокрая, небо находится сверху, а мои родители, при всех их стараниях, безнадёжно медлительны.       Пять лет — это смешно. Я чувствую себя старше. Не на год, не на два. Я чувствую себя… единственным взрослым в мире, населённом детьми. Детьми, которые выше меня ростом, которые водят машины, говорят длинные слова и делают вид, что управляют реальностью. Но я вижу их насквозь. Они не умеют просчитывать. Они действуют импульсивно, как мотыльки, летящие на свет. Родители, соседи, продавец в магазине, который вчера минуту искал сдачу с купюры, хотя я, бросив взгляд на кассу, уже знал ответ. Они все такие. Медленные. Шумные. Предсказуемые. Сегодня меня отправляют в детский сад.       — Вставай, солнышко, — голос мамы проникает сквозь мою дремоту. Он тёплый, убаюкивающий, но в то же время — такой же медленный, как всё, что она делает. Она думает, что я сплю. Я проснулся сорок минут назад, но лежал с закрытыми глазами, потому что слушать тишину полезнее, чем слушать её болтовню с отцом о погоде на завтрак. Они обсуждали погоду целых семь минут. Семь минут — это вечность. За семь минут я могу выучить любой алфавит, разобрать устройство дверного замка и продумать три стратегии побега из квартиры в случае пожара. Они обсуждали дождь.       Я открываю глаза и сажусь. Мама вздрагивает — кажется, я напугал её резкостью движения. Она улыбается, но улыбка чуть нервная. Так бывает всегда. Я вижу микровыражения: уголки губ дрогнули с задержкой, брови чуть приподнялись — она не просто рада меня видеть, она напряжена. Боится. Не меня, нет. Она боится моей… инаковости.       — С днём рождения! — она обнимает меня. Я позволяю. Объятия — это ритуал. Я понимаю ритуалы. Они нужны для поддержания социальной структуры. Мама искренне верит, что обнимать меня — это способ показать любовь. Я принимаю это. Даже нахожу теплоту её рук… приятной. Но в голове уже включается секундомер: объятие длится четыре секунды. Затянулось. Я аккуратно высвобождаюсь. Не грубо. Я никогда не груб, если нет цели. Просто ставлю точку.       — Спасибо, мама.       Отец уже на кухне. Он всегда на кухне первым. Его утренний ритуал — кофе и новости на планшете. Он читает медленно. Я не вижу экран, но по движению его глаз понимаю: он застрял на одной и той же строке уже на три секунды дольше, чем требуется для восприятия текста. Новости, наверное, скучные. Или он просто устал. Он часто устаёт. Работает на «сложной работе», где «много думать надо». Я как-то спросил, что именно он делает. Он начал объяснять про логистику и цепочки поставок. Я дослушал из вежливости, но через минуту уже мысленно оптимизировал его складские маршруты так, что они стали на двадцать процентов эффективнее. Не стал говорить ему. Он бы обиделся. Люди обижаются, когда ты указываешь на их неэффективность. Я это усвоил ещё в три года.       — С днём рождения, чемпион! — отец поднимает кружку с кофе. — Ну что, пять лет – это серьёзно. В садик сегодня первый раз. Волнуешься?       Я сажусь за стол, беру тост. Масло намазано неровно. Молчу.       — Нет.       Я не волнуюсь. Волнение — это реакция на неопределённость. А какая может быть неопределённость в группе пятилетних детей? Я видел детей на площадке. Они хаотичны, как броуновское движение. Их действия не подчиняются ни логике, ни эффективности. Их легко понять, легко просчитать, легко обойти в любой игре, требующей ума или физических данных. Волноваться перед встречей с ними — всё равно что волноваться перед открыванием банки с вареньем.       — Там будет весело, — мама ставит передо мной стакан сока. — Другие дети, игры, игрушки. Заведёшь друзей.       Друзья. Это слово отзывается во мне странно. Не болью, нет. Скорее… зудом. Как теорема, которую ты не можешь доказать, потому что в условии ошибка. Я понимаю концепцию дружбы. Это взаимовыгодный союз двух или более индивидов, основанный на общих интересах и эмоциональной поддержке. Но каждый раз, когда я пытаюсь представить, с кем бы я мог заключить такой союз, вычисление выдаёт ошибку. Нет подходящих переменных.       — Да. Возможно, — отвечаю я, чтобы мама успокоилась. Она кивает, довольная. Предсказуемость в действии.       Завтрак заканчивается. Я иду чистить зубы. В ванной висит зеркало, и я на секунду задерживаюсь перед ним. Из отражения смотрит мальчик. Обычный мальчик: светлые волосы, серые глаза, нос чуть вздёрнут. Никто не даст мне больше пяти. Тело пока не соответствует содержимому. Но мой мозг, который сейчас раскладывает реальность на простейшие элементы, уже работает на оборотах, недоступных девяноста девяти процентам населения. Это не бахвальство. Это констатация. Я не лучше и не хуже. Я просто другой. Как калькулятор среди счётов. Разная архитектура — разные результаты.       Одеваюсь сам. Родители купили новую одежду для садика. Яркую, с каким-то мультяшным динозавром на футболке. Я смотрю на динозавра. Он нарисован анатомически неверно. Передние лапы должны быть короче, хвост — толще у основания. Глупость. Но переодеваться некогда. Мама уже зовёт.       Мы выходим из квартиры. Лифт. Первый этаж. Улица. Мама держит меня за руку. Я не вырываюсь, хотя идти самостоятельно было бы на семнадцать процентов быстрее из-за разницы в длине шага и отсутствия необходимости подстраиваться. Но держать маму за руку — это тоже ритуал. Ей спокойнее. Пусть будет спокойнее, так проще.       Детский сад — серое трёхэтажное здание за высоким забором. На воротах нарисованы цветы, солнце и бабочки. Бабочки симметричны, но не идеально — художник ошибся в пропорциях крыльев. Я замечаю это сразу, но молчу. Мы заходим внутрь. Пахнет кашей, хлоркой и пластилином. Смесь запахов бьёт в нос, и я раскладываю её на составляющие: овсянка, гипохлорит натрия, полимерная глина. Анализ занял долю секунды. Мы подходим к раздевалке. Там уже толкутся родители с детьми. Дети – мои ровесники – суетятся, ноют, смеются невпопад, ковыряются в шкафчиках.       И вот тут я замираю.       Впервые в жизни я вижу такое количество представителей своего биологического возраста в замкнутом пространстве. До этого были отдельные контакты на площадках. Сейчас – концентрация. И эффект ошеломляющий.       Они все… медленные. Нет, не так. Они все НАСТОЛЬКО медленные, что у меня на секунду возникает ощущение, будто я попал в фильм с плохой частотой кадров. Мальчик справа, с сопливым носом, пытается расстегнуть молнию на куртке уже одиннадцать секунд. Одиннадцать! Молния заела, потому что он тянет ткань под неправильным углом. Я вижу это мгновенно. Он почему-то нет. Девочка напротив завязывает шнурки. Петля, крючок, затянуть. Простейший алгоритм. Она делает это с такой скоростью, будто под водой. Ещё один ребёнок просто стоит и смотрит в стену. Просто стоит и СМОТРИТ В СТЕНУ. Его мозг в данный момент, вероятно, вообще не генерирует ни одной осмысленной мысли.       Я моргаю. Может, я ошибся? Может, это какая-то особая группа для детей с задержками развития? Я осматриваюсь. Родители улыбаются, прощаются, подбадривают. Воспитательница – полная женщина с высокой причёской – командует процессом. Её зовут Марина Викторовна, судя по бейджику. Она говорит медленно, растягивая слова, словно общается со слабослышащими инопланетянами.       — Так, дети, проходим, вешаем курточки, достаём сменную обувь…       Она повторяет эту фразу в третий раз за минуту. В ТРЕТИЙ РАЗ. И что ещё страшнее, некоторые всё ещё не понимают. Они смотрят на неё пустыми глазами, и я вижу в этих глазах не просто отсутствие понимания, там отсутствие обработки запроса. Сигнал пришёл, но процессор не справляется.       — Я пойду, — мама целует меня в макушку. — Будь хорошим мальчиком. И постарайся… — она запинается, — постарайся быть дружелюбным.       Я знаю, что она хотела сказать. «Постарайся быть как все». Она всегда этого хочет. Чтобы я не выделялся, не пугал, не делал того, что заставляет других родителей нервно переглядываться. Я слегка киваю и иду внутрь группы, оставляя маму в раздевалке.       Первое, что я вижу – игровая комната. Яркие плакаты с буквами и цифрами. Буквы напечатаны крупно, с картинками: «А» – Арбуз, «Б» – Белка. Банально. Ковёр с дорожной разметкой. Полки с игрушками – машинки, кубики, плюшевые звери. Пластиковый замок в углу. Всё это рассчитано на существ, чьи когнитивные способности только начинают формироваться.       Я прохожу в центр комнаты. Дети уже распределяются по интересам. Кто-то схватил машинку и бессмысленно катает её по полу, издавая ртом звук мотора. Кто-то бесцельно перебирает кубики. Двое пытаются строить башню, но делают это хаотично, без понимания распределения веса и центра тяжести. Их башня упадёт через три кубика.       Я стою посреди этого гвалта и чувствую, как внутри меня медленно, словно ледяная вода по венам, разливается осознание.       Это... не временное. Они не станут быстрее через час, день, месяц. Они ВСЕГДА будут такими. Может, чуть лучше, но принципиально разрыв не сократится. Я думал, что в садике я наконец-то найду кого-то, кто сможет понять меня хотя бы на треть, на четверть… Но глядя на этих детей, я понимаю: шансов нет. Я – единственный мыслящий субъект в радиусе по крайней мере этого здания. Воспитательница хлопает в ладоши:       — А теперь, дети, давайте знакомиться! Садитесь в кружок.       Дети начинают рассаживаться. Медленно. Хаотично. Кто-то сел не туда, кого-то толкнули, кто-то заплакал.       Я сажусь с краю, скрестив ноги. Спина прямая. Руки на коленях. Я осматриваю этот «кружок» и впервые в жизни сознательно формулирую мысль, которая потом станет моим девизом, моим проклятием и моей защитой на долгие годы. Мысль-приговор.       «Они все — медленные. Тупые. Слабые. Я здесь единственный, кто видит мир чётко».       Я делаю глубокий вдох. Что ж. Значит, детский сад будет не местом социализации. Он будет местом наблюдения. Полигоном. Тренировочной площадкой, где я смогу отточить свои навыки, не отвлекаясь на равных. Потому что равных здесь нет. Это не гордость. Это математика.       А математика не лжёт.