Gardenias on the Tile

Она была не Соня, и даже не Элизабет. Для него она была Лиззи.

Он был не Томасом, и тем более не Гринни. Для него он был Томми.

Ньют всегда любил так, будто это последний день на земле. Со всей силой, со всей преданностью и безграничной заботой, которую не смог погубить этот проклятый мир как бы сильно не старался. Ради самых любимых Ньют был готов пройти через все круги ада, лишь бы знать, что они в порядке. В этой жизни Ньют лучше всего умел именно любить. И это становилось обоюдно острым мечом, потому что любовь такой силы причиняет боль. Ее сложно защитить. Любовь в их мире становится испытанием на прочность. Как много ты готов пережить ради другого человека? Ньют даже не задавался этим вопросом. Он не сомневается, когда ставит свою жизнь ниже безопасности любимых. Потому что ничто не имеет право забирать у него единственное, что без каких-либо сомнений всегда принадлежит ему в этом обреченном мире.

Любовь.

***

Ньют всегда думал, что смерть будет легче жизни. По крайней мере, его никогда не пугал сам факт смерти – ему нечего терять, потому что у него не было ничего в этом мире, что поистине принадлежало бы ему.

***

Он ненавидел каждую секунду, проведенную в лабиринте, и надеялся, что наконец-то нашел выход, но не справился даже с такой легкой задачей. Судьба дала ему второй шанс, ему, а он даже не понимал, как правильно его использовать, когда все, что ты умел делать – задыхаться от собственного бессилия. Но он продолжал. Продолжал притворяться, что все нормально. Продолжал притворяться, что верил в собственные утешающие слова. Продолжал притворяться надежной опорой, вторым лидером, когда это было нужно. Продолжал притворяться, что его тело не стало для него второй клеткой, будто сама вселенная насмехается над его попыткой убежать от реальности. Продолжал притворяться, что не боялся засыпать, хотя сон уже давно перестал быть безопасной территорией, и поэтому каждую ночь он просто надеялся, что все это скоро закончится. Ему уже было плевать, как именно. Но закон подлости в том, что такие как Ньют – слабые, безвольные, беспомощные и жалкие – будут вынуждены смотреть этот кошмар до самого конца. Он давно перестал считать дни. Солнце, равнодушное и неестественное, казалось злой иронией. День изо дня на этом безразличном ко всему живому небу ничего не менялось, а холодное солнце склонялось над поляной так, словно в этой жизни ничего не имеет значения. Будто ничего не происходило: не умирали дети, не пугала неизвестность, не доводил до истерики страх, что это вся жизнь, которой ты достоин. Ньют думал, что надежда – глупое чувство, которое погубило большинство из них. Поэтому он держался за порядок. По крайней мере, это единственное, что они могли контролировать.

***

Ему не страшно. Он не знал, в какой момент это осознание укоренилось в нем, но Ньют понимал, что его жизнь – последнее, за что вообще нужно переживать. Поэтому он не создавал поводов для сомнений в том, что он справляется. Ему по горло хватило тех взглядов, полных жалости и фальшивого сочувствия, которые бросали в его сторону в первые дни после того, как Алби огромными усилиями заставил его подняться с кровати. Но Ньют не мог на них злиться. Это его семья. У него больше нет никого. Поэтому он, как всегда, выбирал просто построить между собой и другими черту, которую нельзя переходить. Все все понимали. Это стало негласным правилом. Ньют всегда был к ним добр, всегда заботливый и внимательный, понимающий и терпеливый, и они задолжали ему слишком много, чтобы задавать лишние вопросы. Но Ньют все равно чувствовал, что отношение к нему изменилось. Особенно это касалось Алби и Минхо. Ньют бы отдал все за то, чтобы они перестали вести себя с ним так, будто он готов разбиться в любую секунду. Даже если это правда было так.

***

В один миг весь мир Ньюта перевернулся. Это должен был быть еще один абсолютно незначительный, пустой день, наполненный рутиной и бестолковыми разговорами, если бы ящик не принес с собой мальчика, который был олицетворением движущей силы самой природы. Ньют не думал, что когда-либо встречал кого-то похожего на Томаса, но в то же время он казался настолько пугающе знакомым, что у Ньюта скручивало живот. И так со всем, что делал Томас. Он был безрассудным, непредсказуемым, любопытным, а еще смелым, самоотверженным и решительным. Он был всем, чего им так не хватало. Вся поляна содрогнулась. Для одних Томас был угрозой, неизбежной потерей стабильности и естественным страхом смерти. Для других Томас стал надеждой, обещанием и верой в лучшее. Для Ньюта он был Томми.

***

Ньют не знал, что двигало им. Он понимал, как иррационально и глупо он выглядел со стороны, когда доверял свою и чужие жизни новичку спустя меньше недели. Он понимал, что должен был быть тем, кто контролирует порядок и держит поляну в целостности, не позволяя ей погрязнуть в хаосе. Он понимал, что Галли прав – да, он, черт возьми, был прав. Но еще он понимал, что у него не осталось никаких сил продолжать делать вид, что он контролировал хоть что-то из происходящего, когда его собственное тело и разум стали его заклятыми врагами. Поэтому он хотел довериться Томасу. Впервые сделать шаг вперед, вместо того, что каждый раз делать два назад. Ему страшно. Конечно, ему было страшно, потому что Томас – живое олицетворение противоречия. Томас, сам того не осознавая, собрал его по кусочкам, но в то же время пробудил настоящую панику своими безрассудными действиями там, где Ньют не думал, что когда-либо снова сможет чувствовать. Но он чувствовал. И это чувство казалось ему смутно знакомым, как и янтарные глаза напротив. Ньют не понимал почему, но что-то внутри него настойчиво просило довериться Томасу, словно он всем своим существом был уверен, что Томас никогда не подведет его. Что Томми – безопасное убежище, надежные объятия и обещание всегда возвращаться, что бы ни случилось. Любовь расцвела в сердце Ньюта еще до того, как он успел дать этому чувству название. Возможно, это произошло еще в прошлой жизни, потому что пустота внутри него больше не беспокоила так, как это было раньше. До того, как появился Томми.

***

Он прошел с этим чувством весь долгий путь. Ньют думал, что справится, потому что быть рядом с Томасом – большее, о чем он мог просить. Поддерживать его, знать, что он жив и здоров, идти одной дорогой и разделять общие трудности. И хотя Томас каким-то образом умудрялся всегда вписаться в очередную опасность, Ньют не жалел об этом выборе ни секунды. Не жалел, когда в горле подступала тошнота при виде переплетенных рук Томаса и Бренды. Не жалел, когда подмечал неизменную тоску в глазах Томаса, которая – Ньют безошибочно определял – была предназначена для Терезы. Он не имел права претендовать на что-либо. Не имел права ревновать. Не имел права, потому что Томас никогда не будет принадлежать ему. И он снова делал шаг назад, как привык делать раньше.

***

Его чувства не имели значения. У них была цель намного важнее, чем глупая влюбленность мальчика, для которой никогда не было места в этом проклятом мире. Все хорошо, пока Ньют мог уберечь Томаса от его рискованных решений. Все хорошо, пока Томас не знал, какая тьма кроилась в задних углах души Ньюта, куда никогда не попадал солнечный свет. Куда Ньют не подпускал никого. Но он подпустил Томаса. Ближе, чем стоило бы, но Ньюту больше нечего терять. Он умирал. Он всегда знал, что он умирал, и какой-то жалкий второй шанс того не изменил бы. Ньют понимал, что это логично: из них всех именно он оказался не просто подопытной крысой, а самой настоящей помойной крысой без какого-либо потенциала в будущем. Впрочем, именно так он себя и чувствовал, но зачем-то позволил себе надеяться, что и для него есть место под бескрайним куполом голубого неба рядом с такими людьми, как Томас. Это не должно было быть больно. Он чувствовал это с самого начала. Но впервые он понял, что хотел жить. Это было чужеродное чувство, скребущее по сердцу, давно зарытое под руинами чего-то похожего на счастье. Он осознал, что отдал бы все, чтобы остаться рядом с Томасом. Чтобы перестать быть обузой и слабым звеном. Но обреченный с самого начала никогда не находит утешения в конце. Поэтому он снова чувствовал, как падал, но теперь это была его личная бесконечная бездна внутри черепной коробки, из которой – Ньют был уверен – лишь один выход. И он не доверил бы его никому, кроме Томми.

***

Он содрогался в неконтролируемой злости, а с его губ слетали слова ненависти, которые не имели ничего общего с правдой. Потому что в произошедшем не было абсолютно никакой вины Томаса. Не важно, сколько Томас мучал себя чувством вины и ответственности, он никогда не был должен Ньюту искупление – Ньют даже никогда его не винил. Ему оставалось лишь надеяться, что Томас понимал это. Боже, как бы он хотел сцеловать с лица Томми весь страх и беспомощность. Сказать ему, что любит: любил и всегда будет любить, и Томас ничего не был должен ему взамен. Он принадлежал Томасу с самого начала, и это ничего не изменило бы. Его жизнь была в руках Томаса, и он всегда мог с легкостью растоптать ее, уничтожить последнее, что осталось от Ньюта, но Томас – Томас никогда бы не смог причинить ему боль. Он бы никогда не сделал этого, и Ньют видел это в его ясных глазах. Поэтому Ньют заставил, вынудил, не оставил ему другого выбора, кроме как сделать это. Ньют снова и снова принимал решения, которые разрывали его собственное сердце в клочья. Он ненавидел себя. Ненавидел, что бросает Томаса с очередным чувством вины. Но он старался не думать о последствиях, когда последний раз произносил слабую просьбу, и нежное «Томми» слетело с его губ как сладкий яд, выдавая все так бережно хранимые чувства к этому невероятному мальчику. Но Томас этого не понял, нет, он всегда был слишком занят, чтобы заметить, и после ничего не изменится. Ньют просто надеялся, что Томас сможет жить дальше, окруженный действительно хорошими людьми, которые, однако, никогда не сравнятся с самим Томасом. Но рядом с ними Томас научится снова улыбаться и верить в лучшее, а Ньют превратится в такое же воспоминание, как и миллионы других. Ньют пытался убедить себя в том, что этого будет достаточно. Он забрал свою любовь с собой в могилу, потому что это – единственное, что поистине принадлежало ему в этом мире.