Gardenias on the Tile

Больше всего на свете Ньют хотел сказать ему: «Я люблю тебя», но все, что слетало с его губ в тот день, было горькое, наполненное болью, отчаянием и, что хуже, неконтролируемой злостью, – громкое обвинение Томаса во всем, что произошло. Слова «я ненавижу тебя» были сказаны столько раз, что потеряли свою силу. Ньют не имел в виду ничего из того, что он сказал. Он бы никогда не смог ненавидеть Томаса, потому что все его достоинства и недостатки он любил так сильно и преданно, что это пугало. Он не помнил, были ли дни, когда он не любил Томаса. Ему казалось, что это чувство было посеяно в нем задолго до того, как он впервые встретился с янтарными, полными вызова, глазами напротив своих темных и давно пустых. Страшно было терять себя, страшно было причинять боль дорогим людям и забывать. Жизнь играла злую шутку, когда вернула ему контроль над собой и чистое сознание лишь перед тем, чтобы заставить погрузиться в темноту. Мгновение, когда он почувствовал, что в голове неожиданно проясняется, сопровождалось до боли знакомым голосом Томаса, а в сознании запечатлелось изображение его лица, искаженного недоверием и тревогой. Его глаза, в которых где-то глубоко была похоронена искра прежнего упорства. «Как я мог тебя забыть? – пронеслось в голове Ньюта. – Ты будешь первым, что я вспомню, и последним, что забуду.» После – темнота. Он знал, что дышит, двигается, говорит – нет, кричит – но не понимал, что именно. Тело отказалось его слушаться, в голове было слышно только сумасшедшее биение собственного сердца. Он испытывал злость, но она не принадлежала ему. Его больной мозг выплевывал слова, одно за другим, наполненные таким ядом, который он и не подозревал в себе, и все лишь бы заставить, вынудить, спровоцировать Томаса сделать то, что он должен был сделать еще давно. «Хватит, пожалуйста... закончи это, Томми, пожалуйста», — он так сильно хотел взмолиться, чтобы Томас услышал его, подарил единственную надежду на покой. Ньют не доверил бы это никому, кроме Томми, даже самому себе, потому что боялся снова промахнуться. Он бы не справился с очередной провальной попыткой сделать нечто настолько простое — забрать собственную бесполезную и ничтожную жизнь. Он знал, что Томас сможет. Нет, он надеялся. Он хотел верить в то, что Томасу будет легко его отпустить. Поэтому он вложил право на свою жизнь в его руки, которые крепко держали пистолет. Ньют был готов пойти за Томасом куда угодно — он уже давно вверил ему всего себя, всю свою хрупкую жизнь. Это решение не было поспешным, он принял его очень и очень давно. Возможно, это было в прошлой жизни. «Я не хочу вспоминать», — думал он, потому что это страшно — узнать, как было на самом деле, когда он и так чувствовал себя так, словно готов разбиться в любую секунду. Только присутствие Томаса в его жизни помогло собрать то последнее, что Ньют закопал в себе давно, забыв, каково это на самом деле – верить в ободряющие слова, которые он автоматически произносил каждый день ради других. Он думал, что никогда не сможет испытывать любовь, потому что она должна быть чем-то светлым, чем-то позитивным. Но вот он здесь, любит Томаса, хочет жить ради него, но вселенная не спрашивает его мнения – она никогда не была снисходительна к нему. Заперев в этом сломанном теле вместе с удушающими мыслями, вселенная не дала возможность долго наслаждаться ощущением, когда твои легкие полностью наполняются воздухом и ты чувствуешь себя свободным. У него осталось столько невысказанных чувств, мыслей, которые он боялся доверить Томасу. Это нелепо, ты доверил ему свою жизнь, но не смог доверить чувства. Он всегда боялся, что правда будет лишней, что сейчас не время и не место. Но подходящего момента так никогда и не наступило, потому что Ньют сам не позволил этому случиться, дав своему страху острыми иглами обвиться вокруг шеи, чтобы желанные слова навсегда остались горьким комом в горле. Да и как он мог сказать? Это означало повесить на Томаса очередное бремя. Он уже сделал достаточно эгоистичных решений, которые не принесли никому ничего хорошего. Но он чувствовал, что не может иначе. Он заставлял себя не думать о последствиях, потому что это было равносильно вновь поддаться стремлению жить. Ему нужно было, чтобы все закончилось здесь и сейчас, пока не стало хуже, пока он не забыл окончательно, каково это — любить. Ньют почти перестал бороться, но последним усилием воли он вырвался из-под контроля переполняющего его безумия, которое заставляло кричать в лицо Томасу всю ту чушь, пропитанную агонией и ненавистью. А еще там была ложь, ложь, ложь, ложь, бесконечная ложь, в которую — Ньют надеялся, — Томас не поверил ни на секунду. Ньют не знал, как долго еще продержится, поэтому вложил в свои последние слова всю мольбу. В это короткое мгновение он сам испугался, как жалко прозвучал его голос во внезапно оглушающей тишине. В этих словах было столько слабости, которую он так старательно маскировал все это время, но больше не смог прятать, встретившись с испуганным взглядом янтарных глаз, которые неотрывно смотрели на него в ответ. Мысль, которая застала Ньюта врасплох, не имела никакой силы, но, боже, как же он боится остаться в воспоминаниях Томаса безумным и грязным чудовищем, которое потеряло все человеческое. Как же он хочет, чтобы Томми, его милый Томми, продолжил жить дальше с теплыми воспоминаниями о нем, в которых Ньют был его поддержкой и опорой, мог улыбаться и ценил каждую, даже самую маленькую жизнь. Каждую, кроме своей. Последним желанием, которое он себе позволил, ощутив переполняющее умиротворение от жгучей боли после соприкосновения такой желанной пули с его податливым черепом, — пусть у Томаса все будет хорошо. Даже если Ньют больше не сможет быть рядом, чтобы удержать его подальше от опасностей, в которые Томас умудрялся ввязываться, но всегда выходить сухим. Ньют любил и ненавидел его за это, но последнее чувство настолько незначительно, что в конечном итоге Ньют просто любил Томаса. Как бы он хотел держать его за руку, смотреть ему в глаза, чувствовать тепло его тела, просыпаться каждое утро рядом с ним. Как бы он хотел сказать ему: «Я люблю тебя».