На колени, Синклер

***

В комнате стояла та особая, почти сакральная тишина, которую нарушал лишь размеренный механический стук клавиш. Клац. Клац. Клац. Уэнсдей Аддамс, склонившись над печатной машинкой, выстукивала очередную мрачную строфу своего романа. Каждое слово ложилось на бумагу с безжалостной точностью хирургического скальпеля. Дверь распахнулась с той бесцеремонной жизнерадостностью, на которую была способна только Энид Синклер. Воздух в комнате мгновенно пришёл в движение, наполнившись запахом сладкого лака для волос и предчувствием неминуемой катастрофы. Поток слов обрушился на Уэнсдей подобно тропическому ливню — яркому, хаотичному и совершенно неуместному в её монохромной вселенной. — Ты не представляешь, что сейчас было! — голос Энид ввинтился в сознание Уэнсдей, вытесняя оттуда последние остатки вдохновения. — Мы с Йоко ходили в город, и я там видела такие тени для век, что ты бы даже ради них сделала исключение и немножечко, самую капельку, стала цветной! Уэнсдей моргнула, но не обернулась. Она применила тактику избирательной глухоты, пытаясь низвести голос соседки до уровня акустического мусора — того самого белого шума, в котором тонут незначащие радиопомехи. Её пальцы продолжали бегать по клавишам с прежним ритмом, а сознание упрямо цеплялось за нить повествования, которую она плела последние два часа. Клац. Клац. — …Ну, ничего нового, конечно, но осадочек, как говорится… Ой, а ещё я наконец-то записалась к мастеру! Теперь у меня будут коготки цвета «Кровавый закат». Это будет идеально! Уэнсдей методично впечатывала букву за буквой. Абзац должен был выйти идеально мрачным. Она выводила строку о том, как протагонист вонзает нож в грудь своей жертвы, наслаждаясь предсмертным хрипом. В этом была своя, особая поэзия. Энид же, не замечая внутренней борьбы соседки, продолжала свой рассказ. Темы сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой: пикантные сплетни, способные скомпрометировать половину Невермора, мучительный выбор между оттенками лака и, наконец, сакральная цель её визита — вечеринка. — Представляешь, через два дня! — Энид всплеснула руками, и её глаза загорелись предвкушением. — Будут все. В этом коротком «все» звенела такая искренняя, почти щенячья надежда, что даже спёртый воздух комнаты, казалось, на мгновение потеплел. Пауза. Пальцы Уэнсдей замерли. Не потому, что новость её заинтересовала, а потому, что сознание, помимо её воли, зарегистрировало сбой. Она опустила взгляд на лист, заправленный в каретку, и похолодела. Строчка, которую она выводила, показалась ей до отвращения знакомой. Нет, не просто знакомой. Она была выжжена в подкорке. «…Герой заносит нож. Герой вонзает нож. Хрип. Предсмертный хрип…» Она перечитывала этот абзац в тринадцатый раз. Тринадцать кругов литературной преисподней — и ни на йоту продвижения вперёд. Проклятие. Её личный Восьмой круг ада был вымощен не языками пламени, а розовой жвачкой и неудержимым потоком сознания Энид Синклер. — Уэнс? — голос соседки вырвал её из пучины мрачного самоанализа. Энид приблизилась, теребя край своего свитера — верный признак неуверенности, которую она тщетно пыталась скрыть за напускной беспечностью. — Ты же тоже пойдёшь, да? Обещаю, будет весело. Даже по твоим странным меркам. Может, кто-нибудь случайно разобьёт старинную люстру или случится какая-нибудь трагедия тебе на радость. Уэнсдей наконец подняла на неё глаза. В этом взгляде, лишённом всякого выражения, застыла вся вековая скорбь мира. — Нет. Слово упало, как лезвие гильотины, отсекая любую возможность для уговоров. Энид закусила губу, и Уэнсдей заметила, как в её глазах на мгновение промелькнуло разочарование, которое она тут же попыталась подавить. За время совместной жизни в академии соседка успела выучить непреложную истину: существуют вечеринки, существуют людные сборища, а существует Уэнсдей Аддамс. И эти три вселенные соприкасались крайне редко, лишь при стечении самых зловещих обстоятельств. Смирившись, Энид лишь вздохнула, позволив тишине вновь вступить в свои законные права. Дверь за ней закрылась с тихим, почти извиняющимся щелчком. Уэнсдей отвернулась к машинке. С сухим, утробным треском она вырвала испорченный лист, скомкала его и отправила в мусорную корзину — туда, где уже покоились двенадцать его братьев-близнецов. Чистый лист лёг на каретку, обещая новый акт неизбежной трагедии, вдали от безнадёжного оптимизма соседки. Но прежде чем пальцы вновь коснулись клавиш, Уэнсдей на мгновение задержала взгляд на двери. Абсолютная тишина больше не казалась ей такой уж идеальной.

***

Атмосфера в зале академии Невермор была наэлектризована тем особенным, лихорадочным напряжением, какое возникает, когда в замкнутом пространстве скапливается критическая масса юных изгоев с нерастраченной магией и сомнительным воспитанием. Стробоскопы кромсали темноту на рваные лоскуты, выхватывая из мрака то блестки на чьей-то скуле, то оскал в притворном веселье. Воздух загустел от запаха искусственного тумана и дешёвого пунша, отдающего яблоками с подозрительным химическим послевкусием. Уэнсдей Аддамс стояла у дальней колонны, сливаясь с тенями так органично, словно сама была высечена из того же мрачного камня, что и стены школы. Её поза выражала ту высшую степень брезгливого отстранения, какая только возможна для человека, добровольно явившегося в эпицентр подросткового помешательства. Зачем она здесь? Вопрос, который она запретила себе задавать ровно в тот момент, когда застегнула глухой ворот платья — броню, непроницаемую для любых посягательств на здравый смысл. В поле её зрения беззаботно мерцала Энид Синклер. Её светящиеся розовым и голубым пряди раздражали сетчатку Уэнсдей, словно осколки витражного стекла. Уэнсдей наблюдала. Нет, не так. Слово «наблюдала» подразумевает пассивное созерцание. Уэнсдей препарировала траекторию каждого движения соседки с точностью патологоанатома, вскрывающего неприглядную истину, спрятанную под внешним лоском. Она ведь отказалась идти вместе, бросив короткое «нет». И всё же пришла. Если бы несносная блондинка заметила её сейчас, если бы осмелилась спросить о причинах, Аддамс нашла бы миллион оправданий: от «мониторинга уровня шумового загрязнения» до «сбора данных о деградации студенческого разума». Но существовала и иная причина. Жгучая, липкая, омерзительная своей банальностью. Ревность? Нет. Разум Уэнсдей Аддамс отказывался интегрировать это слово во внутренний лексикон. Оно было из арсенала дешёвых бульварных романов, инструмент людей, не умеющих контролировать низменные порывы. Если бы ей пришлось давать показания перед невидимым трибуналом собственной совести, она обозначила бы это чувство как «эгоистичное собственничество, замешанное на эстетическом неприятии потери контроля над объектом изучения». Она скорее согласилась бы пройти курс арт-терапии пастельными мелками, чем произнести вслух то пошлое, слащавое слово, начинающееся на «Р». Именно этот момент Энид выбрала для нападения. Заметила она Уэнсдей сразу, хоть и не подала виду. Периферийное зрение оборотня — оружие смертоносное в своей точности. На мгновение прикрыв глаза, Энид ощутила, как в душе расцветает странное, торжествующее спокойствие. «Значит, пришла», — пронеслось в голове. Всякий раз, пытаясь достучаться до Уэнсдей словами, она разбивалась о гранитную стену сарказма. Но сегодня в её рукаве был более изящный инструмент. Их взгляды пересеклись на долю секунды, и в голубых глазах Энид промелькнуло нечто опасное. Расчет. Вызов. Если мисс Аддамс считает себя выше «низменных чувств», что ж. Пусть докажет это или убедится в обратном. Действия блондинки были отточены, как хорошо срежиссированный спектакль. Она не бросилась к Уэнсдей с упрёками, не закатила скандал. Вместо этого Энид плавно переместилась к группе старшекурсников и остановилась рядом с высоким парнем — кажется, оборотнем с факультета естественных наук. Она начала флиртовать с той форсированной грацией, с какой павлин распускает хвост перед соперником. Это было нарочито, вызывающе. Она запрокинула голову в притворном смехе, подставив беззащитную шею. Её рука легла на плечо юноши, а ногти, покрытые лаком цвета сахарной ваты, слегка царапнули ткань его пиджака. Внутри Уэнсдей что-то щёлкнуло, сжалось в тугой, холодный узел. Это было непохоже на огонь. Скорее, на ледяное бешенство коллекционера, который видит, как вор бесцеремонно хватает фамильную драгоценность, не подозревая о механизме проклятия, готового вот-вот сработать. Энид снова бросила взгляд в её сторону. Глаза её смеялись, но в глубине зрачков застыла отчаянная мольба. О любой реакции. О любой. Лишь бы не равнодушие. Лишь бы не это убийственное, космическое спокойствие, которым Уэнсдей окутывала себя, как саваном. Но Аддамс не собиралась доставлять врагу удовольствие публичной сценой. Она не станет отдирать чужие пальцы от чужого плеча. Это было бы проявлением чувства — вульгарного, как слезливая баллада. Она не опустится до соперничества с тем, кто заведомо проигрывает эстетическому вкусу. Развернувшись, она растворилась в тенях с величественной неизбежностью.