На колени, Синклер

***

Энид притворила за собой дверь с той осторожностью, какая бывает лишь в моменты, когда каждый звук кажется оглушительным предательством. Пальцы сами нащупали холодную головку замка, провернули до характерного, сухого щелчка, который эхом разнёсся по комнате. Сердце грохотало где-то у самого горла, пульсировало глухим набатом в висках, мешая расслышать что-либо, кроме собственного, сбившегося с ритма дыхания. В комнате царила тьма — густая, почти осязаемая, — и лишь высокое витражное окно пропускало холодный лунный свет. Он дробился о цветные стёкла, разбрасывая по натёртому до блеска паркету длинные, мертвенно-синие искажённые кляксы. Лишь у изножья кровати Уэнсдей строгий геометрический узор паркета исчезал под ворсом небольшого чёрного ковра. Воздух казался вязким, спёртым, наэлектризованным до предела, и в этой звенящей, напряжённой тишине Энид кожей, каждым оголившимся нервом ощутила присутствие своей соседки. Уэнсдей была здесь. Она затаилась в самых густых тенях, как терпеливый паук в эпицентре невидимой паутины, и Энид чувствовала этот взгляд — прожигающий, жадный, сконцентрированный. Взгляд, от которого волоски на руках вставали дыбом, а низ живота скручивало холодным, тягучим спазмом предвкушения. Ледяные пальцы сомкнулись на её запястье беззвучно и резко — ни единого дуновения воздуха, ни скрипа половицы. Рывок развернул её в пространстве, впечатывая спиной в массивную дубовую дверь. Удар вышел глухим, выбивающим остатки воздуха из лёгких. Лопатки прострелило тупой болью, столкнувшейся с твёрдой древесиной, но прежде чем она успела судорожно втянуть кислород, Уэнсдей навалилась всем телом — узким и неожиданно тяжёлым для такой миниатюрной фигуры. Острое колено бесцеремонно вклинилось между бёдер, раздвигая их с пугающей, властной настойчивостью. Оно надавило именно туда, где уже зрела горячая, ноющая тяжесть, реагирующая на грубое вторжение новой волной жара. Губы Уэнсдей остановились в опасной близости от уха, почти касаясь нежной мочки. Энид чувствовала, как эти губы дрожат то ли от с трудом сдерживаемой ярости, то ли от куда более тёмного, постыдного и голодного чувства, которое Уэнсдей так любила отрицать. — Ты думаешь, этот жалкий смертный может дать тебе то, что тебе нужно? — прошептала Аддамс, намекая на того парня на вечеринке. Энид замерла, парализованная не страхом, а интенсивностью момента. Во рту пересохло так. Она чувствовала, как под подушечками пальцев, всё ещё прижатых к холодному дереву двери, начинают зудеть, удлиняться когти — не защитная реакция, а инстинктивное проявление острого, как лезвие бритвы, наслаждения. Её план сработал. Уэнсдей попалась. Или это она сама попалась в расставленные сети? Теперь уже было не разобрать где заканчивается охотник и начинается жертва. Внизу живота всё сжалось в тугой, пульсирующий узел, требующий разрядки. — А тебе-то что, Аддамс? — выдохнула она, намеренно запрокидывая голову назад, пока затылок не упёрся в дверь. Она подставляла горло — длинное, бледное в лунном свете, с бьющейся под тонкой, почти прозрачной кожей жилкой. Жест безоговорочной капитуляции и осознанной провокации. — Ты же выше таких низменных чувств, как ревность. Сама говорила. Она знала, что делает. Это была красная тряпка, брошенная к ногам разъярённого быка. И да, она хотела, чтобы бык бросился в атаку. Реакция последовала незамедлительно. Уэнсдей притянула её одним грубым движением, так что они оказались лицом к лицу, вплотную — носки их ботинок соприкоснулись, грудь Энид упёрлась в грудь Уэнсдей. Чёрные глаза горели холодным, инфернальным пламенем, в них плясали безумные искры, но контроль не был потерян — этот взгляд был голодным, но просчитанным до мелочей. Тонкие пальцы прошлись вверх по шее Энид, оставляя дорожки мурашек, задержались на ямке между ключицами, а затем переместились на бешено пульсирующую сонную артерию. Уэнсдей прощупывала ритм — сбивчивый, частый. Она не применяла силу в полной мере, но каждое касание ощущалось как аванс будущей расправы, сладкой и неотвратимой. Пальцы скользнули выше, по линии челюсти, очертили контур скулы, и один прохладный указательный палец надавил на влажную нижнюю губу Энид, заставляя её покорно приоткрыть рот. — Ревность — удел примитивных натур, — произнесла Уэнсдей. Её палец, не спрашивая разрешения, скользнул внутрь, зацепился за край нижних зубов, а затем двинулся глубже, на мгновение коснувшись горячего, влажного языка. Энид невольно, на одних инстинктах, обхватила его губами, провела кончиком языка по прохладной подушечке, пробуя на вкус соль и что-то металлическое, похожее на привкус страха или силы. Зрачки Уэнсдей дрогнули, расширились, поглотив почти всю тёмную радужку — единственное физическое свидетельство того, что её выдержка дала трещину. — Это собственничество, — резюмировала она. Она вынула палец медленно, заставляя Энид ощутить каждую фалангу, а затем провела влажным кончиком по припухшим губам, размазывая её же слюну. Энид судорожно вдохнула, заметив, как дрогнули тонкие ноздри Уэнсдей. Та втягивала запах — смесь сладковатых духов, соли кожи и мускуса возбуждения, который уже невозможно было замаскировать. Этот почти животный жест пронзил Энид насквозь, заставив внутренности сжаться в горячем спазме. — Ты моя, Синклер, — резюмировала Уэнсдей тоном, не допускающим обжалования. Её голос вибрировал в тишине комнаты, низкий и опасный. — И ты сегодня перешла черту. Я намерена тебе об этом напомнить. Она отступила ровно на один шаг, и лунный свет очертил её фигуру целиком: алебастровая, почти фарфоровая кожа, контрастирующая с чёрным шёлком волос, губы, сжатые в тонкую, строгую линию. Она была прекрасна и ужасна одновременно — готическая мадонна, сошедшая с витража, чтобы вершить суд. Глаза горели, и в этом взгляде читался приказ, озвученный ещё до того, как Уэнсдей открыла рот. Энид хотела было возразить, но воздух застрял в горле. Вместо слов с губ сорвался лишь тихий, дрожащий выдох, полный облегчения и голода. — Я знала, что ты за мной наблюдаешь, — призналась она наконец, облизывая пересохшие губы и чувствуя на них фантомный, остаточный вкус холодных пальцев. Голос был сиплым. — Я хотела, чтобы ты смотрела. Хотела, чтобы ты увидела и... сделала хоть что-нибудь. Всё что угодно. Только не это твоё чёртово, убийственное безразличие. Уголки губ Уэнсдей дрогнули в понимающей, холодной полуулыбке. — И ты готова принять последствия, — констатировала она. Интонация не предполагала вопросительного знака. Уэнсдей медленно, не разрывая зрительного контакта, подняла руку. Её ладонь, бледная в полумраке, сделала короткий, рубящий жест: вниз. Указательный палец направился к паркету у носков её тяжёлых ботинок. — На колени, Синклер. — Слова прозвучали как удар хлыста, рассекающего воздух. От этого приказа низ живота Энид пронзило горячей, сладкой судорогой. Она ощутила, как бельё становится влажным, прилипает к коже, и каждое последующее слово Уэнсдей лишь усиливало эту пульсирующую, ноющую пустоту внутри. — И ты будешь умолять меня забыть о твоей выходке. Колени Энид подогнулись раньше, чем мозг успел осмыслить команду. Она опустилась на пол, чувствуя, как шершавый, холодный паркет царапает нежную кожу сквозь тонкий нейлон колготок. Поза была неудобной, суставы сразу заныли от соприкосновения с твёрдой поверхностью, но сейчас это чувствовалось странно, искажённо правильным. Единственно верным положением во вселенной. Снизу вверх Аддамс казалась ещё выше, темнее, опаснее — не просто девушкой, а воплощением первобытной, хтонической силы, которой хотелось поклоняться. Сердце колотилось о рёбра, а между ног всё предательски сжалось, запульсировало в такт пульсу. Это было именно то, чего она так отчаянно добивалась. Контроль, добровольно переданный в чужие руки. Сладкая, абсолютная капитуляция. Уэнсдей шагнула ближе — медленно, смакуя каждый скрип подошвы, наслаждаясь тем, как тень от её фигуры накрывает стоящую на коленях Энид. Носок тяжёлого чёрного ботинка аккуратно, но непреклонно вклинился между раздвинутых колен, надавил на внутреннюю сторону бедра, заставляя развести ноги шире, до неприличного, уязвимого положения. Коснувшись чувствительной кожи, он вызвал волну дрожи. Маленькая, но невероятно сильная ладонь легла на макушку Энид, длинные пальцы зарылись в светлые пряди у самых корней, сжались в кулак. Уэнсдей потянула волосы вверх и немного назад, заставляя Энид запрокинуть голову ещё сильнее — до лёгкой, острой боли в шейных позвонках, до ощущения полной беспомощности. Идеально. — Умоляй, — прошептала Уэнсдей, растягивая это слово, и в её шёпоте было больше эротики, чем в самом грязном стоне. Голос опустился до интимного, бархатного тембра, доступного только Энид. — Умоляй меня, волчонок. Я хочу слышать, как ломается твой голос, когда ты просишь. Энид задышала часто, рвано, воздух вырывался из груди влажными, горячими толчками. Ногти, всё ещё скрывающие когти, впились в собственные бёдра, оставляя на коже красные полумесяцы. Ей отчаянно нравилось быть пойманной, загнанной в угол. Она скользнула затуманенным взглядом по лицу Уэнсдей: по подрагивающим ресницам, по влажному блеску в почти чёрных сейчас глазах, по чуть приоткрывшимся от нетерпения губам. — Пожалуйста, — голос сорвался в шёпот, полный неприкрытой нужды. Такой откровенный, что она сама удивилась тому, как легко признание сорвалось с языка. — Позволь мне всё исправить. Я сделаю всё, что ты скажешь. Всё, что ты захочешь. Только не останавливайся, Уэнсдей. Не отталкивай меня. Уэнсдей потянула за волосы сильнее, заставляя шею выгнуться в беззащитную дугу. Тонкая грань между болью и удовольствием была уже стёрта — теперь это ощущалось как чистая эйфория. — Недостаточно, — отрезала Уэнсдей, но её глаза блестели, выдавая, насколько сильно ей нравится эта сцена. — Я сказала — умоляй. Так, чтобы я поверила в твоё раскаяние. Чтобы я видела в твоих глазах, как сильно ты этого хочешь. Энид невольно всхлипнула, чувствуя, как по венам разливается жидкий огонь. Она придвинулась ближе, так что колени коснулись холодной, шершавой кожи ботинок. Руки, действуя на автопилоте, потянулись вверх к бёдрам Аддамс, к подолу её чёрной плиссированной юбки, но Уэнсдей остановила её одним лишь взглядом, острым, как лезвие. — Руки убери, — приказала она ледяным тоном. — Положи ладонями вниз на свои колени и не смей шевелиться без моего разрешения. Энид послушно вернула ладони на бёдра, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Уэнсдей смотрела на неё сверху вниз с выражением тёмного, почти садистского удовлетворения. — Ты моя, Синклер, — произнесла она медленно, чеканя каждое слово, словно забивая гвозди в крышку гроба их прошлых недомолвок. Голос вибрировал в воздухе. — Каждое твоё прикосновение — моё. Каждый вздох. Каждая дрожь. Твой страх и твоё желание — всё моё. Ты поняла? — Да, — выдохнула Энид, чувствуя, как с этим словом из неё выходит остаток воли к сопротивлению. Что-то мелькнуло в глубине тёмных глаз Уэнсдей — что-то горячее, почти нежное, но оно исчезло за привычной маской контроля прежде, чем Энид успела это осознать. Тогда Уэнсдей наклонилась вперёд — одним плавным, хищным движением, — и, не ослабляя хватку в волосах, заставила Энид приподняться на коленях выше. Их лица оказались на одном уровне, глаза встретились. Дыхание Уэнсдей наконец-то потеплело, коснулось разгорячённой, влажной от испарины кожи лба. — Тогда покажи мне, как ты умеешь извиняться, — прошептала она, и в голосе её, помимо привычной стали, зазвучало плохо скрываемое нетерпение. — Покажи мне, как сильно ты хочешь заслужить моё прощение. Делом. Она резко выпустила волосы Энид, отчего голова той качнулась вперёд, и отступила ровно на шаг. Пальцы Уэнсдей, ловкие и точные, поднялись к вороту чёрной отглаженной рубашки. Она медленно, почти лениво расстегнула верхнюю пуговицу. За ней последовала вторая. Третья. Четвёртая — до середины груди, обнажая кружево чёрного бюстгальтера и бледную, словно светящуюся в лунном свете кожу. Движения были неторопливыми, почти ритуальными, но взгляд оставался сфокусированным, прожигающим Энид насквозь. Энид замерла на коленях, боясь пошевелиться, боясь даже вдохнуть слишком громко. Лунный свет скользил по открывающимся участкам тела: по острым, выступающим ключицам, по тонкой шее, на которой бешено билась голубая жилка — единственное, что выдавало, насколько сильно взволнована сама Уэнсдей. — Следуй за мной, — скомандовала Уэнсдей. Она развернулась и направилась к своей половине комнаты, к кровати, застеленной строгим чёрным покрывалом без единой складки. Энид поднялась на нетвёрдых, ватных ногах. Колени дрожали, и каждое движение отдавалось острой, ноющей пульсацией между бёдер. Она шла за Уэнсдей как заворожённая, не сводя глаз с её узкой, прямой спины, с того, как двигаются острые лопатки под тонким шёлком рубашки. Уэнсдей опустилась на край кровати — медленно, величественно. Она расставила колени ровно настолько, чтобы Энид, стоящая перед ней, могла уместиться между ними. Указательный палец снова поманил — властно, нетерпеливо. — На колени, Синклер. Продолжим твоё обучение хорошим манерам. Ты ещё не закончила извиняться. Энид опустилась на пушистый ворс ковра, чувствуя, как ворсинки колются сквозь колготки, но это было куда терпимее паркета. Она оказалась лицом к лицу с чёрной тканью юбки, с коленями Уэнсдей в тёмных колготках, с концентрированным запахом, от которого у неё закружилась голова: мускус, электричество, чистое желание. Уэнсдей окинула её взглядом, в котором читалось голодное, собственническое удовлетворение. Её прохладная ладонь легла на пылающую щёку Энид. Большой палец медленно, изучающе прошёлся по нижней губе, надавил на центр, приоткрывая рот, заставляя челюсть расслабиться. Затем он скользнул внутрь, и Энид инстинктивно обхватила его губами. Она провела по нему языком, тщательно, влажно посасывая, представляя на месте этого пальца нечто совсем иное. Уэнсдей шумно выдохнула через нос, её грудь под рубашкой вздымалась чаще, а бёдра на кровати чуть заметно дрогнули, смещаясь вперёд. — Ты будешь использовать свой рот по прямому назначению, — произнесла Уэнсдей, вынимая палец с влажным, неприличным звуком и вытирая его о пылающую скулу Энид, оставляя блестящий след. — Никакой самодеятельности. Ты остановишься, только когда я тебе прикажу. Или когда я кончу. Полагаю, ты способна отличить одно от другого? Энид прерывисто выдохнула, чувствуя, как внутренности сжимаются от этого клинического, почти анатомического тона. Именно это и сводило её с ума: даже сейчас, даже такая влажная и дрожащая от желания, Уэнсдей оставалась собой. Она коротко кивнула, не в силах отвести взгляд от тёмных, почти чёрных в полумраке глаз. — Словами, волчонок. Я желаю слышать твой голос. Каждый твой ответ. — Да, — выдохнула Энид. Голос был хриплым, сломленным, пропитанным похотью. — Я поняла. Остановлюсь, когда ты мне прикажешь или когда кончишь. — Хорошая девочка, — мурлыкнула Уэнсдей, и от этой скупой, неожиданной похвалы по телу Энид разлилась горячая волна, а щёки залил румянец удовольствия. Она закусила губу, наблюдая, как Уэнсдей поднимает подол юбки — мучительно медленно, сантиметр за сантиметром открывая бёдра, обтянутые тёмной, почти невесомой тканью. Затем её пальцы, такие ловкие и белые в сумраке, подцепили резинку колготок вместе с краем кружевного белья. Она стянула их вниз — одним экономным, точным движением, выдающим нетерпение, которое больше не считала нужным скрывать. Ткань с тихим, интимным шорохом упала на пол, оставшись лежать тёмной лужицей у изножья кровати. В полумраке комнаты Энид увидела самое сокровенное. Между разведённых бёдер Уэнсдей блестела влага, отражая холодный лунный свет. Клитор набух и выглядывал из складок, выдавая крайнюю степень возбуждения. Уэнсдей была мокрой — откровенно, бесстыдно мокрой. Это зрелище, это неоспоримое доказательство того, что она способна довести саму Уэнсдей Аддамс до такого состояния, ударило в голову сильнее любого алкоголя. Энид почувствовала, как её собственное бельё становится просто неприлично влажным, а пустота внутри требует наполнения. — Смотри, что ты со мной сделала, — произнесла Уэнсдей низким, вибрирующим голосом, в котором слышалось искреннее, горькое обвинение. Её пальцы скользнули вниз по животу, но остановились, не коснувшись себя, лишь демонстрируя масштаб бедствия. — Смотри, до чего ты меня довела, Синклер. Это твоя вина. И только ты можешь это исправить. Энид подалась вперёд, уже предвкушая на языке терпкий, пряный вкус, но Уэнсдей снова удержала её за волосы, сжав пряди у корней. Рывок был сильным, почти грубым, заставившим её замереть на полпути. — Не спеши, — прошептала она, и голос её предательски дрогнул. — Сначала поцелуй здесь. Уэнсдей указала взглядом и лёгким наклоном головы на внутреннюю сторону своего бедра — туда, где под бледной, почти прозрачной кожей угадывалась тонкая синяя ниточка вены. Энид послушно наклонилась и, повинуясь, прижалась горячими, припухшими губами к указанному месту. Кожа Уэнсдей была прохладной на ощупь, но под ней угадывался глубинный, лихорадочный жар. Энид целовала медленно, трепетно, слыша, как дыхание Уэнсдей становится глубже, тяжелее. Один поцелуй, полный обожания. Второй — выше. Третий — она провела влажным языком по нежной коже, собирая солоноватый вкус, чувствуя, как бедро под её ладонью начинает подрагивать. Затем она поднялась ещё выше, выдохнула струю горячего, обжигающего воздуха прямо на раскрытый, истекающий соком клитор, почти касаясь его губами. Пальцы в волосах сжались, причиняя боль, и Уэнсдей издала горловой, утробный звук. — Достаточно прелюдий, — голос Уэнсдей дрогнул уже откровенно, сорвавшись на полуслове. — Приступай. Сейчас. Энид наконец подчинилась главному приказу. Она провела языком — сначала осторожно, плоско, почти невесомо, пробуя самую суть Уэнсдей. Вкус был терпкий, солёный, с отчётливым металлическим оттенком, как воздух перед грозой. Совершенный, сложный, неповторимый вкус, который она мечтала чувствовать на своём языке вечно. Она обвела набухший клитор кончиком языка — раз, второй, третий, — и Уэнсдей издала короткий, сдавленный звук, зажатый стиснутыми зубами. Её бёдра под ладонями Энид напряглись, а спина, до этого прямая, как струна, прогнулась дугой. — Не дразни меня, — прошипела Уэнсдей, и откровенная угроза в её голосе только сильнее разожгла пожар внутри Энид. Она подчинилась, на этот раз без игр. Прижалась ртом плотнее, позволив Уэнсдей почувствовать весь жар ротовой полости, и начала двигать языком — медленно, размеренно, изучая каждую реакцию, каждый судорожный вздох, каждый спазм мышц. Широкий, покрывающий мазок снизу вверх, собирающий всю выступившую влагу, — и Уэнсдей дёрнулась, как от удара током. Круговое движение вокруг клитора, жёсткое и ритмичное, — и дыхание Аддамс перехватило, превратившись в рваные всхлипы. Каждое движение языка Энид отдавалось в теле Уэнсдей мгновенной, болезненно-честной реакцией: мелкой дрожью в бёдрах, тем, как вторая рука комкала чёрное покрывало, сминая идеально отглаженную ткань, как побелели костяшки пальцев. Энид нашла идеальный ритм и следовала ему с маниакальной одержимостью, то обводя клитор кругами, то надавливая плоскостью языка, то втягивая его в рот и посасывая с влажным, хлюпающим звуком, как самую сладкую в мире конфету. Она полностью растворилась в процессе, в ощущении парадоксальной власти, которую она получила, стоя на коленях. Ведь это она, Энид, сейчас заставляла невозмутимую, ледяную Уэнсдей Аддамс дрожать, крупно вздрагивать и стонать на грани полной потери самоконтроля. — Быстрее, — скомандовала Уэнсдей, и её повелительный голос сорвался на высокий, жалобный всхлип. Пальцы в волосах Энид теперь не направляли, а вжимали её лицо глубже. — Я на грани. Не останавливайся. Умоляю тебя, не останавливайся. Услышать, как Уэнсдей Аддамс, борясь с гордостью, произносит слово «умоляю» — это было лучшим афродизиаком, который Энид когда-либо испытывала. Она ускорилась, прижалась ртом ещё плотнее, позволяя Уэнсдей самой насаживаться на её язык, трахать её рот в своём собственном, сбитом ритме. Она чувствовала, как внутренние мышцы начинают конвульсивно сжиматься, как клитор пульсирует на языке, становясь ещё более твёрдым. Уэнсдей откинулась назад, опираясь на одну руку, вторая всё ещё до боли сжимала светлые волосы, задавая темп, требуя, принуждая. Стон, сорвавшийся с её губ, был низким, гортанным. — Не останавливайся, — выдохнула она, и её голос был полон отчаяния и чистой похоти. — Ещё. Сейчас. Сделай это со мной. Энид втянула пульсирующий клитор в рот и надавила языком именно так, как требовало тело Аддамс: сильно, ритмично, безжалостно. И вселенная взорвалась. Тело Уэнсдей выгнулось дугой, с губ сорвался стон — полный чистого, ничем не замутнённого, почти мучительного наслаждения. Бёдра сжались вокруг головы Энид. Низкий, утробный стон перешёл в серию коротких, рваных всхлипов и судорожных подёргиваний. Волны оргазма прокатывались по телу Уэнсдей — одна за другой, мощные, ослепляющие, сотрясая её, заставляя ноги дрожать, а живот сводить судорогой. Пальцы намертво вцепились в светлые пряди, удерживая голову Энид на месте, вжимая в самую сердцевину своего наслаждения, пока последние, затихающие спазмы не отпустили её измученное тело. Энид не останавливалась. Она замедлилась, перейдя на нежные, почти трепетные ласки. Мягко оглаживала языком всё ещё пульсирующую, чувствительную плоть, продлевая агонию удовольствия, собирая всё до последней капли, чувствуя этот терпкий, пьянящий вкус. Только когда бёдра перестали вздрагивать, когда пальцы в волосах ослабли и превратились из стальной хватки в невесомое поглаживание, а дыхание Уэнсдей стало выравниваться, она позволила себе отстраниться. Губы горели и припухли, подбородок и щёки блестели от влаги в лунном свете. Она подняла глаза. Уэнсдей всё ещё полулежала на скомканном покрывале. Глаза её были закрыты, длинные, чёрные ресницы подрагивали, словно крылья пойманной бабочки. На бледных щеках проступил яркий, лихорадочный румянец — редчайшее зрелище, доступное только Энид. Грудь всё ещё вздымалась высоко и часто под распахнутой рубашкой, а приоткрытые губы пересохли. Она выглядела не как жуткое создание из семейного склепа, а как обычная смертная девушка, которую только что хорошенько, до беспамятства трахнули языком — расслабленная, удовлетворённая, выбитая из привычного ледяного образа. Наконец веки дрогнули, и тёмные, глубокие глаза сфокусировались на Энид. Во взгляде читалось сытое, томное удовлетворение, смешанное с чем-то таким, что Уэнсдей назвала бы «недопустимой слабостью», а любой другой человек — нежностью. Она медленно, всё ещё не восстановив дыхание, облизнула пересохшие губы и погладила блондинку по макушке, с неожиданной аккуратностью заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Приемлемо, волчонок, — произнесла она хриплым, севшим после стонов голосом. Грудь её всё ещё вздымалась, но уголки губ тронула тень самодовольной усмешки. — Я, пожалуй, сохраню жизнь тому незадачливому юноше. На этот раз. Энид, стоящая на коленях между её разведённых, всё ещё подрагивающих бёдер, улыбнулась — широко, победно, совершенно по-волчьи. Её глаза, и без того яркие, сверкнули в полутьме золотыми искрами. Она медленно, демонстративно облизала свои распухшие, блестящие губы, словно смакуя послевкусие. — Я знала, что ты оценишь, — прошептала она довольным, мурлыкающим тоном. Уэнсдей протянула руку и, ухватив её за подбородок двумя пальцами, властно притянула к себе. Их губы встретились. Поцелуй был долгим, глубоким и откровенно влажным — она пробовала собственный, держащийся на языке Энид вкус, и этот интимный, порочный акт заставил её тихо, утробно замурлыкать. Язык Уэнсдей скользнул в рот Энид, изучая, требуя ответной ласки, трахая его в медленном, выматывающем ритме. Когда она наконец оторвалась, тонкая ниточка слюны ещё мгновение связывала их. Губы Уэнсдей изогнулись в той самой интимной, тёмной улыбке, предназначенной исключительно для Энид. Она была голодной. Всё ещё не насытившейся до конца. — А теперь, — произнесла она, меняя позу и отодвигаясь к изголовью кровати. Её ладонь звонко похлопала по свободному месту на чёрном покрывале рядом с ней. Глаза блестели в темноте, как два уголька, и в них загорался новый опасный огонёк. — Залезай на кровать. Твоё наказание только начинается, а ты всё ещё до неприличия одета. Ложись, и я покажу тебе, что бывает с непослушными волчатами, которые смеют испытывать моё терпение. Энид, чувствуя, как внизу живота с новой, утроенной силой вспыхивает пожар, поспешно забралась на кровать. Её ноги всё ещё дрожали, а сердце пропускало удары. Ночь, обещающая быть долгой, только начиналась.