Костёр для двоих

      Следующие две недели превратились для Джона в изнурительное испытание, сотканное из лихорадочного страха, бессонницы и странного, пугающего уюта. Притащив брыкающийся, истекающий кровью свёрток в избушку, Джон первым делом запер дверь на три засова и занавесил слюдяное оконце старой тряпкой. Руки ходили ходуном. Мысль о том, что прямо сейчас его могли выследить, заставляла сердце стучать в самые уши.       Он уложил кота на дубовый стол, прямо поверх разложенных свитков. Зверь, едва почувствовав тепло очага, пришёл в себя и наотрез отказался принимать помощь с покорностью умирающего.       — Да лежи ты смирно, дьявольское отродье! — шипел Джон, тяжело наваливаясь предплечьем на кошачью лопатку, чтобы удержать его на месте.       Зверь не шипел по-кошачьи. Он издавал утробный, вибрирующий рокот, который казался Джону почти членораздельным человеческим проклятием. Одной рукой знахарь прижимал бьющееся тело к столешнице, а пальцами другой лихорадочно вычищал рану, заливая её жгучей настойкой календулы и обкладывая кашицей из чистотела. Кот дёргал задней лапой с такой силой, что глиняные плошки с сухими цветами летели со стола и с треском разбивались о пол. Джон лишь стискивал зубы, утирая пот со лба окровавленным рукавом. Ему было безумно, до боли жалко этого гордого зверя, но одновременно внутри закипала злость на его упрямство.       Характер у найдёныша оказался поистине королевским и невыносимым. Джон с удивлением и раздражением наблюдал, как кот брезгливо воротит нос от парного молока, которое с таким трудом удалось выменять у соседей. Зверь требовал исключительно свежее мясо, брезгливо поджимая лапы, если перед ним ставили миску со старой солониной. Больше всего Джона поражал взгляд кота: серые глаза следили за каждым его шагом по комнате. Когда Джон перебирал пучки сушёной ромашки, кот демонстративно скидывал их со стола одним точным движением лапы, словно критиковал работу знахаря.       «Ты просто животное. Слышишь? Обычный бродячий кот», — мысленно твердил себе Джон, пытаясь унять внутреннюю дрожь от этого слишком разумного взгляда. Ему казалось, что он медленно сходит с ума в своём одиночестве.       Настоящий ужас накатывал, когда в дверь стучали деревенские. Стоило тяжёлому кулаку опуститься на деревянные доски, у Джона перехватывало дыхание, а к горлу подступал липкий ком. Страх разоблачения парализовал на секунды. В такие моменты Джон, не обращая внимания на протестующее ворчание, сгребал чёрный ком в охапку и пинком заталкивал его в большой сундук под ворох тяжёлых шерстяных одеял.       — Тихо. Ради всего святого, молчи, — умоляюще шептал Джон, прижимая ладонь к крышке сундука.       Кот, на удивление, затихал, словно понимал смертельную опасность ситуации. Но стоило напуганному пациенту уйти, захлопнув за собой дверь, как из сундука доносился такой яростный, оглушительный скрежет когтей, будто зверь обещал разорвать знахаря на части при первой же возможности. Джон выпускал дрожащий выдох, прислонялся спиной к двери и нервно усмехался. Эта игра со смертью парадоксальным образом возвращала ему вкус к жизни.       Вдруг он чувствовал, как край одеяла приподнимается. Кот приковылял на трёх лапах, тяжело подтягивая забинтованный бок, и без всякого приглашения забирался внутрь. Джон замирал, когда огромный, горячий, как печка, чёрный клубок устраивался прямо у его груди, утыкаясь мокрым носом в ямочку между ключицами.       От зверя пахло грозой, сырой землёй и диким лесом. В эти часы, глядя на то, как серые глаза кота отражают слабый блеск углей, Джон чувствовал, как его собственное измученное, одинокое сердце успокаивается. Зверь не просто спал — он слушал стук сердца Джона, изучал дыханием линии его шеи с пугающей, гипнотической осознанностью. Джон несмело протягивал руку, зарываясь пальцами в шелковистую, мягкую шерсть на загривке, и кот в ответ издавал тихий, едва слышный вибрирующий вздох. Впервые за долгие годы после смерти знахарки Джон засыпал с чувством, что он больше не один в этом холодном, враждебном мире.