Костёр для двоих

      Запах сушёной полыни, горького зверобоя и валерианы намертво въелся в бревенчатые стены старой избушки, стоявшей на самом краю векового леса. Для жителей крошечной средневековой деревушки в долине Джон Ватсон был фигурой пугающей, непонятной, но совершенно необходимой. Они истово крестились, встречая его на узких лесных тропах, испуганно шептались за его спиной и за глаза клеймили ведьмой. В их тёмных умах не укладывалось, как молодой парень может так искусно управлять силами природы, поэтому они без тени сомнения приписывали ему женское, дьявольское ремесло.       Однако стоило чьему-то ребёнку слечь с ночной лихорадкой, а единственной корове в хлеву перестать давать молоко — все предрассудки забывались. Завернувшись в потрёпанные плащи, крестьяне бежали к его хижине под покровом темноты.       Вот и сегодня, когда сумерки едва опустились на чащу, в хлипкую дверь постучали — трижды, мелко и испуганно. Джон вздохнул, отложил ступку, в которой перетирал кору ивы, и отодвинул тяжёлый засов.       На пороге, пряча лицо в глубоком суконном капюшоне, стоял кузнец из долины. Он тяжело дышал, испуганно оглядываясь на темнеющую лесную тропу, словно за ним гналась стая волков. Из-за пазухи мужчина торопливо достал глиняный горшок и сунул его в руки Джону.       — У сына... у младшего лихорадка, — зашептал кузнец, запинаясь и не смея поднять глаз на юношу. — Горит весь со вчерашнего дня. Сделай взвар, а? Насыпь своих порошков. Только... — он судорожно сглотнул, воровато оглянувшись на чащу. — Только ты это... Богом молю, Джон, никому не говори, что я сюда ходил. Нам в общине проблемы не нужны. Если староста или священник узнают, что кузнец у ведьмы зелья берёт — нас со свету сживут. Понял? Поклянись, что будешь молчать!       Джон молча принял горшок. Сдерживая тяжёлый вздох, он демонстративно отвернулся от гостя к полкам с припасами и закатил глаза так, что заболели виски. Лицемерие этих людей порой душило его сильнее, чем ядовитый дым болотного тумана. Днём они плюют ему вслед и крестят детей при его появлении, а ночью трусливо умоляют о пощаде и тайных лекарствах.       — Завтра утром заберёшь на пне у ручья, — сухо бросил Джон через плечо, даже не повернувшись, чтобы проводить незваного гостя. — Мальчику давать по три глотка после еды. Пройдёт. А теперь уходи.       Кузнец не заставил себя ждать — его шаги мгновенно растворились в темноте.       Джон не был ведьмой. Он не умел летать на метле, не насылал порчу на скот и не присягал на верность тьме. Он был всего лишь одиноким, рано повзрослевшим юношей с удивительно чуткими руками и добрым сердцем. Старая знахарка, приютившая его в детстве, перед своей смертью успела передать ему главное: умение слушать шёпот леса, различать ядовитые коренья от целебных, правильно сушить соцветия и варить спасительные взвары. Когда старухи не стало, Джон остался совсем один в этой полуразвалившейся избушке, один на один со своей опасной репутацией.       Деревенские суеверы, ведомые страхом перед неизвестным, годами ждали от молодого знахаря подвоха. Старинные легенды, которые рассказывали у каминов долгими зимними вечерами, непреклонно гласили: у каждой истинной ведьмы должен быть свой фамильяр. Огромный, демонический чёрный кот с горящими глазами, крадущий чужие души и помогающий плести ночные заговоры.       Но у Джона не было никого. Он жил в абсолютной, звенящей тишине, деля свой скромный кров лишь с пучками сухих трав, свисающими с потолка, да со старыми записями своей наставницы. Каждую ночь он ложился в холодную постель из соломы и шкур, слушая вой ветра за окном и со страхом думая о будущем. Он знал, что балансирует на лезвии ножа: одна ошибка, один неурожайный год или падёж скота — и толпа объявит его проклятой ведьмой, наславшей беду на долину. Достаточно будет малейшего намёка, одной искры, чтобы зажечь костёр на деревенской площади.       Джон молился лишь о том, чтобы прожить ещё одну зиму в покое. Но у судьбы, сокрытой в глубинах тёмного леса, были на него совсем другие планы.