Красивый. Плохой. Злой.

      Следующие несколько дней дом жил так, будто Рихтера в нём почти не было. Он возвращался глубокой ночью, когда Диана уже спала. И уходил ещё до рассвета. Иногда утром она, просыпаясь, проводила ладонью по второй половине кровати, простыня ещё хранила едва заметное тепло, подушка была чуть примята.Только по этим следам она понимала: он приходил.       И ему не хватало ее, но служба не могла ждать. Он умел правильно расставлять приоритеты — его девочка могла подождать, пока он разберется со своими делами. Хотя он скучал, откровенно тосковал, Тео нравилась это мысль, что каждый день Диана ждала его, в их небольшом гнездышке, и даже на расстояние, принадлежала ему.       В городской библиотеке было прохладно и тихо. Фрау Ланская сидела за массивным дубовым столом, разбирая каталожные карточки, когда дверь негромко открылась и Тео зашел. На самом деле, смотря на Алину каждый раз, он мог понять откуда Диана взяла свою красоту. Для своих лет и обстоятельств, она сохранилась хорошо, будто между ней и Теодором лишь около десятка лет разницы.       Она подняла глаза. — Герр Рихтер. — Фрау Ланская, — он склонио голову в знак приветствия и закрыл за собой дверь. Несколько секунд они молчали. — В городе участились проверки. Поступила информация, что вновь активизировались связные, передающие сведения партизанам.       Алина медленно сняла очки. — Неужели вы подозреваете меня, гер Рихтер? — в ее голосе прозвучал лёгкий сарказм.       Рихтер улыбнулся. — Нет, фрау Ланская, как я могу? — Тогда чему обязана визитом?       Рихтер подошёл ближе к столу. — Мне требуется ваше содействие. — В чём именно? — Вы заведуете городской библиотекой. Многие жители продолжают приходить сюда под предлогом чтения или поиска книг. Для меня важно понимать, какие редкие издания запрашивают чаще всего и кто интересуется довоенными картами, архивными подшивками газет или краеведческими материалами, он говорил без нажима, словно речь шла об обычной административной просьбе. — Если заметите что-то необычное — человека, который регулярно спрашивает одни и те же архивы, изучает старые планы местности или ведёт себя не так, как обычный читатель, — сообщите мне.       Алина долго смотрела на него. — То есть вы просите меня быть наблюдательной. — Именно. — И ничего больше? — Ничего, что выходило бы за рамки вашей работы.       Она медленно закрыла книгу, лежавшую перед ней. — Вы умеете формулировать просьбы так, что они звучат значительно безобиднее, чем могут оказаться на деле.       На самом деле, Алина ждала большего от него — шантажа, манипуляций, давления. И еще, конечно же, систематизацию ее сотрудничества: недельные отчеты, допросы ее самой или же на что хватило бы фантазии у его режима. Не смотря на войну и роль в ней Рихтера, Алина, как человек рациональный, ценила в нем его интеллектуальность и просчитанность, а особенно контроль, который он имел.       Ведь ты становишься хозяином не тогда, когда обретаешь контроль над другими, а когда обретаешь над собой. Это редкая функция, встречаемая у человека, которая сразу же бросалась в глаза и которая не могла не восхищать или же не пугать. — Это часть моей службы.       И между ними снова повисла та самая вежливая дистанция, в которой за словами скрывалось гораздо больше, чем произносилось вслух. Между ними было взаимное уважение, завязанное на одних и тех же ценностях — дворянских, или на его языке, аристократичных. Золото, падая в грязь, никогда не теряет ценности, и они оба могли бы стать олицетворением этой пословицы.       Рихтер уже собирался откланяться, когда Алина негромко произнесла: — Герр Рихтер. — Да, фрау Ланская? — Теперь у меня будет одна просьба.       Рихтер едва заметно улыбнулся. — Слушаю.       Эти русские женщины чаще всего просили ткани, журналы мод, конфеты, шелковые чулки, ароматы. — Она касается Дианы.       Но не Алина. — Продолжайте. — Сделайте ваши отношения… менее заметными, — он не ответил. Она продолжила спокойным, почти деловым тоном: — Вы слишком расслабились.       Рихтер слегка приподнял бровь. — Не уверен, что понимаю. — Понимаете. — Поездки. Совместные прогулки. Вас слишком часто видят вместе. Пока вам это кажется безобидным, — Рихтер опустил взгляд на лежавшую на столе книгу и едва улыбнулся. — Люди любят преувеличивать увиденное. — Люди любят доносить, — любезно поправила его Алина. — Я наблюдаю за вами обоими. Её голос не стал громче, но прозвучал твёрже.— И вижу достаточно.       Рихтер встретил её взгляд. — Фрау Ланская… — Нет, герр Рихтер, — она впервые перебила его. — Сейчас вы меня выслушаете. Я не обсуждаю ваши чувства. Меня интересует безопасность моей дочери. ясем чаще вас видят вместе, тем больше вопросов возникает. Сегодня это сплетни. Завтра кто-нибудь решит использовать их против неё или против вас. Вы занимаете положение, которое привлекает внимание, — продолжила Алина. — И вы достаточно умны, чтобы понимать, что внимание бывает опасно. — Вы очень высокого мнения о моей предусмотрительности. — Именно поэтому меня удивляет, что в этом вопросе вы перестали быть предусмотрительным. — Я приму ваши слова к сведению.       Алина покачала головой. — Этого недостаточно.       Он вопросительно посмотрел на неё. — Мне не нужно, чтобы вы приняли их к сведению, — она выдержала паузу. — Мне нужно, чтобы вы действительно сделали так, чтобы её имя звучало рядом с вашим как можно реже.       Несколько секунд Рихтер молча смотрел на неё, а затем показательно спокойно ответил: — Я понял вас, фрау Ланская.

***

      Как только солнце стало выглядывать чаще, Диана и Лиза тут же стали заниматься работой в саду, как им велела мать. Алина причитала, что работы много и ее всю нужно переделать, особенно после той суровой и затянувшейся зимы, которая была. Вместе они уже разгребли последствия зимы в один день, правда еще склонили Клауса им помогать. Это был веселый семейный субботник, они сгребли старые листья, а затем Клаус кинул одну горсть из кучи в Диану и тем самым спровоцировал боевые действия хуже, чем на передовой. Потом он у шутку фехтовал с ними обеими сломанными ветками, изображая из себя последнего из мушкетеров. И когда проиграл, то быстро превратился из мушкетера в военнопленного, которого обязали ремонтировать забор, калитку и разгребать старый сарай, который сами Ланские не трогали никогда, как перебрались с Москвы.       Сарай был пыльным и полутёмным. Диана, повязав на голову платок, смахивала паутину длинной палкой, а Лиза перебирала старые ящики, сидя на корточках. Клаус, сняв китель и закатав рукава рубашки, пытался сдвинуть тяжёлый сундук, оставляя на ладонях полосы пыли. Через открытую дверь тянуло тёплым воздухом и запахом влажной земли. — Эй, посмотрите! — вскрикнул он. — Я нашел украшение для наших вечеров, фройляйн!       Под завалом старых досок и сгнившей соломы что-то тускло блеснуло. Диана отодвинула ещё одну доску, подняв облако пыли, и замерла, разглядывая получше.       Там лежал самовар старинный самовар, такой, тяжёлый, из потемневшей латуни. Он был почти целиком засыпан землёй и трухой, одна ручка выглядывала наружу, покрытая толстым слоем серой пыли. По бокам металл потемнел до буро-зелёного оттенка, местами выступили пятна окиси. На его пузатых боках проступал чеканный узор, переплетение листьев и тонких завитков. Если провести по нему ладонью, под грязью показывался тёплый золотистый блеск металла. — Отлично-то как, Клаус, — Лиза хлопнула его по спине. — Ты вынесешь стол из дома, ну который у фортепиано стоит, и мы поставим самовар! Один будет дома, другой на улице. Ой, еще скатерка такая есть где-то тут… Знаете, с кружевом такая. Правда, самовар-то отмыть надо уже сегодня, а у меня ночная смена! Мне надо выспаться.       Похлопав длинными ресничками, Лизавета посмотрела на сестренку и невинно улыбнулась, складывая руки в жесте о мольбе. — Вот Клаус твой и помоет, — Диана фыркнула, дернув носом вверх. — Мне сегодня еще деревья обрезать, кусты, белить… Выходной называется. Вы совсем обнаглели, я вам не грузовая лошадь. — Да ладно тебе! Я, между прочим, готовлю на всех последнее время, — Лиза сложила руки на груди, пока ее косынка норовила спасть ей на глаза. — А эти мужики едят за целый взвод. Твой еще и привереда!       Младшая сестра опешила и споткнувшись об отодвинутую ей же доску, чуть не упала, запутавшись в этих ужасно неудобных дедовских брюках, которые ей были велики, но идеальны для такой работы. — Почему мой-то? Я, в отличие от тебя, не говорю это всем подряд. Хотя это не Клаус, на которого никто, кроме тебя и не посмотрит.       Лиза оскорблено вдохнула и сощурила свои глаза. Еще одно слово, и они бы с сестрой валялись по земле в сарае, как в детстве. Работа по дому, особенно такая, всегда сеяла между ними, как между обычными сестрами, почву для споров и уморительных драк. Кажется, в прошлом году они дрались бельем, которое должны были развесить, когда Лиза уронила край бельевой, а Дианина рубашка упала прямо на землю. — Пожалуйста, дистанция, девушки, — Клаус встал между ними и нагнулся, беря в руки край доски, которую собой почти снесла Диша. — Вы понимаете, что я держать?       Лиза закатила глаза. — Что же это… Да ну, доска? — Это его бывшая фройляйн, — засмеялась Диана, и тут же не удержалась Лиза.       Клаус покачал головой, пытаясь вытянуть эту доску на себя до конца. Оказалось, та была не такой уж маленькой по объемам. — Какие вы противные! Я только что нашел беседку, где ваши попа будут сидеть. — Не похоже это на беседку, — Диана обежала взглядом. — Ага, это наверняка просто доска.       Клаус, держа на уже плече длинную запылённую доску, вдруг остановился и прищурился. Потом опустил её на землю и указал рукой на другие деревянные детали, разбросанные под стеной сарая. — Нет, нет… это не просто доски. Видите эти вырезы? И вот эти столбики с резьбой? Это часть беседки. Она была круглая или, может быть, шестигранная. Вот здесь были стойки, сверху, крыша, а между ними решётки. Очень красиво, — поднял одну из деталей и стряхнул с неё пыль. — Кто-то разобрал её и сложил сюда, наверно, давно. Может, во время революции или чтобы дерево не сгнило под дождём. Я знаю, как она собирается. Правда! Мы с Тео однажды жили на одной офицерской даче в Польше. Там стояла похожая беседка, только белая и она немного покосилась, и мы её собирали заново. То есть… в основном собирал я, ноиполучилось хорошо. Очень хорошо, поэтому эту я тоже соберу. Поставим в саду под яблонями и будем пить там чай. И шнапс. — Тогда за работу, — Диана выдохнула. — Тащи эту, мастер по дереву, а мы с Лизкой те маленькие возьмем. — На что ж не пойдешь ради семейного счастья, — пропела Лизок.       Они работали втроём почти бед ругани: Клаус поднимал самые тяжёлые доски и выносил их из сарая на плече, а Диана и Лиза брали детали поменьше, резные перекладины, узкие планки и деревянные рейки, от которых пахло старым деревом, пылью и чем-то давно забытым.       В открытые двери сарая лился мягкий майский свет, золотя клубы пыли, и каждый раз, когда они выходили наружу, приходилось на секунду прищуриваться от солнца и тёплого ветра, пахнувшего влажной землёй и набухшими почками. Диана, перепачкав рукава рубашки и щёку серой пылью, несла очередную перекладину, прижимая её к груди, а Лиза шла рядом, смеясь над тем, что они похожи не на барышень, а на плотников, и даже Клаус в ответ улыбнулся, осторожно опуская очередную доску на траву. Постепенно возле старой яблони выросла целая куча деталей, столбы с потемневшей резьбой, решётки, доски и деревянные балки, и уже можно было различить очертания будущей беседки, будто они не просто разбирали сарай, а понемногу возвращали к жизни маленький кусочек исчезнувшего мира. — Все, — Лиза чихнула и прижала сгиб локтя к носику. — Вечером соберешь эту штуку, когда я уйду, сейчас мы идем спать, Клаус. Диана, не забудь про ветки, иначе мама этими садовыми ножницами сделает что-то с нами. — Иди уже, деловая!       Клаус рассмеялся и положил Лизе руку на ее плечиком, и вместе они скрылись в доме.       Диана стояла под старой яблоней, закатав рукава белой рубашки почти до локтей, и сосредоточенно подрезала тонкие сухие ветви садовыми ножницами. Время от времени она отступала на шаг, прищуривалась, оценивая дерево так серьёзно, будто перед ней была сложная задача, а затем снова поднимала руку и осторожно срезала очередной побег.       Под её ногами постепенно собиралась кучка веток и прошлогодних сучьев, а над головой уже набухли почки, готовые вот-вот раскрыться. Тёплый ветер слегка шевелил выбившиеся из-под платка тёмные пряди и приносил запах влажной коры и земли.Потом Диана белила стволы: известь густо ложилась на тёмную кору, а кисть становилась всё тяжелее в руке. К полудню у неё ныли плечи, белые пятна остались на пальцах и рукавах рубашки.       Она выпрямилась, устало прижимая ладонь к пояснице, и огляделась по сторонам. Так было всегда, когда нужно было таскать тяжёлые вещи, копать грядки или возиться в саду, Лиза удивительным образом находила повод исчезнуть: то ей срочно нужно было поставить чайник, то перебрать бельё, то поискать нитки, то спать лечь. И каждый раз Диана оставалась заканчивать работу одна, заранее зная, что позже сестра появится как ни в чём не бывало и ещё спросит, сильно ли она устала. Но по-настоящему на Лизу Диана никогда не сердилась. Она слишком хорошо знала сестру, что не была Лиза создана для работы в саду, для таскания досок, для копания грядок и хождения по участку в старых дедовских брюках, перепачканных известью и землёй. Её стихией были кухня, где-то что-то зашить или аккуратно расставить по своим местам.       Диана даже невольно усмехнулась, представив, как Лиза пытается помочь: непременно опрокинет ведро с известью, наступит на свежую грядку или случайно сломает ещё не распустившуюся ветку яблони. Нет, лучше уж сделать всё самой. Даже усталость стала отступать из-за этой мысли. И именно поэтому она вдруг начала ценить Клауса. Его почти никогда не приходилось просить дважды. Если что-то нужно было передвинуть, починить или принести, он просто вставал и делал. В нём не было ни показной услужливости, ни желания заслужить похвалу только надёжная инициативность, к которой она, сама того не замечая, постепенно привыкала.       Из мыслей ее вырвал хруст за открытой калиткой, где была тропинка в лес. Ей показалось боковым зрением, что пронеслась тень и ее сердце рефлекторно ускорилось. Диана сделала один шаг вперёд, осторожно ступая по влажной ю траве, так тихо, будто боялась спугнуть собственное наваждение, но ногой хрустнула тонкая веточка, и она почти вздрогнула от этого звука, потому что лес вдруг показался ей слишком тихим. Ветер шевелил голые ветви, где-то далеко стучал дятел, а сердце билось так сильно, что она слышала его почти отчётливо.       Тень между деревьями сдвинулась и она замерла, из-за тёмного ствола медленно вышел человек. Сначала только силуэт такой высокий и худой, почти слившийся с лесом, а потом она могла разглядеть лицо.       Андрей.       У неё внутри всё остановилось так резко, будто кто-то одним движением оборвал все мысли, ведь этого не могло быть. Она столько раз представляла себе подобную встречу, столько раз думала о том, что когда-нибудь увидит кого-то из прошлого, но всегда всё заканчивалось одинаково: она представляла и тут же запрещала себе представлять дальше, потому что прошлое осталось по ту сторону войны, где Рихтер рассекретил ее и начал охоту на них.       А теперь оно, прошлое, стояло перед ней.       Он выглядел иначе, не просто старше. Война редко делает людей просто старше, чаще она забирает из них что-то человеческое и оставляет на его месте другое, и Андрей стал худее, резче, с впалыми щеками, потемневшей кожей и жёсткими, давно не стриженными волосами. Но больше всего изменились глаза: раньше он смотрел открыто и упрямо, а теперь в его взгляде жила осторожность человека, который научился замечать опасность раньше остальных. Он стоял неподвижно, но всё его тело словно продолжало прислушиваться к лесу, отмечая тропинки, расстояния между кустами и возможные укрытия, даже когда он разговаривал с ней. Так смотрят люди, которые слишком долго прожили там, где ошибка стоит жизни, и Диана вдруг поняла, что перед ней уже не тот парень, которого она знала раньше, а настоящий мужчина, матёрый и слишком рано повзрослевший. Она невольно представила зимние леса, облавы, ночные переходы по колено в снегу, немецкие патрули, засады, голод и раненых товарищей, и от этого ей стало не по себе. В Андрее появилось тяжёлое, взрослое спокойствие человека, который давно решил, чего боится и чего не боится, и именно это напугало её больше всего.       Но плевать на все. Это был Андрей! Тот Андрей, которого она уважала, который сражался и благодаря которому, их город освободят намного раньше. — Андрей, — сказала она, не понимая, как оказалась за калиткой. — Что ты тут делаешь? В доме немец, если он тебя увидит, тебя… Пакость! Пакость!.. Ты не должен… Зачем ты сюда пришел?       Диана пихнула его в грудь. — Я следил за домом. Из охраны только немец, который ходит с твоей сестрой, — Андрей смотрел ей прямо в глаза, стараясь запомнить ее лицо, на случай если они не увидятся снова. — Я помню, что каждую весну вы работаете в саду, и… Война не стала исключением, да?       Он мягко улыбнулся. — Маме все равно нужен укроп, — Диана закрыла лицо руками, невольно улыбаясь. — Но ты… Ты не имеешь право так рисковать! Ты… ведь ведешь их, Андрей, и ты пришел сюда ко мне. Не трать время на эти глупости, это слишком опасно, и я ничем не смогу тебе помочь.       Андрей вдруг нахмурился. — Что с тобой? — спросил он уже совсем тихо. — Ты выглядишь так, будто не спала несколько месяцев. Ты в порядке?       Этот вопрос оказался невыносимым. Андрюша будто не слышал ее. Она резко покачала головой, словно прогоняя что-то опасное. Диана быстро оглянулась на дом и ей вдруг показалось, что она уже слышит шаги, что вот сейчас откроется дверь, что сейчас всё закончится. — Уходи отсюда. Пожалуйста. Сейчас же. Ты не понимаешь, что здесь происходит. Клаус может вернуться в любую минуту, а за ним может прийти кто угодно ещё. Если тебя увидят здесь…       И вдруг её словно окатило ледяной водой: Рихтер, стоящий перед ней, который ей стал доверять и так заботиться, и от самого этого невозможного факта она на несколько секунд так растерялась, что почти забыла о самом страшном. Мало того, что она потеряет Тео… Если Теодор узнает об этом, он сойдет с ума, слетит с катушек так, как умеет только он, и тогда уже никто не сможет предсказать, что он сделает. От одной этой мысли внутри всё болезненно сжалось, потому что она слишком хорошо знала его, чтобы надеяться, будто он просто рассердится, накричит или ограничится угрозами.       Нет, самым ужасным в Рихтере всегда было то, что он почти никогда не повышал голос и почти никогда не действовал сразу: он сначала узнавал всё, выяснял, кто этот человек, откуда он взялся, как давно они знакомы и почему он появился именно сейчас, а потом уже принимал решение. И это решение всегда было окончательным, а в его спокойном, почти ленивом лице, в лёгкой полуулыбке и внимательном сером взгляде было что-то такое, что становилось по-настоящему страшным именно в те минуты, когда он переставал выражать хоть какие-то эмоции. Она уже видела этот взгляд не раз и знала, что за ним обычно следует, поэтому сердце забилось быстрее, когда она поняла, что Андрей пришёл сюда один. Если Рихтер увидит его здесь, этого будет достаточно, чтобы он окончательно сорвался, а дальше Богу одному известно, что он сделает с ними обоими. — Ты не понимаешь, что здесь происходит.       Андрей не двинулся. — Я понимаю достаточно, — ответил он. — Нет. Не понимаешь. Если тебя увидят… — Меня уже могли увидеть, — перебил он тихо. Андрей сделал шаг ближе, но не к ней, скорее к границе леса, где риск становился реальным для них обоих. — Я не уйду. Если ты хочешь, чтобы меня не убили, тебе придётся пойти со мной.       Она резко подняла голову: — Ты с ума сошёл? — Нет, — спокойно ответил он. — Я просто не пришёл сюда, чтобы снова тебя потерять.       Диана шла за Андреем, сначала почти на одном с ним темпе, движимая злостью и остатками адреналина, но с каждым шагом ощущая, как эта энергия постепенно растворяется в сырой весенней земле. Лес вокруг оставался живым и равнодушным одновременно: птицы перекликались в кронах, ветер мягко проходил между деревьями, а влажный воздух делал каждый вдох чуть тяжелее предыдущего. Андрей шёл впереди спокойно и уверенно, лишь изредка оглядываясь на неё, не ускоряя и не замедляя шаг, будто заранее знал, что ей придётся самой найти свой ритм. Чем дальше они отходили от дома, тем сильнее Диане казалось, что дорога не просто ведёт вперёд, а растягивается, становясь вязкой и почти бесконечной, как если бы сама местность сопротивлялась её движению. Её усталость нарастала незаметно, но неумолимо, превращая каждый следующий шаг в небольшое усилие воли, которое требовало всё больше внутреннего напряжения. И когда ноги начали подводить её окончательно, она впервые ясно почувствовала, что идёт уже не из силы, а из упрямства, которое постепенно теряет опору. — Еще немного.       И действительно. Диана поняла по тому, как изменился воздух и как Андрей остановился у входа, что это не просто дом, а скрытая землянка, врытая глубоко в землю и тщательно замаскированная снаружи. Внутри было тесно и функционально: грубые деревянные стены, низкий потолок и слабый свет лампы, от которого тени дрожали на поверхности. На столе лежали разложенные карты с пометками, рядом стояло оружие, аккуратно сгруппированное, и канистры с керосином, источающие резкий запах. В углу тихо потрескивал самодельный радиоприёмник, из которого доносился едва различимый шум эфира, будто землянка жила собственной скрытой жизнью. — Я начал строить ее еще, когда штаб был дома у Шаповаловых, — Дианино сердце больно закололо, когда она услышала эту фамилию. — Сначала это была просто яма в лесу, укрытие на случай, если станет совсем тесно наверху. Мы копали ночами, по очереди, строили ее, прятали еду, потом оружие, потом связь. Всё, что могло пригодиться, если придётся уходить глубже в лес. Никто не думал, что это станет чем-то вроде штаба, но так получилось само. Ребята здесь часто собираются, но сейчас все дома, на работе, на заданиях, поэтому мы одни.       Между ними повисло неловкое молчание, в котором слишком мало сказано и много сделано.       Диана села за маленький столик и медленно обвела взглядом помещение, пытаясь понять его размеры и представить, сколько людей здесь вообще может находиться одновременно.В углу она заметила два матраса, аккуратно уложенных рядом, и вдруг особенно ясно осознала, что всё это сделано руками в постоянном риске. И мысль о том, как люди смогли превратить это тесное подземное пространство в организованное укрытие, задержалась в ней дольше, чем она ожидала. — Что он сделал с тобой? — спокойно уточнил он, и голос его оставался ровным, будто он не давил, а просто раскладывал факты по полкам, хотя от этого спокойствия внутри Дианы почему-то становилось только теснее. — Когда узнал про связь с нами.       Диана резко отвела взгляд, и в этом движении было что-то почти спасительное, потому что смотреть на него означало удерживать ответ, который она сама ещё не хотела признавать, а пальцы сжались на рукаве так, будто ткань могла удержать её от падения в этот разговор. Первый порыв был простым и привычным, сказать «ничего», закрыть тему, сделать вид, что всё уже позади, и тогда можно будет остаться той же самой, но молчание вокруг не давало ей этой возможности. — Ничего, — выдохнула она слишком быстро, и почти сразу поняла, что это прозвучало как защита, а не как правда, хотя ей отчаянно хотелось, чтобы он поверил именно в эту версию. Потому что сама Диана поверила в это, причем давно. Ничего не было.       Андрей не отступил и не изменил позы, и это его спокойное присутствие вдруг стало для неё не опорой, а чем-то вроде стены, в которую нельзя не упереться, даже если не хочешь идти дальше. Он просто стоял напротив, и Диане казалось, что он не требует ответа, а просто ждёт, пока она сама перестанет убегать от него внутри себя, и от этого становилось ещё труднее говорить. — Я… не хочу об этом говорить, — произнесла она тише, чем хотела, и в этом «не хочу» было больше бессилия, чем отказа, после чего добавила почти упрямо, будто цепляясь за единственное, что ещё не разрушилось: — он… не такой, как ты думаешь.       Андрей чуть нахмурился, и Диана поймала себя на мысли, что он не осуждает её сейчас, а пытается понять что-то, что ей самой уже не до конца ясно, и от этого его взгляд становился ещё опаснее. — Диана, — произнёс он спокойно, и это её имя прозвучало так, будто он возвращал её обратно к реальности, от которой она всё время пыталась отойти, и она резко подняла глаза. И в этом взгляде у неё смешалось слишком много всего сразу, усталость от самой себя, злость на него за то, что он задаёт правильные вопросы, и странное, почти болезненное нежелание разрушать образ, который она внутри уже начала собирать. — Он не только… — начала Диана и тут же осеклась, потому что любое продолжение было опасным для них, Тео и нее. Особенно. Ланская сжала губы, вдохнула глубже и будто заставила себя говорить дальше, потому что молчание уже выглядело слабостью, хотя внутри всё сопротивлялось. — Он мог бы убить меня, — сказала она наконец проще, чем собиралась, и сама почувствовала, что эта фраза звучит как попытка реабилитировать ситуацию, — но не сделал этого.       Тишина после этого стала оглушительнее, и Диана почти физически ощутила, как Андрей пытается уложить услышанное в какую-то понятную ему систему, хотя она сама в этой системе уже не помещалась. — Это не делает его лучше, — произнёс он, и в этой фразе было что-то провокационное, из-за чего ей захотелось сразу возразить, не думая.       Диана резко покачала головой, и в этом движении было больше эмоции, чем смысла, потому что внутри всё ещё боролись два ответа, ни один из которых не казался тем, который можно произнести в слух. — Ты не понимаешь, — выдохнула она, и сама почти сразу испугалась того, как это прозвучало, потому что в этих словах девушка вдруг поставила себя выше него, хотя не была уверена, что имеет на это право. И почти поставила Рихтера выше. Уже тише, почти сбиваясь, Диана добавила, как будто пытаясь объяснить самой себе: — он… иногда хуже, чем кажется, но… иногда наоборот.       Она замолчала окончательно, и это было моментом, в котором она сама перестала понимать, где заканчивается оправдание и начинается правда, и Андрей смотрел на неё слишком изучающе. — Ты его оправдываешь.       Андрей с шумом выдохнул и отвёл взгляд к лесу за окном, будто там было проще найти что-то устойчивое, чем в этом разговоре. — Я не понимаю тебя, — сказал он честно, и в его голосе не было упрёка, только растерянность, которая неожиданно сделала его менее уверенным, чем раньше. Воронов снова посмотрел на неё и кивнул, словно принял не её слова, а сам факт того, что ясности здесь не будет. — Ясно, что он ранил тебя настолько сильно, что ты начала его оправдывать.       Диана резко посмотрела на него, и это движение было почти инстинктивным, как защита от мысли, которую она не хотела признавать даже внутри себя. — Нет, — сказала Ланская сразу слишком резко, и Андрей не повысил голос, но его спокойствие стало ещё более непреклонным. — Диана… — произнёс он тише, и в этом обращении было не давление, а попытка достучаться, — ты не слышишь себя. Ты говоришь, что иногда он не такой, каким кажется. Как «иногда» стало чем-то нормальным? Ди, он, блин, сжигает деревни прямо с ни в чем неповинными людьми, пытаясь найти нас! Поймал Жорку, его запытал и повесил. Запретили снимать, чтобы все помнили, но мы сняли и похоронили.       Ей стало плохо.       Она запрещала себе думать об этом, что он делает на своей службе. Диана была дома, запертая принцесса, которой было приятнее думать, что ее любимый просто ходит на свою работу и словно Ришелье, стоя над картой, приминает только тактические решения. Ланская бежала от мысли, что после Тани он промышляет таким, что Таня была единственным случаем, который только она видела. Что об остальным? Что тот делал своими руками, пусть и облаченными в перчатки, которыми касается ее? — Хватит.       Он быстро прочел боль на ее лице, и понял, что раскрывал без спроса старую рану на ее душе. — Хорошо, прости меня. — Посмотри на меня, — сказал Андрей мягко, и голос его был спокойным не потому, что ему было всё равно, а потому что он сознательно не хотел добавлять в её состояние ещё больше давления, как будто любое резкое слово сейчас могло окончательно разрушить её равновесие. Диана не сразу подняла глаза, и это промедление было не упрямством, а скорее внутренней борьбой между желанием остаться в себе и необходимостью всё-таки встретиться с его взглядом, потому что избегание уже перестало работать. Но всё-таки она подняла глаза, и в этот момент ей показалось, что он смотрит не на её реакцию и не на её слабость, а просто пытается удержать её здесь, в этом пространстве, где всё ещё можно говорить, а не только молчать. — Ты не должна сейчас ничего доказывать, — произнёс он ровно, и в его словах не было ни требования, ни оценки, только тихая попытка снять с неё ту тяжесть, которую она сама на себя навесила, даже не заметив, когда это произошло. — Ни мне. Ни ему. Ни себе.       Диана резко моргнула, и в этом движении, как будто она пыталась стряхнуть с себя чужие ожидания.       Он сделал небольшой шаг в сторону, не сокращая расстояние между ними и не увеличивая его, а просто оставляя ей возможность дышать так, как ей сейчас нужно, и это спокойное уважение к её пространству почему-то оказалось сильнее любого убеждения. — Ты сейчас здесь, — добавил он чуть тише, и его голос стал менее формальным, более человеческим. — Ты в безопасности в этот момент.       Диана сжала губы, и на секунду ей стало трудно отличить, где тревога и где приобретенная привычка жить в ожидании чего-то плохого, потому что её тело всё ещё не верило в эту «безопасность», даже если разум пытался принять её как факт. — Иногда достаточно просто пережить момент, — сказал он спокойнее, и в этих словах не было философии или наставления, только очень простая мысль человека, который сам много раз так выживал внутри обстоятельств. — Не объясняя его.       Диана медленно вдохнула, и этот вдох был глубже предыдущих, как будто она впервые за разговор позволила себе не спорить с воздухом, который её окружает, а просто взять его. Андрей не трогал её, не приближался и не пытался направлять её движения, он просто оставался рядом, и это делало тишину менее враждебной, чем раньше. — Я здесь, — сказал он коротко, и в этой фразе не было обещания будущего или попытки убедить, только фиксация настоящего, как будто он ставил точку в пространстве: «сейчас ты не одна». — И я никуда не исчезну прямо сейчас.       Напряжение не исчезло полностью, но перестало быть острым, превратившись в усталую, тихую тяжесть, с которой уже можно было сидеть.       Андрей сделал глоток воды и чуть откинулся назад на стуле, возвращаясь к разговору так, как будто они не стояли на грани, а просто продолжали начатую мысль. Но сначала чуть помолчал, будто выстраивая в голове не слова, а саму схему, и только потом заговорил. — Это не единая группа, — сказал он ровно, и в его голосе исчезла любая попытка убедить, осталась только структура. — Это сеть, разбитая на отдельные отряды примерно по двадцать человек.       Диана слушала молча, и у неё внутри постепенно складывалось странное ощущение, будто он говорит не о людях, а о механизме, который специально устроен так, чтобы не развалиться, даже если часть исчезнет. Когда и он стал таким? — Каждый такой отряд работает автономно. У них есть свои задачи, свои маршруты, свои точки связи, это вообще классно. Они не знают друг друга, — добавил Андрюша. А значит не могут сдать. — Очень редко. Связь идёт только через командиров. И через передачи, чтобы даже если один отряд провалится, остальные не были связаны с ним напрямую.       Диана медленно моргнула, и мысль о том, что люди здесь существуют как разрозненные куски чего-то большего, которое нельзя увидеть целиком, вдруг показалась ей одновременно и страшной, и слишком продуманной, чтобы быть импровизацией.              Один за всех и все не за одного. — Если один отряд исчезает, — добавил он тише, почти буднично, — сеть не рушится. Она просто продолжает работать в других местах. — Вы не спасете друг друга? — Нет. — Мне нужна твоя помощь, — и Андрей произнёс это спокойно, хотя в его голосе уже слышалась та осторожная собранность, с которой обычно начинают разговоры, после которых ничего простого не остаётся.Диана сразу напряглась, но она не перебила его, потому что уже по тону поняла, что речь не пойдёт о чём-то простом. — Не здесь, а в городе есть один участок, через который сейчас идут проверки, и нам нужно понять, как часто там меняют патрули и кто именно ведёт досмотр. — Я не всемогуща, — тихо сказала она, и в этом голосе было больше усталости, чем сопротивления. — Я знаю, и именно поэтому это может сработать, — ответил Андрей спокойно, не споря с её словами, а как будто принимая их как часть разговора. Он сделал паузу, но затем всё же добавил осторожнее, потому что понимал, что сейчас каждое уточнение звучит как давление. — Ты работаешь в комендатуре, и ты слышишь разговоры, и ты видишь документы, и ты находишься рядом с информацией, которая другим недоступна,. Но ты уже внутри этого, Диана, даже если тебе кажется, что нет, и я не прошу тебя идти воевать, а прошу только решить, будешь ли ты закрывать глаза на то, что уже видишь.       Диана отодвинулась от стола. — Ты вообще понимаешь, о чём ты меня просишь, и ты вообще осознаёшь, чем закончилась моя прошлая помощь? — сказала она, и голос сорвался, хотя она сразу попыталась удержать его спокойным. Андрей не ответил сразу, и он не отводил взгляд, и он не пытался её остановить. Диана резко выдохнула, и слова начали выходить быстрее, чем она хотела их. — Я не жалела, что помогла вам, но я знаю, что если со мной что-то случится, это уничтожит мою семью. Людей, которых я люблю. Я никогда не жалела, клянусь, Андрей… Но я не могу идти на такой риск снова! Может ничего не выйти, но я все равно могу быть расстреляна, и тогда вообще ничем не помогу.       А каждом повторении звучала попытка вернуть себе контроль над прошлым. Она резко качнула головой, потому что сама не выдерживала того, что говорила. — Тогда расскажи мне так, как было, и не сейчас, если ты не можешь, но когда-нибудь, чтобы я понял, — произнёс он.       Диана поднялась со стула, и движение получилось слишком резким для этого тихого пространства. — Это не твоё дело, и это никогда не будет твоим делом, — сказала она жёстко, и в этом не было сомнений. — Я не буду обсуждать, и я не буду возвращаться к этому никогда.       Андрей молчал несколько секунд, и затем медленно кивнул. — Хорошо, — ответил он спокойно       Диана всё ещё стояла напряжённая, ожидая продолжения, но его не последовало. — Но я могу помогать вещами, и едой, и лекарствами. Рационально, это принесет больше пользы от меня, и продлит вашу работу, повысит вашу эффективность. — Хорошо, и я услышал тебя, и это тоже важно, — сказал он.       Диана чуть нахмурилась, потому что ожидала сопротивления, но его снова не было. — Ты сможешь достать хлеба? — спросил он. — Да, — ответила она тихо, и в этом уже не было сомнений.

***

      С самого утра они снова вышли во двор, и недостроенная беседка встретила их тем же беспорядком из досок, инструментов и пахнущих смолой брёвен, которые вчера так и не успели разобрать. Клаус с привычным энтузиазмом сразу взялся за работу и принялся выравнивать одну из опор, а Лиза, придерживая волосы, подавала ему гвозди и время от времени тихо смеялась над его комментариями. Диана тоже старалась помогать, но ей казалось, что после сна легче не стало, потому что внутри оставалась неприятная слабость, а голова была тяжёлой и немного мутной.       Она подняла несколько досок и отнесла их ближе к беседке, однако уже через несколько минут почувствовала, что дыхание стало глубже и чаще, чем должно было быть от такой простой работы. Солнце светило совсем не жарко, но ей всё равно было душно, и она несколько раз незаметно прижала ладонь к виску, надеясь, что неприятное ощущение пройдёт само собой. Клаус что-то рассказывал Лизе и даже пытался втянуть в разговор Диану, однако она отвечала рассеянно, потому что ей становилось всё труднее сосредоточиться на его словах. В конце концов она медленно опустилась на низкую скамью возле беседки и несколько секунд просто сидела неподвижно, потому что ноги вдруг показались ей странно тяжёлыми, а мир вокруг слишком ярким и шумным.       Воздух разрезал резкий звонок телефона, доносящийся из дома. Все трое одновременно подняли головы. - Я отвечу.       Клаус тут же скрылся в доме. Не прошло и минуты, как он вернулся. Однако, Диана чувствовала что что-то в груди перевернулось. Отвратительное предчувствие. — Что случилось? — первой спросила Лиза. — Звонило Рихтер. Он предупредил, что сегодня по городу пройдут проверки: проверяют дома без исключений.       Диана побледнела. — Все? — Да. - Ну, нам нечего скрывать, - сказала Лизка, вися на руке у Клауса.       А у Дианы перед глазами вспыхнуло только одно лицо. Роза. Она резко выпрямилась и постаралась встать, но ее зашатало. — Диана? — тихо позвала Лиза.       Но Диана словно не услышала.       Мысли путались одна за другой.       Роза.       Если проверят дом…       Если её найдут… — Фройляйн Диана?- она медленно подняла на Клауса взгляд. В глазах уже не было прежнего спокойствия и Клаус нахмурился. — Что такое?       Потом тихо, шёпотом произнесла: — Надеюсь… никто сегодня не окажется в беде.       Клаус внимательно посмотрел на неё и ему показалось, что за этой фразой скрывается нечто большее, но он не стал расспрашивать. Она сделала шаг к двери, затем второй и перед глазами вдруг всё поплыло. Картинка словно качнулась, стены потеряли чёткость, а шум в ушах стал заглушать остальные звуки. Диана попыталась ухватиться за что-то. — Диана! — голос Лизы прозвучал уже совсем близко.       Она хотела ответить, сказать, что всё в порядке, но слова не успели сорваться с губ. Ноги подкосились. Клаус среагировал первым. Он стремительно шагнул вперёд и успел подхватить её прежде, чем она ударилась о пол. — Осторожно! — Господи…       Лицо Дианы стало очень бледным, дыхание, поверхностным. Голова безвольно склонилась к плечу Клауса. — Она без сознания? — дрожащим голосом спросила Лиза.       Клаус осторожно поддерживал Диану, стараясь уложить её как можно удобнее. — Похоже, на несколько мгновений, — ответил он спокойно, хотя в его голосе слышалось беспокойство. — Она слишком переволновалась.       Лиза опустилась рядом на колени, осторожно взяла сестру за холодную руку. — Диана… пожалуйста…       Она резко вдохнула.       Сознание вернулось почти сразу, словно кто-то одним движением сорвал с её глаз плотную, тяжёлую пелену. Диана открыла глаза, несколько раз быстро моргнула, пытаясь прогнать туман и вернуть ясность происходящему, а потом, прежде чем Лиза или Клаус успели что-либо сказать, резко попыталась подняться. — Нет, — твёрдо произнёс Клаус, придерживая её за плечо. — Даже не думай! Тебе нужно лежать. — Нет! - в её голосе прозвучала такая отчаянная решимость, почти паника, что оба невольно замолчали. Диана вырвалась из его рук и села на траву так быстро, что у неё на секунду потемнело в глазах. — Мне нужно наверх. — Диана, ты едва пришла в себя… — Послушайте меня! - она выкрикнула это.       Лиза смотрела на сестру широко раскрытыми глазами, испуганно сжав пальцы на коленях, а Клаус медленно убрал руку с её плеча и теперь просто внимательно наблюдал за ней. Диана тяжело дышала, пытаясь подобрать слова. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось, будто они оба должны его слышать. — Я должна вам кое-что сказать, - она подняла на них взгляд. - И вы должны меня понять.       Лиза нахмурилась ещё сильнее. — Диана, о чём ты говоришь? Что случилось?       Диана медленно перевела взгляд с сестры на Клауса. — Я скрыла еврейского ребенка. Она здесь, это девочка и ей меньше двенадцати. Слышите, это ребенок!       Лиза моргнула. — Что значит… здесь? — Я спрятала её на чердаке.       Лиза застыла. — Что?… — Я сделала это сама. Никому ничего не сказала.       Клаус медленно выпрямился, и в голове у него сразу промелькнула неприятная, тяжёлая мысль о том, что теперь уже не имеет значения, правильно это или нет, потому что девочка находится в доме и времени на раздумья почти не осталось. Он машинально представил себе внезапную проверку, шаги на лестнице, ведущей на чердак и лицо Рихтера, если тот узнает обо всём не от них, а от Курта, и от этого внутри неприятно похолодело. Нужно было что-то решать прямо сейчас: быстро, спокойно и так, чтобы никто не начал паниковать ещё сильнее. — Как долго?       Диана ответила почти шёпотом: — С марта.       Лиза прижала ладонь ко рту. — Боже мой… — Я не могла поступить иначе, — быстро заговорила Диана, словно боялась, что если замолчит хотя бы на секунду, то уже не сможет продолжить. — Она была одна. Совсем ребёнок! Она дрожала от страха, понимаешь? Я не могла оставить её там и просто уйти. Ее бы забрали и убили, как животное на убой.       Он медленно вдохнул. — И всё это время…       Диана кивнула. — Я носила ей еду.       Лиза медленно поднялась. — Диана… ты понимаешь, что будет, если во время проверки её найдут? — Понимаю. — Нет.       Лиза украдкой посмотрела на сестру и вдруг снова подумала о том, что Диана так и не рассказала ей правду, хотя между ними никогда не должно было быть секретов. Она никак не могла понять, почему Диана решила, что ей нельзя довериться, и эта мысль неожиданно задела её сильнее, чем сама опасность происходящего. Неужели она действительно считает её настолько слабой или настолько безрассудной, что предпочла не говорить вовсе? Лиза снова взглянула на неё и почувствовала почти детскую обиду, потому что на её месте она бы рассказала всё, даже если бы было страшно. И если Диана действительно прячет еврейку, то почему решила не разделить этот страх с ней, если они обе живут в одном доме и одинаково рискуют? Она была почти уверена, что не отказалась бы помочь и что, как бы ни было страшно, она тоже спрятала бы человека, если бы от этого зависела его жизнь.       Диана посмотрела сначала на Лизу, потом на Клауса. — Но я не могла по другому.       Клаус долго молчал, ходил вокруг медленными шагами, опустив голову. На его лице читалась тяжёлая внутренняя борьба. Диана сидела неподвижно. — Клаус… — тихо произнесла она.       Он не ответил, тогда та поднялась и подошла ближе. — Пожалуйста.       Клаус закрыл глаза. — Не надо. — Пожалуйста.       Он тяжело выдохнул. — Вы хоть понимаете, во что меня сейчас втягиваете?              Диана виновато опустила голову. — Понимаю. — Нет, фройляйн Диана.       Он впервые за долгое время говорил без привычной улыбки. — Если об этом узнают… это конец не только для вас. Рихтер убьет меня, узнай, что вот так я за тобой следил. Возьмет и пристрелит к чертовой матери. Всадит пулю в бошку.       Тогда Лиза коснулась его рукава: — Клаус… - и он посмотрел на неё. — Прошу тебя. Если есть хоть какой-то шанс…       Клаус провёл ладонью по лицу. — Господи…       Он выглядел совершенно разбитым и несколько секунд никто не произносил ни слова. — Рихтер меня когда-нибудь убьёт, — пробормотал он почти беззвучно.       Диана невольно всхлипнула.       Клаус поднял на неё усталый взгляд. — Нет, - Диана замерла от его слов. — Не на чердаке. Это первое место, которое станут внимательно осматривать при обычном обыске дома. Мы спрячем ее у Рихтера, потому что никому из них даже в голову не придёт искать еврейку в комнате штурмбаннфюрера СС, а если кому-нибудь и придёт эта замечательная мысль, то они всё равно не имеют права без его разрешения обыскивать его помещение и предпочтут скорее умереть от любопытства, чем открыть дверь его комнаты.       Диана задержала дыхание. — Значит…       Клаус поднял руку, останавливая её — Не радуйтесь раньше времени.

***

      Диана быстро поднялась по узкой деревянной лестнице на чердак. Под самой крышей пахло сухими досками, пылью и старым сеном. В маленькое слуховое окно пробивался тонкий луч света. — Роза? — тихо позвала она.       Из-за сложенных сундуков тут же показалась маленькая фигурка и лицо девочки мгновенно просияло. — Диана! - она подбежала к ней и крепко обняла. — Я думала, ты уже не придёшь. Я тебя ждала. Ты принесла мне завтрак?       Диана опустилась на колени, обнимая её. — Прости. Сегодня получилось позже.       Роза быстро заговорила, как это делают дети, долго просидевшие в одиночестве: — Я читала книжку, которую ты оставила. И слышала голубей на крыше. Они всё время ходят туда-сюда.       Диана слушала её и чувствовала, как сжимается сердце. Роза говорила так, будто эти мелочи были целым миром. И конечно, снизу послышались шаги, благодаря чему девочка замолчала. Лестница тихо скрипнула и на чердак поднялась Лиза, а за ней Клаус. Он стоял в своей ужасной форме, со всеми опознавательными знаками, сложив руки за спину.       Роза перевела взгляд на незнакомого мужчину: его серую военную форму. Её лицо мгновенно изменилось. Она резко отступила назад, почти прижимаясь к стене. Дыхание участилось.       Диана сразу заметила её испуг. — Роза…       Девочка молча смотрела только на Клауса. Он остановился на последней ступеньке и больше не сделал ни шага вперёд. Поняв причину её страха, он медленно снял фуражку. Потом спокойно произнёс: — Не бойся, - говорил он мягко, с заметным немецким акцентом. — Я не причиню тебе вреда.       Роза не ответила, а ещё крепче прижала к себе потрёпанную книгу, которую читала. Диана осторожно взяла её за руку. — Роза, посмотри на меня, - девочка перевела взгляд. — Это Клаус. Он знает, что ты здесь. И он поможет нам. Мы пришли потому, что тебе нужно перейти в другое место.       Роза крепче сжала ладонь Дианы. — Я не хочу…       Диана погладила её по волосам. — Знаю. — Мне страшно. — Мне тоже, — честно ответила Диана. — Но мы будем рядом. Клаус наконец тихо произнёс: — Если останешься здесь, тебе может грозить опасность. Поэтому мы хотим найти место безопаснее.       Роза долго молчала, потом совсем медленно кивнула, не сводя настороженного взгляда с незнакомого мужчины в форме. Доверия ещё не было. Но, увидев, что Диана не отпускает её руку, девочка сделала маленький шаг вперёд. Диана не спешила отпускать Розу. Она ещё раз осторожно погладила её по волосам, а затем мягко взяла её за плечи. — Послушай меня внимательно, - Роза подняла на неё большие, тревожные глаза. — Помнишь, я обещала тебе, что не дам тебя в обиду? Я не нарушу этого обещания.       Диана улыбнулась настолько спокойно, насколько смогла, а затем медленно посмотрела в сторону Клауса. — Видишь его?- Роза сразу снова напряглась. Её пальцы крепче сжали рукав Дианы. — Но иногда люди выглядят совсем не так, какие они на самом деле. Если бы я хоть немного сомневалась, я никогда бы не попросила его о помощи.       Клаус опустил взгляд. Он явно чувствовал себя неловко от этих слов.       Диана продолжила: — Он добрый человек, Роза.       Девочка едва слышно спросила: — Правда? — Правда. А пока ты должна быть очень смелой. Ради нас обеих.       После долгой паузы Роза несмело кивнула. Она ещё не доверяла Клаусу. Но доверяла Диане. И этого оказалось достаточно, чтобы сделать первый маленький шаг навстречу.

***

      В гостиной стояла такая тишина, что после всего произошедшего дом словно и сам начал говорить вполголоса, и даже старые часы на стене отсчитывали секунды непривычно мягко, будто не хотели нарушать тяжёлое спокойствие комнаты. Диана стояла у окна и не обернулась сразу, когда дверь за её спиной открылась, потому что она уже знала, кто вошёл, и слишком уверенные, размеренные шаги невозможно было спутать ни с Лизой, ни с кем-либо ещё.       Клаус закрыл за собой дверь и несколько секунд просто смотрел на неё, и на его лице не было ни привычной лёгкости, ни полуулыбки, ни той почти мальчишеской беспечности, которую он так часто надевал рядом с ними, словно сейчас у него не осталось ни сил, ни желания её изображать. — Сядь, фройляйн Диана, — сказал он спокойно, и голос его не прозвучал грубо, но в нём была такая непривычная твёрдость, что просьба сразу стала похожа на приказ.       Диана медленно обернулась и почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось, потому что она впервые за долгое время увидела его настолько серьёзным. — Что-то случилось?       Клаус не ответил сразу, а молча прошёл через комнату, остановился возле стола и положил на него фуражку, словно ему было необходимо сделать что-то простое и понятное прежде, чем продолжить этот разговор. — Случилось то, чего вообще не должно было происходить, — наконец произнёс он, и каждое слово прозвучало слишком ровно, а потому ещё тяжелее.       Лиза, сидевшая рядом, резко выпрямилась и посмотрела на него так быстро, будто боялась услышать самое страшное. — Роза в порядке?       Клаус кивнул, но это движение не принесло облегчения, потому что лицо его осталось таким же серьёзным и усталым. — Пока да.       Диана почувствовала, как кровь отлила от лица, и шагнула чуть вперёд. — Тогда почему ты так говоришь?       Клаус поднял на неё взгляд, и она вдруг поняла, что в его глазах сейчас нет ни мягкости, ни желания сгладить происходящее, а есть только усталый, трезвый гнев человека, которого поставили перед чужими проблемами. — Потому что вы поставили меня в положение, в котором я вообще не должен был оказаться.       В комнате повисла тишина, и Лиза почти сразу опустила глаза, а Диана, наоборот, осталась стоять прямо, хотя пальцы её уже начали медленно сжиматься. — Я знаю. — Нет, — перебил её Клаус резко, но сдержанно, и голос его впервые за весь разговор стал жёстче. — Ты не знаешь, потому что если бы ты знала, то не поставила бы ребёнка в доме, не решила бы хранить свой маленький секрет, который невозможно скрывать бесконечно, и не стала бы ждать проверки.       Диана почувствовала, как внутри поднимается знакомое чувство вины, но она всё равно покачала головой. — Я не могла иначе. — Могла, — ответил он тихо, и эта тихая уверенность почему-то прозвучала тяжелее любого упрёка, — но ты выбрала не думать о том, что будет потом.       Лиза поднялась и встала ближе к сестре и остановилась рядом с ней так естественно, словно сама не заметила этого движения. — Клаус…       Он посмотрел на неё, и взгляд его сразу стал мягче, хотя усталость из него никуда не исчезла. — Я не враг вам, и я не пытаюсь вас обвинить, но если бы сегодня я не оказался здесь, то это уже была бы катастрофа, которую никто из нас не смог бы исправить. — Она в безопасности? — Сейчас да, потому что я нашёл место, которое максимально трудно заметить, и я объяснил ей, что нельзя шуметь, нельзя выходить и нельзя привлекать к себе внимание, но всё это всё равно не решение, - он замолчал на несколько секунд, а затем продолжил уже спокойнее: — Это только временная мера, и она выиграет время, но не изменит саму ситуацию.       В комнате снова стало трудно дышать, и Диана неожиданно почувствовала себя гораздо младше и беспомощнее, чем была ещё несколько минут назад. — Я заберу её, как только смогу.       Клаус резко посмотрел на неё. — Нет.       Это короткое слово прозвучало так твёрдо, что Диана невольно замерла. Он выдержал паузу и заговорил уже спокойнее, но ещё увереннее: — Сейчас ты не принимаешь решений ни о ней, ни о нас, ни о том, что будет дальше, потому что сейчас ты думаешь только о том, что кажется правильным, а не о том, что позволит всем вам пережить эту историю.       Лиза напряглась и подняла глаза. — Тогда кто будет принимать решения?       Клаус задержал взгляд на Диане, и усталость на его лице вдруг стала почти болезненно заметной. — Я, - он ненадолго замолчал и добавил: — Потому что сейчас я единственный человек в этой комнате, который пытается думать одновременно и о том, что правильно, и о том, что вообще сможет дожить до завтра.       Диана резко усмехнулась, и её лицо вдруг изменилось так быстро, словно вся вина, которая только что была в ней, за несколько секунд превратилась в злость. — Нет, — сказала она, и голос её дрогнул не от страха, а от возмущения. — Нет, ты не будешь принимать решения за меня.       Клаус удивился от ее наглости. — Сейчас буду. — Нет! — почти резко повторила она, и щёки её вспыхнули. — Потому что это вообще не должно было происходить, и потому что не я создала мир, в котором ребёнка приходится прятать, как преступника.       Диана шагнула ближе. — Это всё ваш Рейх, ваши учения, ваши списки и ваша пропаганда, и теперь ты приходишь сюда и говоришь мне, что я не имею права принимать решения?       Клаус медленно выдохнул, и на мгновение прикрыл глаза, словно ожидал этих слов. — Я не спорю с тем, что происходит вокруг нас, и я не собираюсь говорить тебе, что это справедливо. — Но ты всё равно говоришь мне, что будешь решать за меня! — перебила она, и голос её сорвался ещё выше. — Ты всё равно считаешь, что можешь прийти и распоряжаться моей жизнью, потому что носишь эту форму! И эту позорную повязку!       Лиза тревожно перевела взгляд с одного на другого, потому что ей вдруг показалось, что они перестали говорить о Розе и начали спорить о чём-то гораздо большем. — Нет, я говорю это потому, что ты испугана, ты не спишь нормально и ты пытаешься одна удержать ситуацию, которую не может удержать никто. А в том, что твоя вина, что ты молчала, я не сомневаюсь.       Диана нервно усмехнулась. — Давно ли я вообще виновата? Я не сказала о ней никому из немцев в этом доме, и их двум поклонницам, не потому, что хочу геройствовать, — отчеканила она. — Я не сказала, потому что сама не знаю, чего от вас ждать. Я не знаю, кто из вас промолчит, кто отвернётся, кто поможет, а кто пойдёт и доложит, и именно поэтому я молчала. Я не доверяю вам настолько, чтобы отдать в ваши руки чужую жизнь.       Клаус смотрел на неё долго и внимательно, и впервые за весь разговор на его лице появилась не злость, а что-то похожее на понимание. — Вот, — произнёс он наконец негромко. — Теперь ты сказала правду. И именно поэтому ты сейчас не должна принимать решения одна, потому что ты боишься не только за девочку, но и нас боишься тоже, и человек в таком состоянии начинает выбирать не лучшее решение, а то, которое кажется менее страшным.       Диана сжала губы. — Мне не нужна опека. — А мне не нужно было находить ребёнка в тайнике сегодня утром, — ответил Клаус уже чуть жёстче, и в его голосе впервые снова прозвучал гнев. — Но мы оба уже имеем дело с реальностью, а не с тем, чего хотели бы.       Сначала послышался звук, едва различимый и приглушённый, словно где-то далеко по улице медленно проехала машина или хлопнула дверца, и никто из них поначалу даже не поднял головы. Потом звук повторился, а за ним последовал ещё один, уже более отчётливый и значительно ближе, и что-то в этой последовательности заставило Клауса мгновенно замолчать посреди фразы. Его лицо изменилось за долю секунды, и на нём не появилось ни страха, ни растерянности, а возникла только холодная, почти профессиональная собранность. Он быстро подошёл к окну и осторожно раздвинул штору ровно настолько, чтобы увидеть улицу и самому остаться незаметным, после чего несколько секунд неподвижно смотрел наружу и затем очень тихо выдохнул: — Приехал.       Диана резко повернулась к нему, и сердце её вдруг забилось так сильно, что она почувствовала это почти физически. — Кто?       Но она уже знала ответ, потому что в голосе Клауса было что-то окончательное, и именно эта спокойная обречённость напугала её сильнее любых слов.       Он не отводил взгляда от окна и ответил почти без выражения: — Курт, и с ним группа «Б». Курт Хаген. Айзнацгруппа.       Лиза побледнела так быстро, будто из её лица в одну секунду ушла вся кровь, и она машинально поднялась со своего места. — Уже?       Клаус медленно кивнул, продолжая смотреть на улицу. — Раньше, чем я ожидал, и это мне совсем не нравится.       Он сразу отошёл от окна, словно одним движением возвращаясь в состояние, в котором эмоции перестают иметь значение и остаются только действия. — Слушайте меня очень внимательно, никто не паникует, никто не задаёт лишних вопросов и никто не делает ничего необычного, потому что вы живёте обычной жизнью и ведёте себя так, словно сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего.       Диана сглотнула и почувствовала, как неприятно похолодели руки. — А Роза? Если спросят… — Её нет, она просто не существует.       В этот момент снаружи послышались шаги и несколько голосов, а затем раздался лязг автомобильных дверей и короткие, грубые команды, которые отдавались привычно и уверенно.       Клаус медленно выдохнул, и впервые за последние минуты в его лице появилась едва заметная напряжённость. — С этого момента будет полная тишина, и никто из вас не сделает ни одного лишнего движения, пока я сам этого не скажу, - он посмотрел прямо на Диану. — Особенно ты.       Клаус открыл дверь раньше, чем люди снаружи успели постучать. Он стоял ровно и неподвижно, и идеально застёгнутая форма сидела на нём так безупречно, будто он готовился к официальному приёму, а не к внезапному визиту, и лицо его было совершенно спокойным, потому что сейчас ни одна эмоция не имела права появиться. — Herr Hagen, guten tag. Герр Хаген. Добрый день. — произнёс он ровно.       Курт появился на пороге так, словно действительно пришёл в гости, а не привёл с собой группу для проверки, и за его спиной стояли двое сотрудников, державшихся спокойно и уверенно. На его лице играла лёгкая улыбка, а движения были настолько непринуждёнными, что именно эта непринуждённость и заставляла нервничать сильнее всего. — Klaus, Sie sind sogar zu Hause noch so förmlich? Клаус, вы даже дома остаетесь таким официальным? — спросил он почти весело. — Gewohnheit. Bitte treten Sie ein. Привычка. Прошу, входите, — отмахнулся тот.       Он отошёл в сторону и пропустил их в дом, а затем так же спокойно закрыл дверь, словно всё происходящее действительно было обычным визитом.       В гостиной уже стояли Диана и Лиза. Лиза инстинктивно выпрямилась и сцепила пальцы так сильно, что побелели костяшки. Клаус слегка повернул голову. — Fräulein Diana. Fräulein Lisa. Фройляйн Диана. Фройляйн Лиза.       Он произнёс это с той же безупречной вежливостью, с какой встречал бы гостей на официальном вечере. Правда, тот был у них дома и делал вид, что знает их. — Womit verdanken wir Ihren Besuch? Чем обязаны вашему визиту? — спросил он спокойно.       Курт неторопливо оглядел комнату. — Eine Kontrolle. Nichts Außergewöhnliches. Die Stadt ist im Augenblick etwas… unruhig. Проверка. Ничего необычного. Город сейчас несколько… неспокоен. - он снова посмотрел на Клауса. — Die Gruppe B arbeitet sehr gründlich. Группа «Б» работает очень тщательно.       Клаус коротко кивнул. — Selbstverständlich. Разумеется.       Курт прошёл немного дальше в комнату и остановился почти посередине гостиной, а затем медленно повернулся к хозяевам дома. - Sie haben doch sicher nichts dagegen, wenn wir uns im Haus umsehen, oder? Вы ведь не возражаете, если мы немного осмотрим дом?       Фраза прозвучала вежливо и даже дружелюбно, но отказа она не предполагала. — Natürlich, im Rahmen Ihrer Befugnisse. — Конечно, в рамках ваших полномочий.       Курт улыбнулся чуть шире, словно остался удовлетворён ответом. — Ausgezeichnet. Прекрасно.       Он сделал ещё несколько шагов вглубь дома и почти небрежно добавил: — Ich hoffe, bei Ihnen ist heute alles in bester Ordnung. Ich bin mir mehr als sicher. Надеюсь, у вас сегодня всё в полном порядке. Я более чем уверен       Клаус ответил сразу и даже не позволил возникнуть паузе: — Absolut. Абсолютно.       И хотя голос его остался идеально ровным, а лицо не изменилось ни на мгновение, в этой безупречной, почти выученной вежливости уже чувствовалось напряжение человека, который понимает, что любая ошибка, даже самая маленькая, может стоить слишком дорого.       Курт медленно перевёл взгляд на Диану, и она впервые за эти несколько минут позволила себе рассмотреть его внимательно.       Он был высоким, чуть ниже Рихтера, и держался с той особенной уверенностью людей, которым редко приходится повышать голос, потому что им и без того привыкли подчиняться. Его сявые волосы были аккуратно зачёсаны назад, лицо казалось почти приятным , правильные черты, гладко выбритый подбородок, тонкие губы и спокойные голубые глаза, в которых не было ни раздражения, ни жёсткости.       И именно это пугало.       Он выглядел не как человек, способный разрушить чужую жизнь одним словом, а как образцовый чиновник, который мог бы вежливо осведомиться о здоровье хозяйки дома или поблагодарить за чашку кофе. Его улыбка была лёгкой и даже располагающей, и только взгляд казался слишком внимательным, потому что он задерживался на людях на секунду дольше положенного, будто замечал детали, которые остальные предпочитали не видеть.       Диане вдруг стало не по себе, потому что она неожиданно поняла, почему такие люди опаснее открыто жестоких: в Курте не было ничего, за что можно было бы заранее зацепиться взглядом и сказать себе: «Вот его нужно бояться». Он выглядел человеком, которому доверились бы в первую минуту знакомства, и именно поэтому рядом с ним хотелось сделать шаг назад.       Клаус сделал едва заметный шаг вперёд и почти незаметно сместил внимание на себя, и этого движения оказалось достаточно, чтобы напряжение между Куртом и Дианой на секунду ослабло.       Дом обыскивали спокойно, и эта спокойная методичность казалась почти страшнее грубости, потому что сама суть происходящего была слишком острой для таких размеренных движений.       Курт двигался первым, и он не торопился и не делал ни одного лишнего жеста, а шёл с уверенностью человека, который либо заранее знает, что найдёт, либо заранее знает, что не найдёт ничего.       Его люди расходились по комнатам без малейшей суеты, и они открывали двери и проверяли шкафы, заглядывали под столы и за занавески, а дом постепенно переставал казаться безопасным местом и превращался в пространство, где каждая вещь могла стать причиной чужого интереса.       Клаус шёл немного позади и не мешал проверке, но и не исчезал из поля зрения, а его присутствие было таким же ровным и сдержанным, как и голос, потому что он не позволял себе ни резких движений, ни лишних реакций.       Диана и Лиза оставались рядом, потому что им было велено не отходить, и Лиза держалась напряжённо и почти не дышала, а Диана, наоборот, заставляла себя выглядеть спокойной, хотя взгляд её снова и снова возвращался к лестнице и дверям, словно именно там могла внезапно материализоваться ошибка.       Курт вошёл в гостиную и медленно обвёл её взглядом, и его глаза скользили по мебели и книгам так неторопливо, будто он не осматривал помещение, а просто знакомился с чужим домом. — Überraschend ordentlich. Удивительно аккуратно, — произнёс он с лёгкой улыбкой. Курт взял со стола книгу и пролистал несколько страниц, а затем положил её точно на прежнее место. - Ein geradezu vorbildliches Haus. Прямо образцовый дом. — Wir mögen keine Unordnung. Мы не любим беспорядок, — спокойно ответил Клаус.       Курт усмехнулся чуть заметнее и снова оглядел комнату. — Ja, das ist kaum zu übersehen. Да, это трудно не заметить, - он медленно прошёл дальше и не ускорил шаг ни на мгновение. — Kontrollen in solchen Häusern sind meistens die langweiligsten. Проверки в таких домах обычно самые скучные.       Голос его звучал легко и почти дружелюбно, но взгляд оставался слишком внимательным, потому что он задерживался на деталях немного дольше, чем требовала простая формальность. Когда они поднялись на второй этаж, один из людей Курта проверил комнату Лизы, а затем комнату Дианы, и двери открывались и закрывались с одинаковым ритмом, а сам дом словно разбирали на части, не разрушая его физически и всё же лишая его прежнего ощущения защищённости.       Клаус остановился в конце коридора и сложил руки за спиной, и он по-прежнему не вмешивался, но внимание его было напряжено до предела. Курт спустился вниз последним и остановился в центре гостиной, а затем замолчал на несколько секунд и вдруг улыбнулся. — Es ist fast immer angenehm, sich zum Besseren zu irren. Почти всегда приятно ошибаться в лучшую сторону.       Клаус спокойно выдержал его взгляд. — Das freut mich zu hören. Рад это слышать.       Курт медленно кивнул. В тот момент, когда проверка уже казалась завершённой, атмосфера в доме немного расслабилась, и напряжение никуда не исчезло, но стало чем-то привычным и почти переносимым. Один из людей Курта уже спускался по лестнице, а другой закрывал дверь дальней комнаты, и Лиза стояла слишком прямо, и Диана по-прежнему держала руки сцепленными, и только Клаус сохранял ту же безупречную неподвижность.       Курт поправил перчатки и почти лениво произнёс: — Und dieses Zimmer? А эта комната?       Клаус посмотрел в ту сторону и ответил сразу, без малейшей заминки: — Das ist das Zimmer des Sturmbannführers. Это комната штурмбаннфюрера.       Курт медленно повернул голову к нему, и улыбка на его лице не исчезла, но стала заметно тоньше. — Tatsächlich? Вот как? — Ja. Er nutzt sie als Arbeitszimmer, wenn er hier ist. Да. Он использует её как кабинет, когда находится здесь.       Курт несколько секунд смотрел на дверь, а потом снова на Клауса. — Dann sollte eine kurze Besichtigung doch kein Problem sein. Тогда краткий осмотр не должен стать проблемой.       Клаус преградил ему путь. — Ohne seine Anwesenheit öffne ich dieses Zimmer nicht. В его отсутствие я эту комнату не открываю.       Улыбка окончательно исчезла с лица Курта. Он медленно снял перчатку и снова натянул её на пальцы, словно справляясь с подступившей агрессией. — Sie meinen also, ich darf ein Zimmer in diesem Haus nicht betreten? То есть вы хотите сказать, что я не могу войти в одну из комнат этого дома?       Голос его оставался спокойным, но в нём уже слышалось раздражение.       Клаус даже не изменился в лице. — Ich möchte nur sagen, dass diese Entscheidung nicht in meinen Zuständigkeitsbereich fällt. Я лишь хочу сказать, что это решение находится не в моей компетенции.       Курт несколько секунд молча смотрел на него, и в коридоре стало так тихо, что было слышно только слабое поскрипывание старого пола.       Наконец он чуть наклонил голову. — Sie sind bemerkenswert loyal, Klaus. Вы поразительно лояльны, Клаус. — Ich erfülle lediglich meine Pflicht. Я лишь исполняю свой долг.       Курт медленно кивнул, и глаза его заметно похолодели. — Natürlich. Sie tun stets lediglich Ihre Pflicht. Разумеется. Вы всегда всего лишь исполняете свой долг.       Он ещё раз посмотрел на закрытую дверь, а затем отвернулся и направился к лестнице. Диана, стоявшая внизу, увидела, как лицо Клауса осталось совершенно неподвижным, но его плечи стали чуть жёстче. — Der Dachboden bleibt noch. Остался чердак.       Клаус не повернул головы сразу, и только взгляд его на долю секунды стал острее. — Der Dachboden wurde bei früheren Kontrollen bereits überprüft, und dort werden lediglich alte вещи aufbewahrt, die keinerlei Interesse darstellen. Чердак уже осматривался во время предыдущих проверок, и там хранятся только старые вещи, не представляющие никакого интереса.       Курт слегка улыбнулся. — Gerade deshalb möchte ich ihn noch einmal sehen. Именно поэтому я хочу взглянуть ещё раз, - он сделал шаг к лестнице. — Nur eine Formalität. Просто формальность.       Клаус медленно развернулся и встал так, что проход оказался частично закрыт, и его поза всё ещё выглядела естественно, но между ним и лестницей уже появилась едва заметная преграда. — Ich kann Ihnen alles selbst zeigen. Я могу сам всё показать.       Курт остановился.       Они посмотрели друг на друга, и это молчание длилось слишком долго для простого визита.       Курт чуть наклонил голову. — Natürlich, dann gehen Sie vor, Klaus. Конечно, тогда идите первым, Клаус. — Wie Sie wünschen. Как скажете.       Клаус сделал шаг к лестнице, и весь дом словно снова замер, потому что чердак был единственным местом, где одна ошибка могла разрушить всё, что они удерживали до этого момента - если тут остались хоть какие-то следы Розы. Он поднялся первым и не обернулся, а лестница скрипела под тяжестью шагов, и каждый звук казался теперь слишком громким.       Чердак встретил их тишиной и запахом пыли, и старые сундуки и коробки, ткань и забытая мебель выглядели именно так, как и должны были выглядеть вещи, оставленные без внимания на долгие годы. Курт медленно прошёл вдоль стены и заглянул за несколько ящиков, а затем слегка наклонился и осмотрел пол, и он нигде не задерживался надолго, но именно эта неторопливая внимательность казалась особенно тревожной.       Клаус, стоящий сбоку, заметил гребень, полный волос Розы - ни черных, ни белых. Тем, которым нельзя найти объяснения. Диана, увидев его острый взгляд на эту вещицу, с силой закашлялась. - Фройляйн, выйдите раз вам плохо, - с сильным акцентом сказал Курт, и Диана повиновалась.       За это время Клаус скинул гребень с тумбочки и пнул под старый платяной шкаф.       Курт поднял голову и посмотрел на балки под крышей, а потом выпрямился. — Nichts Interessantes. Ничего интересного.       Клаус коротко кивнул. — Das habe ich gesagt. Я говорил. — Ja. Да.       Он начал спускаться и добавил небрежно: — Vielen Dank für Ihre Zusammenarbeit, Klaus. Благодарю за сотрудничество, Клаус.       Через несколько минут дом снова погрузился в тишину, но эта тишина уже не была прежней, потому что она пришла после проверки и после чужого взгляда и после присутствия людей, которые ушли, но всё равно оставили ощущение, что ничего ещё не закончилось окончательно.       Клаус медленно провёл рукой по лицу и устало опустился на диван, а Лиза прислонилась к стене и закрыла глаза, потому что ноги вдруг стали непривычно тяжёлыми. Диана стояла неподвижно и смотрела на дверь, и внутри неё всё ещё оставалось ощущение чужого присутствия, будто Курт не ушёл окончательно, а лишь ненадолго вышел за порог.       И именно в этот момент с улицы снова послышался звук двигателя. Хлопок дверцы. Все трое одновременно подняли головы.       Клаус нахмурился и резко повернулся к окну. — Кто это, чёрт возьми, ещё?       Он быстро подошёл к окну и слегка отодвинул занавеску, а потом замер на секунду. Лиза тоже шагнула ближе и попыталась выглянуть через его плечо. Потом её лицо вытянулось. — О нет…       Она резко посмотрела на Диану, а потом снова на окно. — Это Рихтер.       Повисла короткая тишина.       Лиза нервно рассмеялась, и этот смех прозвучал почти обречённо, когда Рихтер стремительно подошел к дверям. — Ну всё, теперь нам точно кранты.