Красивый. Плохой. Злой.

Смоленск. Июль 1941 года.       Тяжёлый серый «Опель» пробирался по узким улочкам, ржаво скрипя шинами по булыжникам. Улицы некогда живого, величественного огорода обратились в обломки стен, останки домов. Сзади, справа расположился бывший уголовник, коротко стриженный с заплывшим лицо и растянувшимися губами в неприятной усмешке, словно смакуя мгновение. Он кивнул на особняк, стоящего на отшибе, у самого леса, который был укрыт от людского взгляда громадными елями. Эта местность была почти что на окраине города, в минутах двадцати от центра и дом сильно отличался от тех, что он видел до. — Вот-вот, Герр, - защебетал он. — дом бывшей дворянки. Фамилия её Ланская. Мужа сослали ещё в тридцать пятом, девки малолетние остались. Старшей девятнадцать, младшей, что-то меньше этого.       Командир кивнул, пока его цепкие глаза активно сканировали местность. Дом действительно был хорош, просторен: двухэтажный, с высокими окнами и резными наличниками, потемневшими от времени. Фасад ещё хранил в себе дыхание былого величия, но крыша провисла, а сад, что некогда, должно быть, был гордостью поместья, давно зарос сорной травой. Ветхие ступени крыльца скрипели под сапогами офицера, когда он тяжело поднимался наверх. Бывший зэк, Черняев, отворил перед ним дверь, не удосужившись постучать. Запах старого дерева, выветрившейся краски и томящихся в вазе полевых цветов ударил в нос стоило им переступить порога. Просторный холл, хранящий на стенах множество картин в старинных рамах, с широкой винтовой лестницей и массивной люстрой, медленно качающейся от сквозняка, словно гигантский маятник.       Из соседней комнаты почти что выбежала женщина. Высокая, статная, в длинном, темном халате, с тонкой талией и белокурыми волосами, растрепанными в беспорядке. Ее глаза, как и взгляд, были спокойными, однако выдавало трепетание ресничек, которое кричало о внутренней тревоге. В уголке тонкого рта собралось почти незаметное напряжение, проявление страха, который она отчаянно старалась подавить. Она остановилась, скользя взглядом по немцу и его здешнему прихвостню. — Господин офицер, — Ланская послушно склонила голову. Дворянская кровь в ней была сильнее страха.        Ланская, стоя у подножия лестницы, бросила короткий взгляд на зэка, что демонстрировал свою беззубую ухмылку. — Позови девок, Алинка, — прорычал он с удовольствием, наслаждаясь своей властью. — Пусть господин познакомится с твоим семейством.       Она едва заметно вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Не взглянув ни на одного из двух мужчин, шагнула на первую ступень, подол её халата шуршал, скользя по старым ступеням. Немец мог расслышать то, как пол скрипел наверху недалеко от лестницы, дочери Ланской все это время, тихо притаившись, подслушивали. — Елизавета, Диана, спускайтесь, — её голос был холоден и резок, по-командирски.       Через мгновение на лестнице появилась первая дочь, Лиза, чуть ниже матери, такая же светловолосая, со строго уложенными локонами, подчёркивающими чистоту её миловидных черт и тёмными глаза, но скрывать свое волнение ей было куда сложнее, чем матери. Девочка напоминала запуганного зверька, чей хаотичный стук сердца разрезал гнетущую тишину. Следом за ней, едва касаясь рукой перил, появилась младшая. Она не уступала матери в росте, имела такую же резную, хрупкую фигуру, как у коллекционной статуэтки. Девочка была бледнее матери и сестры вместе взятых, словно ее кожа и вовсе не знала дневного света, что создавало яркий, но удачный, контраст с иссиня-чёрными волосы мягкими волнами обрамляющими вытянутое лицо. Нос у нее был точеным, как у настоящей аристократки, казалось был высеченным из мрамора.       Зэк оскалился, взглянув на офицера, что медленно повернул голову к спускающимся девушкам. Черняев преисполнился животным желанием, стоило ему взглянуть на молодых Ланских, в то время пока офицерское лицо, вылепленное природой с той же жестокостью, что и кавказские хребты, было спокойно, но глаза, серые, как свинцовые тучи, ловили каждое движение. Форма сидела на нём безупречно, сапоги блестели, как вылизанные, а руки были спокойно заложены за спину. — Вот, господин офицер, — прорычал зэк, с довольным видом похлопывая руками по бедрам. — это Елизавета и Диана Ланские. Девицы из благородной семьи. Ваши новые подданные. А это, девчата, Герр Теодор Рихтер, ваш новый хозяин.       Лиза, преодолевая внутренний страх, который ощущался почти что физически, тихо подала свой голос и опустила голову: — Рада познакомиться, Герр Рихтер, — проговорила она с лёгким оттенком страха, голос её дрогнул лишь на мгновение, но достаточно, чтобы он это заметил.       В это время ее младшая сестра с нескрываемым презрением на устах отвела взгляд от Черняева, переводя его на немца. Без намека на акцент, она сказала на хорошем немецком: — Freut mich, Sie kennenzulernen, Herr Rihter. Рада познакомиться, Герр Рихтер.       Её лицо оставалось мрачным, взгляд тяжёлым, полным внутреннего презрения, что было опасно неожиданно от такой юной девочки. Немец чуть прищурил глаза, но угол его рта лишь едва заметно дёрнулся вверх. — Du sprichst sehr gut Deutsch, Fräulei. Ты очень хорошо говоришь по-немецки, фройляйн, — произнёс он, и его взгляд стал ещё пристальнее. — Eine seltene Überraschung. Удивительная неожиданность.       Диана не отвела глаз, а Лиза, кажется, напряглась сильнее, испуганно наблюдая за небольшим обменом репликами на непонятном ей языке. Она вопросительно посмотрела на младшую сестру, но та, конечно же, оставила ее без объяснений.       Рихтер прошел дальше в гостиную, где оглядел просторное помещение. Высокие потолки, нагруженные обои с чуть выцветшими узорами, старинные и, вероятно, дорогие кресла, покрытые тонким слоем пыли. Дворянское гнездо, отголосок былого богатства, теперь обречённое стать его собственным. Ему понравилось устройство комнаты: как небольшой диван стал напротив нескольких кресел, отделенный небольшим туалетным столиком; потемневшее зеркало, висящее над комодом; и ближе к окнам расположено было фортепиано, немецкое, значительно обветшалое.       Все послушно ждали, пока он осматривал весь дом, расхаживая из комнаты в комнату, одна Диана сдержала видимое возмущение, когда услышала знакомый скрип двери, ведущей в ее собственную спальню. Она смолчала, смиренная взглядом матери, и желающая рвануть вверх, защищать свою комнату от лап ненавистного фрица. — Пойдет, — холодно бросил он, кивнув в сторону одной из гостевых комнат, чьи окна выходили в сад. — Bring meine Sachen hierher. Принеси вещи сюда, — бросил он своему ординарцу, который стоял на крыльце дома.       Когда тот, быстро закивав, поспешил с чемоданами внутрь, Рихтер спустился назад в холл. Он повернулся к Алине Ланской, что стояла чуть в стороне, ухватившись за перилу, с высоко поднятой головой и выпрямленной спиной, словно сама дворянская кровь в ее жилах заставляла её не сгибаться перед ним. Он сделал несколько шагов к ней, звучно щёлкнув каблуками офицерских сапог по деревянному полу. — Госпожа Ланская, — начал он, и его голос, бархатисто-низкий, но жёсткий, наполнил комнату. Он говорил на идеальном русском, без малейшего акцента, и в этом было что-то особенно унизительно, слышать, как этот чужак так легко овладел их родным языком. — Этот дом теперь моя резиденция. Вы и ваши дочери останетесь здесь, будете обеспечивать порядок и следить за бытом. Я требую чистоты, тишины и полного подчинения моим распоряжениям, — продолжал он. — Ваши девочки должны вести себя так, как подобает. Вы, как хозяйка этого дома, будете отвечать за их поведение.       Алина вздёрнула подбородок, как зажатая в угол хищница, которая несмотря на безвыходность ситуации, не теряла своей гордости. Он мог легко сказать, что характер Алины Ланской уж точно не был мягким, словно она была воспитана в военной казарме. Об этом свидетельствовала особая манера речи, которая была ей присуща, словно она привыкла к тому, что ее приказы исполняются беспрекословно и безукоризненное послушание ее дочерей подтверждало это. — Мои дочери воспитаны должным образом, господин офицер, — её голос был тихим, но твёрдым. — И наш дом будет содержаться в том же порядке, что и всегда. — Отлично, — коротко бросил он, выпрямившись и отступив на шаг. — Надеюсь, вы сдержите своё слово, фрау Ланская. Я не люблю разочаровываться в людях.

***

      Первые лучи рассвета пробивались сквозь окна, воздух на кухне был густым от сырости, затхлости старых деревянных стен и холодного утреннего ветра, что порой находил путь через щели. Алина Ланская, которая привыкла командовать слугами, но теперь была вынуждена делать всё сама, выключила плиту, и языки пламени перестали лизать раскаленное железо.       Лиза в то время стояла у самовара, осторожно взяв серебряный ковш и, прикусив губу, начала наливать холодную воду, что с тихим шипением ударялась об горячий металл. Она поглядывала на сестру и мать, как мышь на двух волчиц, готовых сцепиться в любой момент. Алина смерила дочерей долгим, строгим взглядом, вздохнула, словно собираясь с силами словно перед боем, и резко шагнула к деревянному столу, куда Диана уже кидала куски чёрного хлеба, отрезая их с силой, как будто представляла под лезвием ножа фрица. — Слушайте меня внимательно. Вы должны быть вежливыми с господином Рихтером. Не вызывайте его гнев, не спорьте с ним.       Диана резко подняла голову. — Но он фашист, — выплюнула она, крепче сжав нож. — Как можно быть вежливой с ним? Он такая же сволочь, как все остальные, что пришли сюда, в наш дом. — Замолчи, — прошипела мать, сдерживая свой гнев. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Этот человек теперь решает наши судьбы. Твоё высокомерие может стоить нам жизни.       Лиза, стоявшая у самовара, замерла, её руки дрожали, тонкие пальцы лишь крепче сжали рукоять ковша. — Он… он жуткий, мама, — прошептала она, словно испугавшись, что сам воздух донесёт её слова до ушей немца наверху. — Когда он смотрит… словно насквозь видит…       Алина раздражённо махнула рукой, заставляя Лизу замолчать, как надоедливого щенка. — Достаточно, — отрезала она, снова повернувшись к Диане, чьи ноздри трепетали, как у разъярённой кошки. — Диана, не смей говорить так больше. Ты должна быть осторожной, умной. Не забывай, что этот дом уже не принадлежит нам.       Диана стиснула зубы, яростно отрезая толстый ломоть хлеба, словно в его корке заключалась вся её затаённая ненависть. — Сначала выжить, потом о принципах думать, — проворчала мать, выкладывая последнюю яичницу со сковороды на тарелку.       Лиза подошла к Диане, вытирая тонкие фарфоровые чашки, расставляя их на старом, покрытом тёмным лаком столе. Она боялась ошибиться, разбить чашку или пролить молоко, как уже бывало раньше. Салфетки уже лежали по правую руку каждого места, ложки сияли от недавней полировки, а скатерть была идеально разглажена. Диана выкладывала хлеб на поднос, чувствуя подступающее раздражение. — Тратим на него наши продукты, — прошипела она сквозь зубы, бросая хлеб на поднос так, что несколько крошек разлетелись по столу. — Как будто этот фашист может умереть с голоду! Зажравшаяся у него морда!       Алина, мгновенно выпрямившись, бросила на неё острый взгляд. Её тонкие пальцы сжались на лопатке, которой она брала яичницу так, будто та готовилась прилететь в младшую дочь. Глаза её полыхнули огнём, но она промолчала, лишь стиснув тонкие плечи, когда поставила поднос на середину стола. Лиза, которая уже заканчивала раскладывать приборы, посмотрела на мать с едва заметным страхом в глазах, но тут же отвела взгляд, когда услышала тяжёлые шаги с лестницы. Половицы скрипнули под чьим-то весом, глухо и тревожно, как будто дом протестовал против чужих сапог.       Рихтер появился в дверях, высокий, статный, с хищным взглядом, который скользнул по комнате, мгновенно оценивая все. Его глаза застыли на Диане, и на мгновение в них промелькнуло что-то, напоминающее любопытство. — Господин Рихтер, — Алина выпрямилась, плавно отложила лопатку и сложила руки на груди. — Прошу, присаживайтесь.       Рихтер, не удостоив её ответом, шагнул к столу, гулко отозвавшись своими тяжёлыми сапогами. Его брови чуть дрогнули, заметив идеально отглаженную скатерть и старый, но блестящий сервиз, словно он ожидал увидеть что-то куда более убогое.       Алина молча потянулась, освободив ему место во главе стола, сама осторожно села по правую сторону, спину выпрямив до боли в позвонках. Лиза уже хотела занять место слева, как ей полагалось по старшинству, но замерла, встретившись взглядом с Рихтером. Она застыла, побелела, её пальцы сжались на спинке стула так, что костяшки побелели. Диана, мгновенно оценив ситуацию, шагнула вперёд и плавно опустилась на стул слева от Рихтера, будто бы это было ее местом. — Семейный завтрак, — произнёс он, его голос был низким, чуть хриплым, но с ноткой ледяной иронии. — Как трогательно.       Алина кивнула, потянулась к кофейнику и начала наливать чёрный, густой кофе, не отрывая взгляда от руки. — Мы стараемся сохранить порядок, господин Рихтер. В этом доме мы чтим традиции.       Рихтер криво усмехнулся, бросив короткий взгляд на Диану, словно указывая на пример того, что далеко не все чтят традиции. Он откинулся на спинку стула, его светлые волосы слегка отлили серебром в солнечном свете. — Традиции, — протянул он. — Посмотрим, как долго вы будете их соблюдать, фройляйн.       Он сделал медленный глоток крепкого, горячего кофе, чуть прищурив глаза, а затем тихо, почти лениво произнёс: — И чем же вы здесь занимаетесь? — Я работаю в библиотеке. Лиза окончила школу и работает в госпитале. Она медсестра.       Лиза, услышав своё имя, чуть вздрогнула, её пальцы затрепетали, когда она потянулась за хлебом. — Медсестра? — Рихтер произнёс это слово с легкой, едва заметной усмешкой, будто обдумывая его значение. — Благородная профессия.       В знак согласия, она прикусила губу, но кивнула, не решаясь поднять взгляд. — А Вы, фройляйн Диана? — его взгляд упал на младшую Ланскую, и уголки его губ дрогнули, словно он имел собственные предположения.       Диана, не имевшая ни капли желания вести разговор с оккупантом, стиснула пальцы под столом. — Я всё ещё учусь, — сказала она. — В гимназии, неподалёку.       Рихтер поднял бровь, его глаза чуть сузились, светлые ресницы отразили утренний свет. — Боюсь, Вам придётся пересмотреть свои планы, фройляйн, — его голос был ленивым, но в нём проскользнула едва уловимая нотка торжества. — Школу в этом районе задело снарядом. Вчера ночью. Кажется, занятия там больше не будут проводиться.       Диана замерла, её руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки, а взгляд потемнел.       Она удержала себя от того, чтобы перевернуть этот стол, чувствуя, как волна ненависти поднимается в груди, но заставила лицо оставаться холодным, непроницаемым, лишь слегка наклонив голову, словно в знак равнодушия. — Жаль, — произнесла она, заставив голос звучать ровно, хотя сердце сжалось от злости и боли. — Значит, буду искать другой способ себя занять. — Возможно, Вам стоит начать учиться другим навыкам. Навыкам, которые могут пригодиться в новых реалиях.       Его слова повисли в воздухе.       Вдруг с улицы донёсся ровный гул мотора , подъехал его водитель. Рихтер медленно поднялся из-за стола, поправил форму и бросил последний взгляд на Алину и девочек. — Я буду к семи, — проинформировал он. — Ожидаю ужин.       Он вышел из комнаты, шаги его были уверенными и размеренными, оставляя за собой тень его власти.       Едва только дверь закрылась за Рихтером, Диана сразу же нахмурилась и с вызовом заявила: — Вот этот фашист, на которого мы тратим еду и силы… Он даже не человек, а какой-то зверь!       Алина молчала, сжала губы и только взглянула на неё холодным взглядом, она знала, что дочь была права.       Не было смысла затыкать ее сейчас. — Он… он жуткий. Меня он пугает, — шепотом сказала Лиза.       Диана фыркнула и, поднимая глаза, насмешливо ответила: — Жуткий? Жалкий! Ему нравится самоутверждаться за счет разбомбленных школ и приготовленных завтраков!       Мать Ланских встала из-за стола, ее тарелка осталась нетронутой. — Хватит обсуждений. Это никак не исправит нашего положения.       Темноволосая покачала головой в неверии. Разве так можно было жить, подобно крепостным, уповающим на его милосердие и благородство? Но вдобавок ко всему, у этого фрица не было ничего из упомянутого. Ее школа, гимназия, в которой она училась, и сотни других детей была разбомблена, был отнят шанс на образование у ни в чем неповинных ребятишек, а для него это было поводом для насмешки. Диана могла только верить в себя и в свою страну. После двух недель боев за область, у них не было никакого контакта с внешним миром, и она не имела никакой информации о том, что происходило на фронте… Но она верила, что совсем скоро Красная Армия придет, освободит ее дом и город, и тогда жизнь станет такой, какой была до того, как фрицевские звери вторглись сюда.

***

      Почти сразу после завтрака, мама и Лизка ушли на работу. Несмотря на то, что острой надобности в библиотеке не было и перспектива ее работы была неясной, мама ходила туда, как обычно, как раньше. Лизкина профессия была востребована сейчас, как никогда. После ожесточенных боев, слишком уж много фрицев было ранено и госпиталь был переполнен. Рук не хватало, так что это было обычным делом, что Лиза оставалась там на ночную и не приходила домой, сегодняшний день не стал исключением. Лизка даже не жаловалась, сияла от радости, что не придется делить стол сегодня с сыном Сатаны.       Диана осталась одна, наедине с собой и скрипом деревянных половиц. По настоянию матери, она протерла пыль и вымыла полы во всем доме, только затем заперлась в библиотеке, перечитывая книги. Книжный репертуар на рынке не пополнялся, что уж говорить о библиотеке, потому до самого вечера она перечитывала любимые «Белые Ночи», изредка поглядывая на часы. Когда их стрелка стала двигаться к шести, только тогда Ланская спустилась вниз, на кухню. Она не могла не заметить, что их запасы продуктов истощились: осталась гречка, картофель, и немного муки. Диана понимала, что нужно экономить, и в голове уже прокручивала, что приготовит на ужин, что-то простое и быстрое, чтобы мать после работы могла отдохнуть.       Тогда раздался тихий скрип двери и мягкие шаги, мамины, однозначно. Диана поспешила к ней, и ее сердце упало в пятки, когда она увидела, какой усталой выглядела мать, и, кажется, ей было плохо. Диана, не сказав ни слова, помогла ей пройти в комнату. — Отдыхай, мама, — сказала Диана сама удивилась как ласково прозвучала. — я сама приготовлю ужин.       Она помогла ей лечь на кровать, укрыла теплым одеялом и затем вышла на кухню, чтобы заняться приготовлением еды. Диана быстро отварила гречки и сделала подобие котлет из картошки, ужин выглядел простым, почти бедным. Она разложила на столе тарелки, расставляла столовые приборы, когда Диана услышала, как тяжелая дверь с глухим стуком распахнулась в прихожей.       Звук массивных сапог Рихтера, твердо ударяющих о старый паркет, эхом разносился по коридору. Каждый его шаг был словно выстрел, каждый звук казался пронзительным и беспощадным, заставляя мелкие волоски на ее шее встать дыбом. Он вошел в комнату, выпрямившись, с идеальной осанкой, как статуя древне-греческого бога, в своей безупречно выглаженной форме, от которой Диану мгновенно замутило. Нацистская форма была символом власти, смерти и страха. В эту минуту форма казалась ей воплощением зла, олицетворением всего, что она ненавидела в этом мире.       Рихтер остановился на мгновение, оглядывая комнату, прежде чем встретиться с её взглядом. Его серые глаза, холодные и пронизывающие, задержались на Диане, и она ощутила, как кровь приливает к щекам, заставляя их пылать. Она не позволила себе ни на мгновение отвести взгляд, хотя её внутренности сжались в болезненный комок. — Guten Abend, Herr. Meine Schwester ist in der Nachtschicht im Krankenhaus, und meiner Mutter geht es schlecht, sie ist in ihrem Zimmer. Добрый вечер, Герр. Моя сестра на ночной смене в Госпитале, а моей матери плохо, она у себя, — произнесла она.       Рихтер задержался на секунду, изучая её лицо с легким интересом, а затем прошел вперед, ставя на стол массивную плетеную корзину, полную продуктов.       Диана едва смогла сдержать удивленный вздох, уловив запах свежего хлеба, сыра, копченостей и яблок, настолько чуждых её нынешнему голодному существованию. Она моментально вспомнила о голодных детях на улице, о стариках, ссутулившихся от холода и отчаяния.       Откуда у него столько? Должно быть, из их же складов, отобранных у таких, как она и её семья.       Рихтер, не обратив внимания на её напряжение, направился к столу, чуть повернув голову, чтобы снова встретиться с её взглядом. — Setz dich. Садись, — коротко приказал он.       Диана напряглась, её пальцы невольно сжались в кулаки, но она осталась стоять. Она планировала подняться к себе, чтобы не переживать это унижение одной, ужин с ним наедине. — Ich habe keinen Hunger. Я не голодна, — её голос прозвучал резко, даже слишком, и она тут же почувствовала, как дыхание участилось.       Она почувствовала, как по коже пробежали мурашки, ожидая его ответа. — Unsinn, Das ist dumm. Du musst essen. Глупости, это дурной тон. Ты должна есть, — сказал он, садясь за стол и легко, почти грациозно расправляя салфетку.       Её дыхание стало тяжелее, но она, стараясь сохранить лицо, медленно подошла к столу, опускаясь на стул.       Рихтер, не торопясь, открыл корзину и начал выкладывать продукты на стол. — Wir wollen nicht, dass du ohnmächtig wirst, oder? Мы же не хотим, чтобы ты потеряла сознание, не так ли? — произнес он, медленно отрезая кусок хлеба.       Немец положил несколько кусочков свежего хлеба на её тарелку, добавив к ним ломтик сыра и немного копченого мяса, так же спокойно, как мог бы кормить питомца.       Пахло так, что Дианины слюнные железы тут же начали выделять жидкость, желудок болезненно сжался, требуя пищи, но она сделала глубокий вдох, дабы подавить эти инстинкты. — Iss. Ешь, — бросил он, откинувшись на спинку стула.       Диана медленно подняла глаза, встречая его взгляд, полный ожидания. Её пальцы, наконец, разжались, и она осторожно взяла ломтик хлеба, словно он был отравленным, поднесла его к губам, стараясь не показать, как сильно сейчас хочет впиться в него зубами. Она сделала маленький, символический укус, чувствуя, как на её языке вспыхнул вкус настоящей пшеницы, сливочного масла и лёгкой соли. Но даже этот вкус не мог перебить горечь ненависти, что заполняла её грудь.       Рихтер, казалось, остался доволен этим жестом, и уголок его рта приподнялся в лёгкой, почти насмешливой улыбке. Он продолжил смотреть на неё, словно изучая. — Ich sehe, dass du dich entschieden hast, vernünftig zu sein. Я вижу, что ты решила быть разумной.       Он выглядел странно расслабленным, слишком уверенным в себе для человека, находящегося в чужом доме, в стране, где его ненавидели. — Du bist zu jung, um so wütend zu sein. Ты слишком молода, чтобы быть такой злой, — произнес он, склонив голову набок. — Zu jung, um den Griesgram eines alten Soldaten zu haben. Слишком молода, чтобы иметь ворчливость старого солдата.       Она ненавидела, что он говорил с ней так, снисходительно, как взрослый с непослушным ребёнком. Это унижало. — Weißt du, du solltest darüber nachdenken, wie du dich benimmst. Знаешь, тебе стоит подумать о своём поведении, — продолжил он, его голос стал тише, приобрёл чуть более мягкий, почти доверительный оттенок, но от этого он лишь казался опаснее. — Deine Mutter hat genug Sorgen, und deine Schwester… sie zittert vor Angst. Твоя мать и так достаточно беспокоится, а твоя сестра… она дрожит от страха.       Он коротко рассмеялся, и этот смех прозвучал так, будто он говорил о чём-то смешном, будто Лизкин страх был безоснователен. — Ich bin mir sicher, dass du nicht möchtest, dass sie noch mehr Angst hat. Я уверен, ты не хочешь, чтобы она боялась ещё сильнее, — добавил он, холодно, отчеканивая слова, и, хотя он по-прежнему сидел расслабленно, в его взгляде появился тот жёсткий, властный блеск.       Диана стиснула зубы, не находя слов, чтобы ответить ему. Её пальцы дрогнули, и вилку пришлось с силой опустить на край тарелки, чтобы не швырнуть её, так сильно они напряглись. — Mir ist dein spöttisches Verhalten vollkommen egal. Мне плевать на твоё язвительное поведение, — добавил он, его голос был таким ледяным, что, казалось, мог заморозить воздух между ними. — Solange die Hausarbeiten erledigt sind, der Mund gehalten wird und keine Probleme gemacht werden. Пока домашние дела выполнены, рот держится на замке и проблем не создаётся.       Он улыбнулся. — Aber ich muss sagen… Du hast ein starkes Temperament, Fräulein. Но должен признать… У тебя сильный характер, фройляйн.       Из своей корзины он достал бутылку вина. Встал со своего места, как хозяин, идя в направление кухни. Сидя спиной, Диана слышала хлопки кухонных шкафчиков, звук ударяющейся друг о друга посуды и после он вернулся, неся фужер. — Wo haben Sie Deutsch gelernt? Где ты учила немецкий?       Рихтер налил себе алкоголя, а после вновь сел на место. Он ждал ответа. — In dem Gymnasium, das Sie bombardiert haben. В гимназии, которую Вы разбомбили.       Немец почти что рассмеялся, кивнув. — Что происходит снаружи?       Словно если он задал ей вопрос, то и она имела право.       Он остановился на мгновение от трапезы, его взгляд на секунду замер на тонкой полоске мяса, затем он медленно поднял глаза, встретившись с ней взглядом. — Что ты имеешь в виду? — его голос прозвучал спокойно, но в нём была едва уловимая нота настороженности. — Я могу выходить на улицу? — она старалась говорить так же спокойно, но ей претила мысль, что приходится почти что спрашивать разрешения. — Там спокойно?       Его глаза сузились, серебристый блеск подёрнулся холодной тенью. — Зависит от того, куда ты хочешь пойти, — он сделал небольшой глоток, не сводя с неё взгляда. — Но я бы не советовал тебе бродить одной.       Она ненавидела этот его покровительственный тон. — Почему? — она прищурилась. — Вы говорите о своих собственных солдатах?       Его лицо смягчилось, а губы скривились в усмешке. — Нет, — он снова сделал глоток, не спеша, наслаждаясь вином, как жизнью. — Но я знаю людей. Особенно мужчин. И я знаю, на что они способны, когда думают, что за ними никто не смотрит.       Диана почувствовала, как её пальцы похолодели. Она поняла, что он не говорит о солдатах, а о людях вокруг, о тех, кто остался в этом городе, тех, кто выживает в его тени, кто готов на всё, чтобы спастись.