Красивый. Плохой. Злой.

      Август 1941 года.       Рихтер уходил так рано, так что с ним пересекалась только Лиза, возвращавшаяся со смен в госпитале, а приходил тогда, когда все в доме Ланских уже спали. Лиза сказала, что тот распорядился просто оставлять ему ужин в столовой, а завтраки не готовить на него вовсе. Диана даже вздохнула полной грудью, она спокойно ходила по дому, создав историю в своей голове, что Рихтера отправили далеко в Сибирь за незаконно мерзкую ухмылку, которую он постоянно давил. Они с сестрой сидели в гостиной: Дианина голова покоилась на коленках сестры, пока та ласково перебирала ее волосы. Комнату освещала только одинокая керосиновая лампа, стоящая на комоде. Лиза робко начала, прикусив губу: — Диша, ну, может… Может, он не такой, как остальные? — она сразу заметила, как темные брови сестренки автоматически свелись к тонкой переносице. — Он не кричит, не размахивает оружием, не требует его особо обслуживать, даже ест остывшую пищу. Другие немцы, которых я видела, они все… ну, прям, фашисты, а этот вроде нет.       Диана любила сестру без всяких условий, но презирала всей душой Лизину натуру и присущую ей слабость. Она не могла терпеть Лизиных постоянных слез, хрупкости, и желания прожить жизнь подобно хрустальной фигурке, спрятанной за толстым стеклом в серванте. — Лиза, прошу тебя, не будь такой наивной, — её голос был полон горькой насмешки. — Он такой же, как и все они. Просто более хитрый, понимаешь? Он умеет казаться вежливым, а на деле — волк в овечьей шкуре.       Она опустила глаза, но потом, вздохнув, посмотрела на сестру с тихой, почти материнской укоризной. — Диана, но он же мог просто выкинуть нас на улицу, а не привозить продукты, не так ли? — Продукты! — Диана чуть не рассмеялась, вскакивая с Лизиных коленок. — Да, привозит продукты его шестерка нам, и что? Ещё бы — надо же его величеству, властелину этого дома, питаться чем-то приличным! Молоко и масло! Как великодушно!       Лиза пожала плечами незнающе, она взяла в руки спицы и стала довязывать ряд за рядом. — Я просто не хочу, чтобы мы ненавидели его… слишком сильно. Ненависть всегда разрушает. — Слишком сильно? — Диана резко наклонилась вперёд, её глаза вспыхнули. — Лиза, очнись! Этот человек носит форму, на которой кровь. Понимаешь? Кровь. И не просто кровь — кровь наших людей. Я не собираюсь превращать этот дом в резиденцию достопочтенного Гера Рихтера!       Диана замолчала, вглядываясь в колеблющееся пламя керосиновой лампы, словно пытаясь найти в его отблесках ответ на мучительный вопрос. В груди сдавило от внезапной, пронзительной тоски, от того, что было когда-то, и того, что уже никогда не вернётся. — Если бы отец был здесь, — прошептала она, — этот проклятый фашист не посмел бы переступить порог нашего дома.       Лиза вздрогнула, услышав упоминание отца. — Диана, прошу тебя… — её голос был тонким, умоляющим, как шелест осенних листьев под ногами. — Не говори так. Отец бы… отец бы не смог ничего сделать. Их слишком много, они сильнее нас. — Отец был бы сильнее их всех! — прошипела Диана, подавшись вперёд.       В её глазах вспыхнул тот же огонь, что она видела в отцовских глазах, когда он учил её верховой езде, когда читал Пушкина в старом кабинете или водил гулять в парк, сажая на шею. Казалось, в доме только Диана его и помнила. Матери становилось плохо, стоило лишь упомянуть, а Лизу будто било током. Прошло шесть лет, и она с болью осознавала, что его лицо в ее памяти становилось мыльным, а голос был как из радио, которое работало с перебоями.       Враг народа — это клеймо, которые ее сестра и мать примерили на себе из-за родства с ним.       Тишина тянулась между ними, едва нарушаемая потрескиванием углей в печи. — Ты знаешь, — начала вдруг Лиза, поправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — вчера в госпиталь принесли одного парня. Кажется, он учился с тобой в школе. Андрюша.       Диана насторожилась, её пальцы вцепились в ручку дивана. — Кто? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Андрей Воронов, — произнесла Лиза. — Тот, с которым ты когда-то танцевала на выпускном.       Диана замерла. Перед глазами тут же встали картины того далёкого вечера — тусклые огни, старый граммофон, смущённая улыбка Андрея, когда он неуклюже предложил ей потанцевать. Он был высоким, угловатым парнем с горящими глазами и неудержимой жаждой жизни.       Она заканчивала девятый класс, а он — десятый, выпускной. В памяти теплились воспоминания, как Андрюша дождался, что все ее подруги уйдут, после мялся долго и наконец выпалил — «Диан, ты пойдешь со мной на выпускной? Вальс танцевать будем». И они танцевали, танцевали в школе, потом танцевали целый вечер напролёт… Андрей не хотел отпускать ни на секунду от себя. Это было начало июня, она помнила, как летний ветерок трепал ее хрупкие, оголенные плечи и потом как Андрюша ласково накрыл их своим пиджаком.       С того дня они больше не виделись — Андрейка готовился к поступлению. Затем началась война, и Диана толком не знала, что с ним было: ушел ли он на фронт, остался здесь, да и вообще, жив? — Он жив? — спросила она, стараясь не выдать дрожь в голосе.       Лиза кивнула, её глаза на мгновение встретились с Дианинными. — Жив. Но ранен. И, кажется, теперь он с партизанами. Его принесли ночью, вся одежда в крови, когда в больнице никого не было, кроме меня. Пуля попала.       Диана на мгновение замолчала, вслушиваясь в тихий, едва различимый звук снега, хрустящего под шагами патруля за окном. Андрей был из тех, кто никогда не смирился бы с оккупацией, кто скорее погиб бы, чем поклонился чужим захватчикам, примеряя на себе роль их прислуги.       Она почувствовала, как внутри неё поднимается тихая, но уверенная гордость. Она всегда восхищалась такими, как Андрей, людьми, которые не боялись бороться, даже когда весь мир казался затянутым чёрной пеленой страха. — И я бы вступила к ним, — вырвалась ее мысль вслух, пока вглядывалась в окно, за которым давным-давно стемнело. — Я бы тоже сражалась, если бы могла.       Лиза, тихо вздохнула и потянулась к её руке, мягко сжимая холодные пальцы Дианы. — Не думай об этом, — прошептала она, её голос был полон тихой мольбы. — Нам нужно выжить, Диана. Ради мамы. Ради нас самих.       Диана лишь молча кивнула, но в глубине её глаз продолжал тлеть тот же огонь, что горел когда-то во взгляде Андрея. — Я и так рисковала, — Лиза закончила еще один ряд, воткнула в свое вязанье спицы. — Не записала его имя в бумаги, а хотя должна была. Страшно представить, что со мной сделает начальник больницы, если узнает.       Старшая Ланская поднялась, забирая свое добро. Она посмотрела еще раз на сестренку, считывая ее задумчивое выражение лица. Лизе это не нравилось, она ощущала у себя на затылке дыхание грядущей беды. — Я спать, и ты тоже иди.       Лиза ушла в свою комнату, оставив Диану одну в полутёмной гостиной. Тени от огня в печи плясали по стенам, словно пытаясь вырваться из кирпичного плена, а старинные часы с тяжёлым маятником тихо отмеряли секунды уходящего дня. Диана устроилась на старом потертом диване, поджав ноги под себя. Она хотела было почитать, очередной раз что-что из Достоевского, что взяла из библиотеки. Текст был мелким, страницы — чуть пожелтевшими от времени, строки вовсе не завораживали. Диана откинула книгу на столик к «Белым Ночам», ведь не могла перечитывать это еще один раз.       Она уже была готова подняться и уйти в свою комнату по настоянию сестры, чтобы избежать вечерней встречи с Рихтером, как вдруг услышала, что снаружи открылась дверь. Затем раздались тяжёлые шаги по деревянному полу коридора. Диана застыла и не успела даже выпрямиться, как в гостиную вошёл он.       Рихтер был, как всегда, безукоризненно собран — тёмная офицерская форма сидела на нём так идеально, что казалось, она была второй кожей. Белокурые волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо мрачное, но сосредоточенное. В руках он держал свёрток, завёрнутый в грубую, но чистую бумагу. Его глаза сразу нашли её — он остановился в дверном проеме в гостиную, внимательно её разглядывая.       Диана поднялась рефлекторно, как подобало ей. Не смотря на все свое отторжение к фрицу, она не хотела провоцировать его и узнавать где они, его красные линии. — Guten Abend, Herr Richter. Добрый вечер, Гер Рихтер. — Фройляйн Ланская, — ответил он, закрывая за собой дверь. На мгновение он замер, оглядывая гостиную, будто что-то оценивая, а затем снова перевёл свой взгляд на неё. — Хорошо, что Вы ещё не легли. Я принёс кое-что для Вас.       Он сделал шаг вперёд, протягивая ей свёрток. Диана, сдержанно нахмурившись, посмотрела на него, но не двинулась с места. — Берите, — коротко добавил он, заметив её нерешительность. — Это не взорвётся.       Диана хотела бы скорчить лицо, мол, как смешно, но шагнула вперёд, принимая свёрток в руки. Бумага была плотной и немного шершавой, а внутри было что-то приятно тяжёлое. Она осторожно развернула упаковку, чувствуя на себе его внимательный, изучающий взгляд, словно она этакий экспонат.       Когда Ланская наконец увидела содержимое, её сердце на мгновение замерло. В её руках лежала книга — не просто книга, а редкое издание «Фауста» Гёте, с золотым тиснением на потемневшем переплёте, обтянутом дорогой кожей. Такой роскоши не найти было даже до войны, а теперь, когда любые немецкие издания были под строгим запретом, такая находка казалась практически невероятной.       Диана медленно провела пальцами по старинному корешку, ощущая каждый выгравированный узор, каждую вмятину на тиснении, вбирая в легкие аромат старой бумаги и кожи. — Благодарю, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не выдал её восторга. Она подняла взгляд на Рихтера, и на мгновение их глаза встретились. — Это… неожиданно.       Изо всех сил Диана скрывала то, как радость, подобно опухоли, образовалась где-то между ребрами. Злокачественной опухоли.       Рихтер чуть приподнял бровь, замечая, как её пальцы чуть крепче сжали переплёт, как глаза стали чуть ярче, а дыхание — чуть глубже. — Я замечал здесь сваленные книги. Ваша сестра обмолвилась, что вы любите читать, — произнёс он, не отводя от неё взгляда. Чертова сплетница. — Решил, что это может Вас заинтересовать.       Он произнёс это так, как будто дал ей не редкую книгу, а свою фрицовскую листовку, и всё же в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка удовлетворения. — Это неожиданно, — повторила она, чуть крепче прижимая книгу к груди, будто боялась, что он передумает и заберёт её обратно. — Но… спасибо.       Рихтер кивнул. — Не стоит благодарности, — его голос был ровным, совсем безэмоциональным. — Это просто… маленький знак внимания.       Он сделал шаг в сторону, обойдя ее, вставая у окна. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под его тяжелыми сапогами. Диана, не зная, что делать, продолжала стоять, прижимая книгу к груди, как ребёнок новую игрушку, и невольно чувствовала себя глупо.       Рихтер, заметив её лицо, полное замешательства, в отражение в стекле, хмыкнул. — Фройляйн Ланская, — произнёс он, опуская голову вниз, рассматривая подоконник. Усмешка появилась на его безжизненных губах. — Я не собираюсь Вас пытать.       Ей хотелось забежать вперед, перелистать эту неловкость, которая повисла между ними в воздухе. — Надеюсь, книга придётся Вам по душе, — кинул он через плечо, едва повернув голову. — Гёте… не самый лёгкий автор, но я уверен, что Вы справитесь.       Диана подняла взгляд, и её голубые глаза на мгновение сверкнули возмущением. — Конечно, справлюсь, — её голос прозвучал твёрдо, и она чуть приподняла подбородок.— Это не проблема.       Рихтер чуть заметно кивнул, будто одобрял её ответ, а затем его взгляд на мгновение стал чуть мягче, хотя уголки губ оставались сжаты. — Я заметил, что у Вас острый ум, фройляйн, — произнёс он, и его голос стал чуть ниже, словно он говорил не просто комплимент, а что-то более значимое. — Возможно, Вы даже слишком умны для вашего возраста.       Диана на мгновение опешила, не зная, что ответить, но быстро взяла себя в руки. — Возможно, — сухо бросила она, вновь опуская взгляд на книгу, не желая показывать, что его слова её задели. — Но я сомневаюсь, что это имеет какое-то значение для Вас.       Он развернулся. — Напротив, — с оттенком удивления, будто от самого себя, сказал он. — это имеет значение. Ваш ум и склад характера делают Вас интересной, фройляйн Ланская. И опасной, если не понимать, как с вами обращаться.       Его русский словарный запас богател не по дням, а по часам. Он говорил так легко, будто даже мыслил на нем.       Диана сжала челюсти, чувствуя, как в груди поднимается знакомое раздражение. Он говорил о ней так, словно она была не человеком, а сложной головоломкой, задачей, которую нужно решить, и это выводило её из себя. — Я не прошу Вас понимать меня, Гер Рихтер, — холодно бросила она, наконец, поднимаясь с кресла. — и уж тем более не прошу делать мне подарки. Доброй ночи, Гер.       Она резко развернулась, книга всё ещё крепко прижата к груди, и сделала шаг к выходу, но его голос снова остановил её. — Спокойной ночи, фройляйн Ланская, — произнёс он, и в его словах прозвучала едва уловимая насмешка. — Наслаждайтесь своим новым приобретением.       Диана на мгновение замерла, не оглядываясь, а затем, стиснув зубы, вышла из комнаты, чувствуя, как его холодный взгляд, подобно ножу, впивается ей в спину.       

***

      Диана осторожно переступала через разбитые булыжники, стараясь не задеть осколки стекла, которыми была усеяна улица. Город, некогда полный жизни, теперь казался затянутым серым саваном, пропитанным запахом гари, сырости и кровавой меди. Дома, которые были знакомы ей с малых лет, теперь стояли пустыми, с выбитыми окнами и разорванными стенами, словно их тело вспороли тяжелыми артиллерийскими ударами. Над головами тянулись оголенные провода, колыхающиеся на ветру, как чёрные змеи.       Мимо неё прошла группа немецких солдат, их сапоги гулко стучали по влажному камню, отдаваясь эхом между стенами. Один из них что-то крикнул другому, и оба рассмеялись, проходя мимо, не обращая на девушку никакого внимания. Словно она была призраком в мертвом городе. Диана шла мимо бывшего кондитерского магазина Павлова. Табличка с яркими буквами всё ещё висела над входом, но окна были забиты досками, а дверь разнесена в щепки. Когда-то здесь пахло ванилью и шоколадом, а теперь только прелым деревом и гарью.       Она свернула в узкий переулок, откуда можно было срезать. Здесь запах был другим — гнилым, почти разлагающимся, и воздух казался плотным, как простыни в больничной палате. Откуда-то доносился детский плач, сдавленный и дрожащий, но его быстро заглушил визг тормозов грузовика, пронесшегося по главной улице. Ланская выпрямилась, увидев знакомый изгиб дороги впереди. Сердце сжалось — всего несколько шагов, и она окажется у библиотеки. Диана медленно вдохнула, чувствуя горечь пепла на языке, и шагнула дальше, с каждым шагом всё глубже погружаясь в серую мглу оккупированного Смоленска. — Ты что это здесь забыла? — претензия матери была кинута в Диану, как стрела, стоило ей переступить порог библиотеки.       Она пожала плечами, проходя вглубь помещения. Библиотека была нетронутой ни снаружи, ни изнутри. На столах были разложены ярко красные журналы со свастикой, что Диана невольно скривилась. — Я почти с месяц дома сидела, начала практически синеть, — произнесла она. — Тем более, Рихтер сказал, что я могу попробовать.       Алина саркастично улыбнувшись, хлопнула в ладоши. — Моя девочка, разве Рихтер будет местечко тебе на кладбище искать и поминки устраивать? — женщина поправила шаль, спадающую с плеч. — Что-что, а в твоем воспитании мое слово будет последним.       Диана задумалась: если бы Рихтер импонировал ей, если бы она его хвалила, искала лучики света в его пугающем образе — мама бы окрестила бы его самыми грязными именами; а пока он претил ей, мама защищала его имя, находя нотки благородства в его поступках, причины, чтобы услуживать ему без зазрения совести. — Раз пришла, — Алина поспешила в угол комнаты, поднимая с полу коробку, заваленную книгами. — Бери это и отнеси на помойку.       У младшей Ланской сжалось сердце, когда она увидела литературу, которая была предназначена для мусорки.       Она заглянула «носом» в коробку, сразу замечая портреты представителей советской власти на обложках книг, их фамилии и знакомые коммунистические лозунги, которые окружали ее столько, сколько она себя помнила. — Новая власть приказала это все выкинуть или сжечь, — пояснила мать, словно прочитав недоумение на ее лице. — И разложить на полки «правильную» литературу. — Варвары, — пробурчала Диана, беря коробку и прижимая к груди. — Животные.       Она вышла через «черный ход» во двор, который остался неизменным. Все те же дома, никаких выбитых окон, скамейки… Правда, теперь это все пустовало. Ланская не могла припомнить время, когда дворы домов были пустыми в летние деньки. Как вчера, дети носились всюду, пока бабушки сидели на скамейках. На асфальте мелом были нарисованы «классики» и прочие детские рисунки. Теперь Диана чувствовала, что попала в одну из фантастических книг, где после апокалипсиса город становится таким же пустым, безжизненным, серым. — Диана!       На секунду ей показалось, что ее разум ее обманул, что она сама придумала это. — Диана! — он радостно подбежал, сразу же хватая ее за локоть, словно если сейчас не обхватит, то она ускользнет, как песок меж пальцев. — Я вчера Лизу видел, думал потом о тебе… и ты тут.       Она поверить своим глазам не могла — это Андрей Воронов. Он был… совсем другим. Его лицо сильно осунулось, война оставила свои лиловые поцелуи под глазами Андрюши, но они остались прежними — полными решимости, веры, идеи. Те же родные Андрюшкины янтарные глаза, которые переливались мальчуганским озорством. — Я не думала, встречу тебя здесь, — произнесла Диана, ее голос все еще сквозился явным неверием.       Он мягко улыбнулся. — Я вообще не думал, что я тебя встречу, — почти что прошептал он, словно признаваясь. Андрея как ошпарило, когда он увидел коробку в Дианиных руках. Воронов тут же отобрал ее, легонько потрясывая. — Совсем не подумал, прости!…       Диана почти что покраснела от неудобства. Принимать помощь она ненавидела с самого рождения, самостоятельность была ее врожденным навыком и даже джентльменский жест Андрюши Воронова казался неудобным. — Да, Андрей!…       Он покачал головой, расплываясь в широкой улыбке. — Нет, не будет девушка при мне тяжести тоскать, — твердо произнес Андрюша, хотя едва ли коробку можно было назвать тяжелой. — Куда мы несем книги? К тебе?       Она тяжело вздохнула и медленно пошла в сторону мусорки, а Андрей за ней. — Нет. Выкинуть, — Дианина любовь к литературе была чем-то, что знал каждый, кто ее знал. Андрюша помнил, как в ее сумке всегда можно было найти очередную книгу. — Фрицев оскорбляет коммунистическая литература.       Воронов возмутился, его сивые, редкие брови нахмурились. — Глупости, мы это не выкинем! Я заберу эти книги туда, где им будут рады.       Ланская поняла: он про свой партизанский лагерь.       Она смолчала, не стала развивать эту тему, хоты и знала, что Андрюшка бы ей с рвением ответил. Он, как будто, сам хотел, чтобы Диана его спросила… Но в ее голове были отголоски Лизиных слов, что они обязаны маме и самим себе. Что стало бы с мамой и Лизой, если бы ее не стало? Мамино сердце бы просто напросто остановилось, а Лизка бы не выжила тут одна, ее бы никто не защитил.       Идя плечом к плечу с Андреем, она уже понимала, что находится под угрозой. Как это могло выглядеть со стороны: она с партизаном, тащит куда-то коммунистические книжонки. — Как ты, Андрей? Как твоя семья?       Он тяжело вобрал воздух в легкие. — Отца убили в первый день оккупации, — он шумно сглотнул. — Пришли на рынок наши «полицаи». Отец отказался отдавать мясо за бесплатно и сын Геранковых, немецкая подстилка, выстрелил.       Диане стало плохо.       Ее ноги стали ватными, а в голове зашумело. Она помнила супружескую чету Геранковых, как еще в детстве, отец их семейства выходил на прогулку со своей собакой, пока сын ехал на велосипеде за ними. А теперь их сын, который был на пару лет старше и которого некоторые ее ровесницы так любили, убил человека за мясо.       Папу Андрея. — Мне правда очень жаль, — в ее глазах теплилось нескрываемое сочувствие. — Андрей, если что-то нужно будет тебе или твоей маме…       Он кивнул. Воронов не хотел дальше слушать сожаления, не хотел, чтобы его жалели, а особенно Диана. — Я слышал, что этот, — переключился он. Андрея лицо переменилось, стало мрачнее тучи. Ничего не осталось, кроме глухой ненависти. — штурмбаннфюрер поселился у вас.       Штурмбаннфюрер.       Логически прикинув, она поняла, что речь о Рихтере. Диана не знала, что его чин настолько жутко звучащий. Она не смыслила ничего о фрицовских военных званиях, да, и не знала, что этот значит… Единственное, что Ланская точно знала — Рихтер был офицером, одним из высокопоставленных чиновником здесь. — Рихтер? — уточнила она, краем глаза смотря на Андрюшу. — Да, он у нас живет.       Андрея губы сжались в тонкую линию. Он явно думал о чем-то, но не решался спросить. Диана ненавидела эту его привычку, но в чем-то находила ее по-детски умилительной. — Я, когда узнал, хотел тебя забрать, Диан, но некуда было… — в его голосе было слышно искреннее сожаление. — Он… Он вас не обижает? Не трогает?       Тошнота подступила к горлу Ланской.       Невольно она представила, если бы Рихтер был бы откровенным дикарем. — Нет, он, конечно, фриц поганый, но ему на нас все равно, — почти гордо сказала Диана и сама не знала почему эта гордость проскользнула. Удача в том, что им попался не насильник-садист, а просто немец-нацист? — Я его почти не вижу. Все занят.       С Андрюшкиных плеч будто груз свалился. — Его привел этот, Черняев, — выплюнула Диана, вспоминая в голове вонючего старого зэка, который по праздникам валялся на улицах, перепив одеколона. — Такой довольный, скотина, был. — Он сейчас у немцев подчиненный.       Диана фыркнула. — Все с ним ясно было всегда! Помнишь, как он у соседа курицу украл и съел? А потом еще заявление на него написал за клевету!       Андрей рассмеялся, как смеялся тогда, когда жизнь была другой, когда они были невинными детьми — всего с месяц назад. За этот короткий, но невыносимо тяжелый, период, Диана ощущала, что сама выросла лет так на пять, а Андрюша стал даже так выглядеть.       Они вышли на главную улицу: идти им в разные стороны. — Диш, — нежно сказал Андрей. — Хоть что случится, ты приходи, хорошо? Кольку помнишь, ну, Шаповалова? Приходи к нему домой. Тебе там будут рады.       Она улыбнулась ему в ответ также, как делала это раньше — нежно и беззаботно. — Спасибо, Андрюш.

***

      Диана тихо вошла в дом, а её сердце ещё билось от встречи с Андреем, но внутри сгущалось чувство тревоги — она знала чувствовала, что встретит Рихтера. И он действительно был уже дома. На часах было всего четыре часа дня — слишком рано для его возвращения. Но когда она подходила все ближе и ближе к дому Ланских, Диана чуяла его, подобно ищейке. Ее сердце с каждом шагом погружалось ниже и ниже, удары замедлялись, а ладошки потели.       Он сидел в гостиной, пил чай, как настоящий джентельмен. Его китель был аккуратно сложен на спинке дивана, пока он позволил себе сидеть в рубашке и перекинуть ногу на ногу. На туалетном столике стояла знакомая вазочка, которая сейчас была наполнена конфетным изобилием. — Ну что, — начал он, поднимая свой взгляд на нее. — каково было тебе выйти на улицу? — голос был ровным, но в нем сквозила тонкая игла интереса.       Диана, не желая строить с ним дружескую беседу, ответила спокойно, но не без язвительности: — Всё вокруг напоминает мне помойку. Разруха, немцы, дым и грязь. Как будто весь мир сходит с ума.       Рихтер улыбнулся, холодно и бездушно: — Скоро новая власть займётся всем этим. Очистит. И порядок восстановится. Пока только те, кто приспосабливается, выживут. Хороший способ отбора, не так ли?       Диана почувствовала, как в груди сжалось от этих бездушных слов, но она не позволила себе дрогнуть. Её взгляд встретился с его, и в этом молчании читалась вся напряжённость их отношений — неопределенность, неясность, попытка подчинить и оттолкнуть. — Я приспособлюсь, — сказала она тихо, — но не так, как Вы думаете.       Рихтер усмехнулся, словно услышал что-то забавное. О, нет, милая фройляйн. — Посмотрим, что из этого выйдет, — ответил он, беря конфету. Немец вальяжно развернул фантик, закидывая конфету в рот. — Война меняет людей. И меняет правила игры.       Своими длинными пальцами он расправлял фантик на коленке, сосредоточенно настолько, будто строил карточный домик. — Стоит быть осторожнее, — сказала она, не отводя глаз. — не все готовы так быстро сдаваться.       Рихард остро улыбнулся. — Я люблю сопротивление.       Ей стало не по себе. Диане не хотелось даже и думать был ли это завуалированный намек с его стороны. — Мне нужно помочь с ужином, — она поспешила на кухню и ощущала на себе его пытливый взгляд. — Вы, должно быть, голодны.       Когда солнце опустилось за окнами, а столовую освещала старая люстра, за столом впервые за долгое время собрались все — Рихтер, Алина, Лиза и Диана. Атмосфера была напряжённой: каждый из сидящих претендовал на роль человека из приличного общества, потому сохранились показательно высокие отношения, которые Диане до невозможности претили.       Рихтер занял привычное место во главе стола, его лицо оставалось спокойным, почти каменным, пока он даже с некой ленью ковырял вилкой свой ужин. Алина сидела справа от него и справлялась с ролью хозяйки на «превосходно» — она поддерживала светскую беседу с Рихтером, вовлекала Лизу с Дианой, а те правда лишь послушно поддакивали. Слева — Лиза, сжимая в руках салфетку, её глаза иногда невольно метались к двери, словно боясь, что кто-то войдёт и нарушит эту шаткую идиллию. Сегодня она села к нему поближе, как полагалось. Диана же сидела напротив, вовсе не слушая цветочную болтовню матери, которую она знала наизусть.       Разговор был фальшивым — Рихтер с Алиной играли в шахматы, где слова заменяли фигуры.       Редкая тишина между репликами тянулась, как натянутая струна, и казалось, что вот-вот кто-то нарушит её громким вздохом или резким словом. В этот вечер за столом не было ни тепла, ни уюта. Было ощущение, что все присутствующие — участники одной игры.       Рихтер медленно повернул голову к Лизе, его глаза внимательно уставились на неё. — Ты работаешь в госпитале, — начал он. — без перерыва, почти без отдыха. Немецких раненых лечишь?       Лиза опустила взгляд, и казалось, выдохнула. Она, наверняка, думала, что сейчас он скажет, что ее отправят в гестапо за чрезмерный расход бинтов. — Да, — тихо ответила она. — не хватает рук, много раненых. Мы делаем, что можем.       Рихтер слегка кивнул, но в его голосе слышалась едва скрытая гордость и одновременно холодный расчёт. — Твоя работа важна. Мы нуждаемся в таких, как ты — сильных и преданных. Но помни, — он сделал паузу. — преданность должна идти первой.       Лиза взглянула на него, в её глазах мелькнул страх, но и решимость. Она понимала: за словами Рихтера скрывается не только признание, но и угроза.       Диана, наблюдавшая за разговором, почувствовала, как внутри всё сжалось — этот мужчина умеет играть с людьми, заставлять их чувствовать себя одновременно нужными и в опасности. Она с неверием смотрела на Лизу, которая подняла теперь на него свои наивные оленьи глазки, хлопая ресницами. Диана сдержалась, чтобы не фыркнуть: теперь Лизонька будет стараться не разочаровать хозяина.