Красивый. Плохой. Злой.

      Он сидел в кресле у окна, небрежно перекинув ногу на ногу, и держал в руках книгу, читая с ленивым, почти скучающим видом. Утренний свет падал на его светлые волосы, подчеркивая платиновый блеск, а строгие черты лица казались высеченными из мрамора, как статуи древнегреческих богов. Несмотря на всю природную мерзость своей натуры, Рихтер оставался привлекательным молодым мужчиной. Без его излюбленной нацистской формы, в белой рубашке, свободно расстегнутой у горла, и простых классических брюках – он выглядел умиротворенно, расслабленно и даже нормально.       Диана замерла на мгновение, ощущая легкий холодок вдоль позвоночника, но потом сжала зубы и сделала шаг вперед. — Доброе утро, гер Рихтер, — произнесла она, копируя интонацию матери.       Он поднял взгляд, его серые глаза блеснули, и в уголках губ мелькнула едва заметная улыбка.       Как будто она сейчас его развлечет. — Доброе утро, фройляйн Ланская, — ответил он, медленно захлопывая книгу.       Она колебалась, прежде чем спросить, пытаясь придать голосу легкую, почти небрежную нотку: — У Вас сегодня нет службы? — Она наклонила голову чуть вбок, прищурившись.       Он усмехнулся, вновь открывая книгу, конечно, даже не посчитал нужным подняться при её появлении: — Я уже успел ликвидировать достаточно всякой биогрязи, чтобы позволить себе целый выходной, — ответил он так спокойно, что у Дианы пересохло во рту.       Она на мгновение остолбенела. Ком застрял в горле, кровь застыла. Как он мог говорить это так легко? Словно речь шла не о живых людях, а о каких-то насекомых, которых он просто смахнул со своей дороги. Но ещё больше её поразило, что он говорил это, не отрывая глаз от страницы, не проявляя ни капли эмоций.       Потом её взгляд упал на книгу в его руках. Она мгновенно узнала тёмный переплёт с позолотой, тиснённый мелкими узорами. Это было одно из любимых изданий её отца, которое всегда хранилось в семейной библиотеке. В груди поднялась новая волна злости и тревоги. Он не только ворвался в их дом, но и без зазрения совести копался в их личных вещах, касался её мира.       Гер Рихтер заметил её взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то острое, хищное. Он медленно перелистнул страницу, не сводя с неё взгляда. — Нашёл в одну из бессонных ночей, — сказал он, как бы между прочим, но его голос был странно глубоким, с намёком на что-то большее, чем просто случайное замечание. — Ваша библиотека впечатляет. Признаюсь, не ожидал найти здесь такие издания. Вы, конечно же не против, верно?       Диана сглотнула, не зная, что сказать. Она могла почти представить себе, как он в ее отсутствие бродил по дому, трогал ее книги, садился в кресло её отца, возможно, укрывался пледом, который когда-то согревал её в холодные зимние вечера. Её маленький мирок, её убежище, был осквернен его фрицовскими руками.       Рихтер, словно читая её мысли, чуть наклонил голову, его взгляд становился всё более проницательным: — Не беспокойтесь, — добавил он мягко, но холодно, — я не вторгался в Ваше гнездышко. Взял книгу, чтобы прочитать прямо здесь, в гостиной.       Диана почувствовала, как её щеки запылали. Он был слишком наблюдателен, слишком проницателен, и это выбивало её из равновесия. Ей казалось, что он видит её насквозь, как если бы каждая эмоция, каждая мысль были написаны у неё на лице.       Рихтер отложил книгу на подлокотник кресла, не сводя с Дианы внимательного взгляда, и медленно выпрямился, сцепив пальцы в замок. Лёгкая полуулыбка играла на его губах, как у человека, который наслаждается редкой находкой или неожиданным открытием. — Знаете, фройляйн Ланская, — начал он с непривычной для него мягкостью в голосе. — когда я читаю эту книгу, я не могу не провести некоторые параллели.       Диана нахмурилась, её густые брови сошлись у переносицы. — Какие параллели? — резко ответила она, готовая парировать на любой его язвительный выпад.       Он выдержал паузу, затем взял книгу с подлокотника и раскрыл её на закладке, аккуратно проведя пальцем по пожелтевшим страницам, разгибая корешок. — Вот здесь, — он постучал указательным пальцем по тексту. — описывается героиня. Гордая, своенравная, полная огня. Её тоже окружает мрак и разруха, и она тоже ненавидит тех, кто, по её мнению, разрушил её мир. Но при этом… — Он прищурился, чуть наклоняясь вперёд. — …она будто сошла со страниц старинных романов, где женщины одновременно и хрупкие цветы, и крепкие скалы.       Диана застыла, её руки сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. Она не знала, что злило её больше — то, что он имел наглость сравнивать её с девкой из бульварного романа, или то, что он вкладывал в эти слова свой собственный смысл и делал это так явно. — Я не та, за кого Вы меня принимаете, — наконец бросила она холодно, её глаза заискрились от раздражения. — И я не героиня Вашего романа.       Рихтер снова усмехнулся. — О, я так не думаю, что вы иная, — произнёс он, снова откинувшись на спинку кресла. — Вы гораздо больше, чем хотите казаться, фройляйн Ланская. Иногда мне кажется, что Вы сами ещё не понимаете, насколько глубоки ваши тени.       Он медленно закрыл книгу, похлопал по её потертой обложке, словно что-то решил для себя, и снова поднял на неё взгляд. — И, боюсь, у Вас будет достаточно времени, чтобы разобраться в этом. Мы ведь теперь под одной крышей.       Диана почувствовала, как её сердце сжалось, как будто он только что поставил ей шах.       Она подошла к окну, водя подушечками пальцев по подоконнику, словно пытаясь сдержать рой мыслей, вихрем проносящийся в голове. Её гордость не позволяла показывать интерес, но юное любопытство было сильнее, оно жгло изнутри, не давая покоя.       Спустя долгие десять минут молчания, когда тихое шуршание перелистываемых страниц уже начало выводить её из равновесия, она не выдержала. — Что за героиня? — бросила она резко, не оборачиваясь, стараясь, чтобы её голос звучал небрежно, даже с оттенком раздражения.       Она услышала, как Рихтер замер, а затем мягко рассмеялся, с каким-то глубинным, почти отеческим пониманием, которое вызвало у неё прилив раздражения. — Я ждал этого вопроса, — произнёс он, заметно довольный её слабостью. — Признаться, думал, что Вы продержитесь дольше, фройляйн Ланская.       Диана медленно развернулась, её подбородок был гордо поднят, а глаза смотрели на него с холодным прищуром. Но лёгкий румянец на щеках выдавал её. — Я не терплю недосказанностей, — отрезала она, вздёрнув бровь. — И мне не нравится, когда обо мне делают выводы, не зная меня. А Вы меня не знаете.       Рихтер снова усмехнулся, легко и непринуждённо, откинувшись на спинку кресла. Сегодня он наслаждался жизнью. — О, но я Вас читаю, как открытую книгу, фройляйн, — ответил он, с явным удовольствием замечая её внутреннюю борьбу. — Но если Вы так настаиваете… — Он снова поднял книгу, не отрывая от неё взгляда.— Героиню зовут Пат. Она родилась в хорошей, но небогатой семье, её отец был известным врачом, человеком, который умел находить красоту в простоте и ценил человеческую жизнь. С детства Патриция впитывала уважение к людям, но ещё больше — к свободе. Однако эта свобода далась ей нелегко.       Он посмотрел прямо на Диану, глаза проницательно блестели. — Патриция — это смесь силы и уязвимости. В её глазах светится то едва уловимое, что делает её одновременно неприступной и трогательной. Она живёт с неизлечимой раной в сердце, но всё равно улыбается миру, словно пытается обмануть свою судьбу. Она может быть тихой, но в её сердце бушуют страсти, а её гордость — как стальная нить, что держит её в этом мире. — Он наклонился чуть ближе, его голос стал ниже, почти интимным. — Она не позволяет себе быть слабой, но мечтает, чтобы её всё-таки спасли.       Рихтер чуть улыбнулся, закрывая книгу, и внимательно посмотрел на Диану. Он встал с кресла, прислоняясь боком к стене у другого конца окна. — Ну, а как тебе Гёте? — спросил он с легкой иронией в голосе. — Думаю, ты могла бы найти в нем что-то… созвучное себе.       Диана, не отводя взгляда от невидимых узоров на подоконнике, нахмурилась и чуть дернула плечом. — Не знаю, — ответила она, — мне кажется, он слишком… серьёзен для меня. Его стихи и драмы — это не про меня. Я не Гёте, и, честно, не хочу им быть.       Рихтер наклонился чуть ближе, голос стал мягче, почти провокационно. — А кем хочешь быть тогда? — спросил он, будто ожидая честного ответа.       Диана задумалась, потом решительно сказала: — Просто собой. Не больше и не меньше.       Он усмехнулся и добавил: — Вот именно в этом и кроется вся сложность. Быть собой в мире, который диктует готовые, прописанные роли. Но, наверное, если бы ты этого не понимала, то тебя бы здесь и не было.       Диана почувствовала, как в груди что-то сжалось — будто Рихтер выудил из неё то, что она сама боялась признать.       С ним интересно. Она здесь, потому что он вызывает ученый интерес, будто он — чучело в музее, представляющее человека совсем другого мировоззрения, воспитания и склада ума. Рихтер, пожалуй, был единственным в нынешних реалиях, кто поддерживал с ней интеллектуальные разговоры, да, еще и умудрялся демонстрировать свое вербальное превосходство.       Она должна была уйти сразу же, как поздоровалась. — Мне казалось, что Фауст — это просто история о сделке. О человеке, который предал, чтобы получить больше. Но чем дальше читаю, тем больше чувствую, что он не предавал никого… кроме самого себя.       Его шаги были почти неслышны, но она сразу поняла, что он приближается. Инстинктивно напряглась, но не повернулась к нему. — Фауст не продал душу, — продолжил Рихтер, уже стоя рядом, почти за её плечом. — Он просто… устал. От притворства. От ограниченности. От людей, которые говорят, как жить. От ожиданий. Он хотел дышать. Хотел знать, что есть за границами дозволенного.       Он наклонился ближе, его голос обволакивал. — А ведь ты знаешь это чувство, Диана. Ты чувствуешь ложь, даже когда она красиво обёрнута в идеологию и флаги, — он улыбнулся ей, как наивному ребенку. — Как можно верить и любить тот режим, который отнял у тебя родного отца, м? За то, что ему повезло родиться и вырасти не в обычной семье.       Она резко обернулась. Лицо горело от гнева. — Не делайте вид, что Вы лучше, — отрезала Ланская. — То, что Союз сотворил с моим отцом, — это ничто по сравнению с тем, что делаете Вы и Вам подобные. — Правда? — прошептал он. — Тогда скажи мне… почему ты вообще говоришь со мной? Почему слушаешь? Почему осталась?       Диана сжала кулаки. — Потому что я не бегаю ни от Вас, ни от кого-либо еще. И потому что хочу понять, что делает людей такими, как вы.       Он усмехнулся. — А может, потому что внутри тебя всегда были эти вопросы. Эти сомнения. И я просто вслух говорю то, о чём ты ещё боишься сказать.       Немец сделал шаг назад, давая ей пространство, будто специально, чтобы она почувствовала, как легко он управляет этим моментом. — Знаешь, что мне больше всего нравится в Фаусте? — сказал он. — Он не лгал себе. Он осмелился захотеть большего. Даже если за это пришлось платить. Он знал, что праведность без желания — пустая оболочка. А ты, Диана, слишком умна, чтобы не чувствовать: праведность без жизни — это просто другая клетка.       Она смотрела на него с ненавистью — и с чем-то ещё. С той страшной тенью интереса, которая появляется, когда слова врага вдруг находят отклик внутри. — Просто запомни одну вещь: в конце Фауст всё же был спасён. Не потому, что был свят. А потому что искал.       Он взял книгу, провёл пальцами по обложке и прошёл мимо неё, не дожидаясь ответа. Диана осталась стоять у окна — в груди был ком, в голове шумело.       Немец играл, да. Но говорил — правду. Или то, что похоже на правду. И от этого было вдвойне страшно.       Он был умен. Ужасающе умен. Ужасающе точен. Он не просто читал книги — он, видимо, жил ими, пользовался ими как оружием. Он знал, в какую секунду достать строку, в какую — замолчать, в какую — приблизиться на шаг ближе, а в какую — отойти. Он читал людей, как тексты, разбирал их на метафоры и предлоги.       И всё это — в службе фашистскому режиму. «Как же так, Рихтер? — мысленно прошептала она. Как человек, который может говорить о Фаусте с таким пониманием, оказался в чёрной форме и с пистолетом на поясе? Как этот человек, может хладнокровно «ликвидировать» и карать?»       Раздались быстрые шаги на лестнице, почти раздраженные, которые Диана могла отличить от тысячи других с малых лет.       Алина была одета в простое, но изящное платье кремового цвета с аккуратным воротничком и слегка расклешённой юбкой до середины икр. На плечи было наброшено лёгкое бежевое пальто, перехваченное на талии тонким поясом, а на ногах скромные кожаные туфли. Волосы уложены в аккуратные локоны, подчёркивающие её прямую осанку и сдержанную грацию.       Она хотела было вылететь из дома, поспешить на рынок, но остановилась, заметив силуэты дочери и немца. Сердце Алины сжалось: в ней вздрогнуло что-то острое и неладное, но на лице она сохранила безупречно спокойное выражение.       Она вошла, не отводя взгляда, и сдержанно, почти учтиво, произнесла: — Доброе утро, Гер. Я не ожидала увидеть Вас здесь так рано. И тебя, Диана.       Диана почувствовала, как внутренняя напряжённость сгустилась в воздухе. Она улавливала сквозь вежливость матери скрытое неодобрение — как будто невысказанный укор, застывший в её показательно мягком голосе.       Рихтер, развернувшись к ней, сказал: — Добрый вечер, Алина. Время — понятие относительное, особенно в наши дни. Диана просто разделяет мой интерес к литературе.       Алина улыбнулась, но улыбка была острой и холодной, словно тень на светлом лице: — Литература — благородное занятие. В такие времена особенно важно сохранять внутренний мир. Диана, не слишком ли рано для чтения?       Диана заметила, как мать осторожно посмотрела на Рихтера — взгляд, полный сомнений, который девушка прочитала безошибочно. Она ответила спокойно, но с лёгкой защитной ноткой: — Я к Лизе хочу сходить, затем и встала. И Гер прав, книги — это не только отдых, но и сила.       Алина слегка кивнула, скрывая свои эмоции за маской доброжелательности, и сказала: — Хорошо. Просто помни, что забота о себе — тоже часть силы. Нам всем это сейчас нужно.       В комнате снова опустилась тишина, но Диана знала: за этим вежливым диалогом стоит гораздо больше — немая борьба за пространство, за влияние, за то, кто и как будет влиять на неё. И в этой тени она ощущала, как мама тихо, но неотвратимо пытается защитить её, даже если и не может сказать об этом прямо.

***

      Диана подняла воротник пальто и, не оглядываясь, вошла в здание госпиталя. Подошвы прилипали к полу — пахло сыростью, хлоркой и чем-то сладковато-тяжёлым, что неизменно витало в госпиталях с самого начала войны. На лестнице она столкнулась с санитаром, тот буркнул что-то неразборчивое. В коридоре царила суета — кого-то несли на носилках, кто-то звал доктора, медсёстры мелькали, как тени. — Лиза здесь? — обратилась Диана к девушке у тележки с перевязочным.       Та обернулась, кивнула в сторону дверей: — В перевязочной. Там тяжелый случай, у парня осколочное, — медсестра оглядела ее с ног до головы. — А ты сестра?       Диана кивнула. — Можешь подменить её на десять минут?       Она смотрела ей в глаза. Упрямо. Медсестра поколебалась — и сдалась. — Только недолго.       Перевязочная встретила её запахом крови, спирта и мокрой ваты. Лиза стояла, склонившись над раненым, — лицо напряжённое, руки быстрые. Замотав бинт, она повернула голову, заметив силуэт сестры. Она удивилась, а ее светлые брови нахмурились в недовольстве. — Ты чего здесь делаешь? — прошипела она, не повышая голоса. — У меня человек на столе! — Я на минуту. Пошли, тебя другая подменит. — Диш… — Просто иди. Пожалуйста.       Лиза отложила инструменты, вздохнула и вышла вслед за сестрой, скидывая фартук и кидая его на одну из коек.       Комната отдыха была крошечной — две железные кровати у стены, облупленные стены, узкое окно, на столе — кипа старых журналов и пустая чашка. Пока Лиза шла к умывальнику и мыла руки — долго, со злостью, с мылом до локтей — Диана тихо развернула платок. Из корзинки одна за другой появилась еда: ломоть хлеба, два яйца, пирожки, сверточек с солью. Она аккуратно разложила всё на столе, но часть — два пирожка, кусок хлеба и яйца, остальное — отложила в сторону и снова завернула в ткань. Прятала осторожно, почти бережно. — Вот это да, — сказала Лиза, вытирая руки и двигаясь. — Почти как до войны. Помнишь, как мама печь любила?       Младшая Ланская участливо кивнула. — Рихтер продуктов принес, мама с утра напекла.       Лиза присела рядом, взяла пирожок и, пока ела, вдруг усмехнулась: — А ты знаешь, как у нас вчера было? Санитар перевязывает одного — ну, вроде всё как надо, бинт идёт, узлы, а потом тот как заорет со своим немецким акцентом: «Ты мне ухо бинтуешь, а не руку!» — оказывается, всё перепутал, клянусь тебе! И ведь главное — серьёзно так, сосредоточенно.       Диана рассмеялась.       Лиза взялась за корзинку, поправила платок — и заметила свёрток с остатками еды. — Это ты зачем оставила? — спросила она, взглядом показывая на свёрток.       Диана помолчала. Потом тихо, почти шёпотом, признаваясь в своем маленьком грешке: — Андрею.       Словно по комнате прошёл холодный сквозняк. — Ты что, опять? — голос Лизы сорвался по-истерически. Если бы она стояла, то раздраженно бы топнула ножкой. — Диша, ты понимаешь, куда ты идёшь? Он же с партизанами. Там каждая тропа — ловушка, каждый куст — доносчик. Если тебя поймают…       Она поджала губы. — Он голодает, Лиз. Они там все. Я не могу просто сидеть и смотреть.       Лиза рассмеялась, дожевывая пирожок: — Ты не можешь — а я, значит, должна тебя прикрывать, да? Скажу, что ты бинтовала раненого? — Да. Ты скажешь — я была с тобой, помогала тебе, как хорошая младшая сестра. — Нет. Я не буду. В этом нет смысла. Ты пойдёшь — и тебя не будет. А меня, может, расстреляют рядом.       Диана встала, подняла корзинку. — Я всё равно пойду, Лиза. Или ты поможешь, или мама узнает, что я ей солгала, что я шлялась Бог знает где. Одна. Под пулями, среди бандитов и всякого сброда. Где и убить могут, и хуже.       Тишина.       Лиза сломалась. Из её губ вырвался хриплый выдох. Потом, глядя в пол: — Один раз. Только один. Если тебя поймают — ты мне не сестра. — Спасибо. — Диана улыбнулась. — Но ты всё равно знаешь — сестра.       Она повернулась и ушла. Дверь за ней мягко щёлкнула. В комнате снова стало тихо, как в палатах после смерти.

***

      Завтрак проходил в залитой мягким светом гостиной, где высокие окна с кружевными шторами едва пропускали прохладный утренний ветер.       Старшая сестра Ланская трудилась в госпитале в две смены, а Диана уговорила мать отпустить ее тоже, помочь и провести время с Лизкой, так что Алина осталась наедине с Гером Рихтером. Алина села напротив немца за старинным дубовым столом, покрытым аккуратной белой скатертью, которая, казалось, была разглажена до совершенства. Тонкий фарфор её чашки выглядел изящно в её тонких, но сильных руках, а серебряная ложечка издавала едва уловимый звон, когда касалась края. — Надеюсь, Диана не слишком Вам докучает? — произнесла она с лёгкой улыбкой, приподняв одну бровь, словно вскользь упомянула погоду или вкус сегодняшнего кофе.       Рихтер, до этого молча разглядывавший багровые отблески солнечных лучей на поверхности чёрного кофе, чуть наклонил голову в знак вежливого интереса. Он понимал, что за этим простым вопросом скрывается нечто большее, чем материнская забота. — Совсем нет, — ответил он спокойно, опуская чашку на блюдце с едва слышным звоном. — Она пример Вашего образцового воспитания.       Алина мягко усмехнулась, её губы едва заметно дрогнули, но глаза оставались напряжёнными, словно она пыталась разглядеть его истинные намерения за этим невозмутимым выражением лица. — Я знаю её сильные и слабые стороны, — проговорила она, чуть откинув голову. — Диана слишком горда, чтобы быть покорной, и слишком умна, чтобы остаться незамеченной. Она всегда была склонна к непростым отношениям с окружающими.       Рихтер задержал взгляд на её лице, отмечая изящество каждой черты — слегка сжатые губы, которые выдавали её беспокойство, несмотря на внешнюю хладнокровность. — Это качество достойно уважения.       Алина сделала медленный глоток чая, позволив себе секундное молчание, прежде чем продолжить: — Я ценю Ваше благородство по отношению к моей дочери, — сказала она, опустив взгляд на кружевную салфетку, будто слова, которые она собиралась произнести, требовали от неё определённой храбрости. — Она потеряла слишком многое. Её детство, её отца, её дом. Быть может, и её будущее. Я надеюсь, что Вы продолжите сохранять то благородное отношение, которое было.       Рихтер мягко улыбнулся. — Уверяю вас, фрау Ланская, я никогда не сделаю ничего, чего Ваша дочь не хотела бы.       Алина поставила чашечку на блюдце, встречаясь со взглядом офицера. — Я просто хочу, чтобы моя дочь сохранила свою душу, — тихо добавила она. — Чтобы не стала ещё одной жертвой этого беспощадного времени.       Рихтер задумчиво кивнул, наблюдая, как она делает медленный, глубокий вдох, прежде чем вновь поднять на него глаза — умные, проницательные, холодные, но с какой-то неуловимой теплотой, которая мгновенно исчезала, стоило ему заметить её. — Я не сомневаюсь, что ваша дочь — сильная девушка, — ответил он наконец, слегка откинувшись назад, позволив себе редкую минуту искренности. — Возможно, даже сильнее, чем Вам кажется.

***

      Диана прижимала к груди плетёную корзину с хлебом, консервами и несколькими яблоками, что оставались после очередной щедрой «милости» Рихтера. Город был пуст и тревожен, лишь ветер шуршал по мокрым мостовым, поднимая крошечные вихри жёлтых листьев. Дом Шаповаловых выглядел, как и все остальные, — чёрный, сгорбленный, уставший от горя, но в его окнах иногда мерцал слабый свет, напоминая о тех, кто всё ещё жил, несмотря ни на что.       Она постучала трижды и дверь открылась быстро, и на пороге показалась Таня — невысокая девушка с рыжеватыми, как осенние листья, волосами, заплетёнными в тугую косу, и яркими веснушками, которые невозможно было скрыть даже в темноте. Когда-то они с Лизой вместе бегали к Днепру, сбрасывая с себя простые ситцевые платья, чтобы окунуться в прохладную воду, а теперь Таня смотрела на неё глазами, в которых страх и напряжение смешивались с детской радостью. — Диана? — её голос дрогнул, словно от внезапного холода. — Боже мой, ты! Заходи скорее.       Диана шагнула внутрь, и тёплый, чуть затхлый воздух обнял её влажные от дождя плечи. Комната была небольшая, с низкими потолками и закопчёнными стенами. В углу, согнувшись над печкой, копошилась бабушка Кольку, пробормотав что-то тихое и неразборчивое, будто молилась. За узким столом, заваленным старыми газетами и тряпками, сидели двое парней.       Саша, светловолосый юноша с вечно растрёпанной чёлкой и весёлой, почти мальчишеской улыбкой, когда-то помогал её отцу чинить его автомобиль. А Коля, высокий и худощавый, с чёрными, как у неё, волосами и серьёзным взглядом, был братом той самой Тани, что открыла дверь. — Ого, какая встреча, — усмехнулся Саша, его голубые глаза блеснули в тусклом свете лампы. — Княжна пожаловала. — Проходи, садись, Дианка, — Коля поднялся и отодвинул для неё старый, шершавый стул.       Диана села, осторожно поставив корзину на стол. Сашка тут же потянулся к ней, будто боялся, что всё это лишь видение, которое может исчезнуть, если не коснуться его. Он раскрыл полотенце и изумлённо выдохнул: — Батюшки, хлеб-то! Сыр! Яблоки!       Таня, забыв про осторожность, тоже бросилась к корзине, ловко вытаскивая тяжелую жестяную банку консервов. На её щеках выступил слабый румянец, глаза засияли голодной благодарностью.       Только Андрей стоял в стороне, прислонившись к стене. Его тень лежала на полу длинной, тёмной полосой, словно отделяя его от остальной компании. Он встретился с Дианой взглядом, и в его глазах было что-то тяжёлое, словно туча, нависшая перед грозой. Он знал откуда эта корзина, откуда эти богатства… — С чего это ты к нам? — произнёс он холодно, не подходя ближе. — Решила милостыню раздать?       Диана опустила голову, ощущая, как тепло, принесённое ею, превращается в колючий ком в груди. Ей хотелось сказать, что это не так, что она просто… что-то должна им, что чувство вины и долга не даёт ей покоя. Но слова застряли в горле. — Садись, Андрюш, — мягко сказала Таня, открывая консервную банку. — Раз уж мы здесь, давай по-человечески хоть раз поедим.       Он нехотя подошёл и сел около Дианы, не сводя с неё настороженного взгляда. Остальные уже вовсю жевали, забыв обо всём на свете. Шелестели куски хлеба, пахло тушёнкой, и Диана впервые за долгое время почувствовала себя частью чего-то живого. — Значит, вот так теперь живёте? — наконец произнесла она, глядя на их оживлённые лица. — Да, — ответил Коля, глотая большой кусок хлеба. — Мы — партизанский отряд. Прячемся в лесах, бьём немцев, когда можем.       Диана улыбнулась, но её сердце всё ещё сжималось от неловкости. Она чувствовала себя чужой, пришедшей с крохами чужого хлеба, чтобы купить прощение за свою связь от человека, что был их врагом. Но в тёплом свете старой лампы ей вдруг показалось, что эти люди всё же способны понять её, простить, принять. Ланская почувствовала, как её напряжённое тело медленно начинает расслабляться. Она краем глаза увидела, как Таня, смеясь, ловко ткнула брата локтем, тот подмигнул ей в ответ, продолжая размазывать хлебом жирный соус из банки. Саша, хрустя яблоком, рассказывал что-то вполголоса, и даже бабушка Колькина, обычно суровая и молчаливая, устало присела на скамью, довольная внезапным праздником.       Диана вспомнила тот летний день, когда они все — вся их смоленская компашка — бегали к речке. Вся молодежь. Вода тогда была холодная, прозрачная, и пахла кувшинками. Саша тогда нырнул первым, поднырнул под Колю и с силой потянул его за ногу, так что тот с воплем плюхнулся в воду, а Таня, хохоча, плеснула в них водой. Как же всё было просто и чисто в те времена! Они были детьми, которым не нужно было бояться того, что завтра кто-то может не вернуться домой.       Ланская подняла глаза и увидела, что Андрей смотрит на неё, его лицо — серьёзное, но чуть мягче, чем раньше. И всё же в этом взгляде было что-то тёплое, почти родное. Диана поймала себя на том, что её губы тоже начали подниматься в слабой, робкой улыбке. Глаза щипало от тепла, от воспоминаний, от того, что они все ещё здесь, вместе, пусть и измученные, истощённые, но живые.       Вдруг Андрей выпрямился, откинулся на стуле и, наклонившись ближе к лампе, произнёс тихим, но уверенным голосом: — Мы не просто выживаем, Диан. Мы боремся. Наш отряд — это не только мы. Таких, как мы, по всему лесу десятки. Мы сорвали несколько поездов, которые шли на фронт, взорвали два моста, уничтожили штабную машину. И мы будем сражаться, пока эти твари не уйдут с нашей земли.       Его слова прозвучали так, словно он бросил перчатку в лицо врагу. Диана почувствовала, как её сердце учащённо забилось, а руки невольно сжались в кулаки. Это были её друзья, её люди, её народ. И они сражались, несмотря ни на что.       Саша откинулся на спинку грубо сколоченного стула, вытянул ноги и бросил короткий взгляд на Андрея, словно проверяя, можно ли продолжать. Андрей только нахмурился, но молчал, и Саша, наклонившись чуть ближе к Диане, заговорил тише: — Нам пришла весточка от ребят из соседней области, — начал он, быстро осматривая лица своих товарищей. — Немцы планируют крупную операцию в Смоленске. Говорят, они хотят перебросить сюда целый эшелон с боеприпасами и свежими войсками. Ожидается какая-то важная встреча с высокопоставленными офицерами. Возможно, даже сам Рихтер будет этим заниматься.       Диана напряглась, её пальцы слегка задрожали. Рихтер. Она знала, что его руки далеко не так чисты, как он иногда пытался казаться перед ней. — Если мы сможем узнать дату и маршрут, — продолжил Саша, его глаза загорелись азартом. — мы сможем сорвать их планы. Представь, что бы значило подорвать их эшелон прямо на подходе к городу. Это был бы сильный удар по их линии снабжения.       Он сделал паузу, бросив короткий взгляд на Андрея, который всё ещё стоял в стороне, с напряжёнными скулами и холодным взглядом. Но Саша всё равно продолжил: — Если бы ты смогла достать бумаги, Диана… какие-нибудь доклады или приказы… это помогло бы нам понять, что они планируют.       Диана почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. Она видела эти документы несколько раз, когда он не прикрывал дверь до конца — открывался вид прямо на стол, где были аккуратно разложены его бумаги. Но прежде чем она успела ответить, голос Андрея, твёрдый и почти злой, прервал её размышления: — Нет. Диана не должна лезть сюда. Это слишком опасно.       Его слова ударили по ней, как пощёчина. Она сжала губы. Да, может быть, он был прав, но гордость не позволяла ей признать это. Ланская опустила глаза на свои тонкие пальцы, сложенные на коленях, и молчала, стараясь не выдать своих чувств.       В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только слабым потрескиванием дров в старой печи. Остальные переглянулись, не решаясь встать на чью-то сторону. Диана почувствовала, как её щеки начинают гореть от унижения. Она пришла сюда, пересилив страх и гордость, но вместо благодарности услышала лишь холодное напоминание, что не была одной из них.       Саша, заметив перемену в её лице, попытался смягчить удар: — Андрей, не горячись. Мы все понимаем, что это опасно. Но кто, как не она, может быть ближе всего к нему? — Его голос стал мягче, почти умоляющим. — Мы не просим её рисковать собой. Только присмотреться, найти что-то, что может спасти десятки, сотни жизней. Хоть что-то.       Андрей резко выдохнул, его кулаки сжались, а челюсти сжались так сильно, что на скулах обозначились острые тени. Он не хотел, чтобы Диана вообще участвовала в этом грязном деле. Её хрупкие плечи не должны были нести такой груз. Но он тоже понимал правду слов Саши — это была огромная возможность.       Диана почувствовала себя словно на краю пропасти. Впереди — неясные опасности и риск потерять себя, позади — холодное безразличие Рихтера, за которое она так боялась ухватиться. Но разве она могла позволить себе остаться в стороне, когда люди, которых она когда-то знала, боролись за своё выживание? — Я подумаю, — холодно ответила она, поднимаясь со стула. Её голос звучал ровно, но в глазах отражалась горькая смесь обиды и вызова.       Ребята разошлись: Андрей и Сашка вышли на улицу, поговорить и скрылись в лесу; Колька сидел с бабушкой и печи, пока та гладила фотографию Колькиных родителей — отца забрали на фронт, а мама ушла за ним, врачом; тогда-то Танька и позвала ее на улицу.       Когда дверь за ними захлопнулась, свежий вечерний воздух резко ударил в лицо, смешав запах сырого дерева и дымного дыма от соседских печей. Луна тихо струилась сквозь ветви старой яблони, отбрасывая мягкие тени на покосившееся крыльцо. Таня присела на ступеньку и полезла в карман платья, вынимая оттуда сложенную бумажку с несколькими тонкими, неаккуратно свёрнутыми самокрутками. — Тоже хочешь? — спросила она, заметив взгляд Дианы.       Та молча опустилась рядом, подоткнув под себя подол своего платья, словно боялась, что старое дерево испачкает нежную ткань. Её руки ещё дрожали после разговора внутри, а сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но она молчала. Таня тем временем щёлкнула кремнем и поднесла пламя к свёртку. Огонёк дрогнул, на мгновение осветив её мягкий овал лица и усталые глаза, затем маленькое пламя погасло, оставив на губах девушки тонкую струйку серого дыма. — С удивлёнными-то глазами на меня не смотри, — горько усмехнулась Таня, затягиваясь с почти мальчишеской привычкой. — за эти недели такого навидалась, что теперь только это помогает руки от дрожи удержать.       Диана не знала, что ответить. Она уже не раз замечала за этот вечер горьковатый запах табака на одежде рядом сидящей Тани, но почему-то не могла представить её курящей — такую молодую, с гладкими щеками и почти детским румянцем.              Казалось, что вся эта война была чем-то далёким для неё, чем-то, что не должно было касаться таких, как Таня, с её звонким смехом и мечтательными глазами. Но что-то в голосе подруги сейчас было таким усталым и тяжёлым, что Диане стало не по себе. — Мама с Лизой меня не выпускали, — тихо сказала Диана. — Не говорят, что на улицах было.       Таня устремила свой взгляд к звездам, глубоко вдыхая, набираясь сил. — Когда город сдали, то первым делом разобрались с евреями. Практически в первый же день, — она сделала еще одну затяжку, медленно выпуская дым через край рта. — Всех собрали и увезли.       Диане стало дурно.       Это значит, и тетю Симу, мамину знакомую, которая была «спекулянткой».       И их физика, Эгельмана.       Как и сотни других. — Потом расстреливали прямо на улицах. В начале, некоторые пытались сопротивляться поодиночке, — Танин взгляд был пустым. — И их быстро вычисляли, делали это показательно, чтобы другим было неповадно.       Она звонко рассмеялась, касаясь Дианкиного плечика. — Думали, что нас это испугает, ха! Нас это только сплотило, показало, что работать эффективнее группой.       Диана неуверенно поднесла самокрутку, которую взяла со ступеньки, к губам, чувствуя, как грубая бумага царапает нежную кожу. Таня снова чиркнула кремнем, и пламя зажглось у неё под носом. Диана осторожно затянулась, но сразу закашлялась, подавшись вперёд и закрывая рот ладонью. — Тихо, тихо! — тихо засмеялась Таня, похлопав её по спине. — Привыкнешь. В первые разы у всех так.       Диана почувствовала, как горло обожгло, а в голове слегка закружилось, будто она долго кружилась на месте. Лёгкий вкус табака с горчинкой остался на губах, смешавшись с сыростью ночного воздуха.       Привыкать Диана не хотела. — Не скажу, что понравилось, — прохрипела она, когда приступ кашля немного отпустил. — но что-то в этом есть.       Они сидели молча, вдыхая холодный воздух ночи и слушая, как в доме, сквозь тонкие стены, приглушённо переговаривались мужчины. Вдалеке каркнула ворона, будто напоминая им о том, что ночь — не время для слабых.