Красивый. Плохой. Злой.

      Рихтер сидел за широким письменным столом в своём кабинете, перед ним лежали отчёты о распределении продовольственных поставок и несколько служебных списков сотрудников комендатуры, в которых он исправлял даты и пометки, делая записи быстрым, уверенным почерком.       Он отложил один лист и взял другой, где требовалось утвердить график автомобильных выездов между несколькими населёнными пунктами, а затем машинально поставил подпись внизу страницы. На краю стола уже лежала небольшая стопка проверенных документов, но она почти не уменьшалась, но всё время возвращался мыслями совсем не к бумагам.       Дверь осторожно приоткрылась, и в кабинет заглянула Ева, которая, как обычно, сначала просунула голову, а уже потом решилась войти полностью. Она держала в руках какую-то папку и смотрела на него с той серьёзностью, с которой всегда пыталась говорить по-русски, хотя получалось у неё это откровенно плохо. — Герр штурмбаннфюрер… — начала она старательно и даже слегка нахмурилась от напряжения. — К вам… пришёл… Герр капитан Штраус.       Последние слова она произнесла почти без труда и даже заметно собой гордилась. Рихтер поднял взгляд от документов и мгновение смотрел на неё, словно возвращаясь из своих мыслей обратно в кабинет. Ева тут же выпрямилась ещё сильнее и уже осторожнее добавила: — Он ждать… в приёмная. — Danke, Ева, — поблагодарил он. — Пусть войдёт.       Ева облегчённо выдохнула, словно только что успешно сдала экзамен по русскому языку, быстро кивнула и исчезла за дверью.       Дверь открылась почти сразу, и в кабинет быстрым шагом вошёл капитан Штраус, на лице которого не было привычной сдержанной вежливости, а была только напряжённость гонца с не очень хорошими новостями.       Рихтер немедленно поднялся из-за стола. — Guten Tug, Herr Hauptmann. Добрый день, господин капитан. — Guten Tug, Herr Sturmbannführer. Verzeihen Sie die Störung. Добрый день, господин штурмбаннфюрер. Простите за беспокойство.       Рихтер сразу заметил выражение его лица и слегка нахмурился. — Was ist passiert? Что произошло?       Штраус на секунду сжал челюсти и положил на стол папку, раньше, чем сказал: — Vor etwa einer Stunde wurden fünfzehn deutsche Soldaten in der Kantine vergiftet. Около часа назад в столовой были отравлены пятнадцать немецких военнослужащих.       На несколько секунд в кабинете стало совершенно тихо. Рихтер медленно выпрямился. — Wie viele Tote? Сколько погибших? — Noch keiner, aber mehrere befinden sich in kritischem Zustand. Die Ärzte arbeiten ununterbrochen. Пока никто, но несколько человек находятся в критическом состоянии. Врачи работают без остановки.       Лицо Рихтера изменилось мгновенно, и усталость последних часов исчезла так же быстро, как исчезает дым от пламени. — Wer hatte Zugang zur Küche? Кто имел доступ к кухне? — Die Untersuchung läuft bereits. Die Feldgendarmerie hat das Gebäude abgesperrt, und das Personal wird verhört. Расследование уже началось. Полевая жандармерия оцепила здание, а персонал допрашивают       Рихтер несколько секунд смотрел на папку, не моргая, а потом медленно поднял взгляд на Штрауса. — Dann fahren wir sofort dorthin. Тогда мы немедленно идем туда.       Они быстро вышли из кабинета и начали спускаться по лестнице, а шаги Рихтера были настолько резкими и быстрыми, что Штраусу приходилось невольно ускоряться следом. — Я тоже мог быть там сегодня, и неужели они были настолько безответственны, что допустили посторонних на кухню? — отчеканил Рихтер, даже не оборачиваясь.       Штраус покачал головой и ответил сразу же: — Там работали только наши люди, господин штурмбаннфюрер, и именно поэтому всё выглядит ещё хуже.       Рихтер не проронил ни слова пока спускался по лестнице и чувствовал, как истощение, сказанное переработками в последнее неделю, теперь тихо играло на фоне, потому что профессиональная привычка уже заставляла его думать только о произошедшем. Если на кухне действительно находились только немцы, то это означало либо чудовищную халатность, либо присутствие человека, который имел доступ к продуктам и одновременно пользовался доверием настолько большим, что его действия никто не заметил. Он автоматически перебирал в голове список работников, графики поставок и фамилии дежурных офицеров, потому что подобные вещи никогда не происходят случайно и почти всегда начинаются с маленькой детали, на которую никто не обратил внимания. Всегда.       Ему особенно не нравилось то, что отравление произошло именно сейчас, когда город и без того был беспокойным и напряжённым. Он думал о том, что сам иногда обедал в этой столовой и что сегодня мог оказаться среди тех пятнадцати человек, которые сейчас лежат у врачей. И чутье ему подсказывало, что они не переживут этот инцидент. Его не испугала сама возможность смерти, но его взбесила лишь мысль о том, что кто-то сумел подобраться так близко и нанести удар практически изнутри.       Рихтер быстро вошёл в столовую и сразу увидел весь персонал кухни, солдат и других, которые находились здесь во время обеда, потому что никто ещё не разошёлся и люди стояли небольшими группами, разговаривая вполголоса и напряжённо поглядывая друг на друга. Когда Рихтер появился на пороге, разговоры почти одновременно оборвались, и в столовой воцарилась такая тишина, словно все присутствующие ждали, что именно он сейчас скажет и что произойдёт дальше. Немец медленно обвёл взглядом помещение, задерживаясь то на солдатах, то на персонале, а затем повернулся к Штраусу и заговорил негромко, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо и слышимо: — Среди них есть предатель, или же среди них находится человек, который своей небрежностью сделал возможным это отравление, а значит, Вы допросите всех, кто сегодня находился на кухне, и сделаете это настолько тщательно, чтобы не упустить ни одной мелочи, ни одного противоречия и ни одного имени. И, Штраус, найдите того, кто занимался поставкой:       Он снова посмотрел на людей в столовой, и лицо его покрылось инеем, который родился из чистой угрозы в его следующих словах: — Потом я поговорю с ними лично, потому что подобные вещи нельзя оставлять на уровне рапортов и чужих выводов. И я искренне надеюсь, что причиной окажется чудовищная халатность, потому что если это диверсия, то последствия будут куда страшнее.В случае диверсии последуют аресты и казни не только тех, кто принимал в этом участие, но и тех, у кого под носом это произошло. Я ликвидирую всех.       Штраус несколько секунд смотрел на людей в столовой, а потом негромко сказал: — Если это действительно диверсия, господин штурмбаннфюрер, то мы имеем дело с человеком, который не просто ненавидит нас, а достаточно хладнокровен, чтобы отравить сразу пятнадцать человек и понимать, что за этим последует. Мы ведь не успокоимся.       Рихтер сделал шаг в бок, тем самым указывая капитану отойти. — Именно поэтому я пока надеюсь, что кто-то перепутал продукты, нарушил инструкции или проявил преступную небрежность, потому что человеческая глупость, какой бы отвратительной она ни была, всё ещё предпочтительнее сознательного саботажа.       Штраус нахмурился. — Но если это всё же не халатность? — Тогда будет так, как ты сказал. Мы не успокоимся, — его челюсти сжались до характерного скрипа. — Если это диверсия, то сегодняшними пятнадцатью отравленными всё не закончится.       Рихтер некоторое время молча смотрел на кухонный персонал, а потом медленно перевёл взгляд на Штрауса и заговорил все также негромко, но с той жёсткой уверенностью, которая появлялась у него всякий раз, когда он уже выбрал, как ему поступить и просчитал свои шаги. — Нам нужны агенты, и нам нужно значительно больше агентов, чем у нас есть сейчас, потому что подобные вещи не возникают на пустом месте и кто-то в этом городе обязательно что-то видел, что-то слышал или с кем-то говорил, — Теодор шагнул ближе к Штраусу, шипя ему в лицо, словно разъяренный змей, уже обвивший шею бедного капитана: — Мне нужны люди на рынках, в мастерских, на складах и среди обслуживающего персонала,. — Я распоряжусь. — Штраус, действуй аккуратно. Я не требую с тебя рыбку на обед, а хочу ту самую, что желания мои исполнять будет, — штурмбаннфюррер дернул головой вверх, и в этом жесте присутствовала та власть, которую он имел над людьми. — Найди деревенщину, который вхож к ним, и примени великую немецкую вербовку. Принеси мне того, кто укажет след, и не думай ни о чем, кроме этого. Не ешь, не спи, не дыши до того, как исполнишь это.

***

      Машина остановилась у двухэтажного здания бывшей городской управы, где теперь размещалось управление вспомогательной полиции, и Рихтер несколько секунд не выходил, глядя на тускло освещённые окна. Он терпеть не мог Черняева, потому что видел в нём не офицера и даже не союзника, а человека без убеждений, который одинаково быстро служил бы любому хозяину, лишь бы сохранить собственную власть и собственную жизнь. Человек, лишенный личности, ищущий могущественного покровителя. Мало чем он отличался от девок из публичных домов.       Его всегда раздражала эта смесь подобострастия и скрытого тщеславия, потому что Черняев бесконечно улыбался, говорил показательно правильные слова и одновременно вызывал ощущение, будто Рихтер вляпался носком своего начищенного ботинка в что-то липкое.       Он вышел из машины и резко захлопнул дверцу, пока у дежурил полицай, который немедленно вытянулся и поспешил открыть дверь, заметив немецкую форму и выражение лица прибывшего. Рихтер быстро поднялся по ступеням, даже не взглянув на него. Прохладный воздух не принёс никакого облегчения, потому что впереди его ждал разговор, который был ему неприятен уже заранее. Однако именно люди вроде Черняева сейчас были ему нужны больше всего, потому что у них имелись осведомители на улицах, на рынках и в трактирах, а после сегодняшнего отравления Рихтер собирался использовать любые средства, чтобы найти виновных.       Немец открыл дверь одним движением ноги, и створка с глухим ударом распахнулась настежь, потому что раздражение и напряжение последних часов наконец нашли хоть какой-то выход. Уже переступая порог кабинета, Рихтер окончательно убедил себя в том, что произошедшее не было простой небрежностью персонала, потому что слишком многое складывалось в одну картину и слишком вовремя был нанесён этот удар. Он уже выносил это у себя в голове, почувствовал на животном уровне и теперь хотел только разнюхать все, подобно ищейке. Рихтер считал, что обладал талантом принимать реальность, не обманывать себя, как многие на других оккупированных территориях. Те скрывали факты о диверсиях, ведь сами верили в то, что это все ряд обстоятельств. Именно такие обстоятельства выбивают трон из-под пятой точки.       В комнате стоял Черняев, а чуть поодаль находился Иваньков рядом с привязанным к стулу парнем, или же кровавым месивом. — Хайль Гитлер! — крикнули они синхронно.       Рихтер сжал губы. В обиходе офицеров, которые были здесь, на восточном фронте, не было такого приветствия. Однако те, кто знал меньше всего об идеологии, казались счастливыми, используя ее знаки. — Хайль.       Штурмбаннфюррер остановился и внимательно посмотрел на задержанного, который выглядел измученным и испуганным, а затем медленно перевёл взгляд на Стоянова.       Иваньков, стоящий с топориком, будто готовящийся разделывать животную плоть, счастливо заявил: — Герр! Смотрите-ка! Нашли, — он схватил бессознательного парня за волосы, оттягивая голову, как у куклы. — Это точно этот выкрикивал всякие провокации! Этот порочил Святую Германию! — Великую! — исправил его Черняев, шлепнув. Довольно хрюкнув, мужчина приблизился к Рихтеру, вытягивая свои ручки, напоминающие колбаски, близь лежащие друг к другу. — Он хотел ‘великую’ сказать!       Рихтер, не скрывая своего омерзения, посмотрел на протянутые лапти, а затем на их хозяина, принципиально держа свои руки сцепленными за спиной: — Если вы считали его опасным, то за ним следовало установить наблюдение и выяснить, с кем он встречается и куда ходит, потому что такие люди гораздо ценнее под наблюдением, чем в качестве случайно задержанных подозреваемых, — сказал он холодно. Блондин сделал ещё один шаг вперёд и продолжил уже жёстче: — Если только вы не застали его непосредственно при совершении преступления, в чем я сомневаюсь. А сейчас мне нужны его связи, его окружение и его возможные сообщники, и все это, из-за вас, бесполезных представителей рода человеческого, я не получу. Он ничего не расскажет сам.       Черняев заметно побледнел, потому что прекрасно понял и тон Рихтера, и то, что недовольство вызвано не только этим конкретным задержанным, а всей системой действий, которая сейчас могла стоить им возможности выйти на настоящих организаторов. — Простите, господин штурмбаннфюрер, но мы исходили из того, что этот молодой человек может обладать важными сведениями и что немедленный допрос позволит получить их быстрее.       Когда немец молчал, лишь смотря на полицая, скривив губы, тот без намека на гордость, свалился к нему в ноги и проскулил: — Если была допущена ошибка, то я полностью беру ответственность на себя, потому что решение начать допрос немедленно принималось с целью защитить интересы немецкой администрации и предотвратить возможные беспорядки, — Черняев нервно сглотнул и осторожно добавил: — Мы готовы исправить ситуацию и действовать в соответствии с вашими распоряжениями.       Гримаса Рихтера, отображающая всю брезгливость, превратилась в подобии усмешки, но в его лице не было ни тени веселья. — Бандиты становятся смелее, действуют организованнее и уже переходят к вещам, которые требуют подготовки, людей и связей, а это означает, что они чувствуют себя достаточно уверенно и почему-то считают, что мы не способны до них добраться. Не мы, а вы. Вы — начальник вспомогательной полиции. Вы! — Рихтер сделал несколько шагов вперёд, что его носки ботинков оказались перед лицом Черняева, который опустил его в пол: — Поэтому вы либо перестанете заниматься демонстрацией и начнёте искать их так, будто от этого зависит ваша собственная жизнь. Я поставлю вас обоих к стенке и найду других, которые будут работать.       Черняев поспешно поднял руки в примирительном жесте и заговорил быстро и сбивчиво: — Господин штурмбаннфюрер, мы работаем ежедневно, проводим проверки, задерживаем подозрительных лиц и постоянно получаем сведения от осведомителей, но город большой, а люди скрытны, и…       Он не договорил.       Рихтер лишь поднял на него взгляд. Всего один взгляд — Черняев мгновенно замолчал и буквально проглотил оставшиеся слова. Несколько секунд Рихтер просто смотрел на него, а потом произнёс низким, рычащим голосом: — Мне мало тех десятерых, которых я ликвидировал в прошлом месяце, потому что, судя по сегодняшнему дню, вы не сделали ровным счётом ничего, чтобы после этого остальные начали бояться после плодов моего запугивания, — Рихтер дернул головой вбок, чувствуя, как начинает выходить из себя. Один вид Черняева и лишенного извилин Иванькова заставлял его хотеть зарубить их топориком. — И если этот не заговорит, я вас утилизирую.       Рихтер резко развернулся, так и не взглянув больше ни на Черняева, ни на Иванькова, быстро вышел в коридор и почти слетел по лестнице, потому что неподвижно сидеть и слушать оправдания сейчас было выше его сил. У входа уже ждал его водитель, который при виде его лица немедленно выпрямился, по-армейски. Рихтер открыл дверцу машины и бросил: — Zum Haus der Freuden. Sofort. В дом утех. Немедленно.       Тот моргнул от неожиданности, но тут же кивнул. — Jawohl, Herr Sturmbannführer. Так точно, господин штурмбаннфюрер.       Рихтер сел в машину так, что дверца глухо хлопнула, и всё его лицо в этот момент было таким, словно этот день он уже окончательно потерял терпение ко всем и ко всему вокруг.

***

      Рихтер вошёл во внутрь, и его сразу встретила непривычная для этого места тишина, потому что был полдень и вечерняя суета была ещё далеко. На первом этаже недавно открыли небольшое кабаре, но сейчас там горел только дневной свет, падавший из высоких окон, а двое рабочих неторопливо мыли полы и переставляли стулья. В воздухе стоял слабый запах мыла, сырого дерева и табачного дыма, въевшегося в стены за долгие месяцы. Никто не разговаривал, и только плеск воды да скрип передвигаемых столов нарушали тишину. Рихтер даже не посмотрел по сторонам и сразу направился к лестнице. Его шаги глухо отдавались в пустом здании, пока он быстро поднимался на второй этаж, а затем ещё выше. Когда он достиг третьего этажа, то была абсолютная тишина, и длинный коридор встретил его закрытыми дверями и полумраком, в котором были слышны лишь его собственные шаги.       Он открыл без стука, и она сразу подняла голову от сигареты, которую держала между тонкими пальцами.       Марина, которую здесь все знали как Мэри, сидела на краю кровати в тёмном шёлковом халате, и её густые волнистые волосы медного оттенка тяжёлой волной спадали на плечи, а яркие губы и большие глаза с длинными ресницами делали её похожей на оживший рисунок с театрального плаката. У неё была та броская красота, которую невозможно не заметить: тонкая талия, плавные линии фигуры и лицо, на котором каждая черта казалась нарочно созданной, чтобы притягивать взгляды.       Увидев Рихтера, она мгновенно изменилась, и усталое выражение исчезло так быстро, будто его никогда и не было. Мэри затушила сигарету, зная, что он терпеть не мог, когда от женщины так пахло.       Она тут же надела своё привычное рабочее лицо, удивлённое и милое, и даже чуть расширила глаза, словно его появление стало для неё неожиданностью. — Господин штурмбаннфюрер? Вы здесь в такое время? — Опомнись, Марина. Перед тобой сейчас не клиент. — Простите… я не подумала, — тихо сказала она.       Рихтер медленно подошёл к ней и остановился так близко, что ей пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он ничего не говорил и просто смотрел на нее своим взглядом, который весил тонну.       Марина почувствовала, как начинает нервничать, потому что этот затянувшийся, молчаливый взгляд словно требовал ответа на вопрос, который ещё даже не был задан. Он продолжал стоять перед ней молча, и от этого молчания комната вдруг стала казаться меньше и теснее, а ей самой захотелось первой нарушить тишину, что она и сделала: — Что-то случилось? — осторожно спросила Марина, потому что такого Рихтера она видела редко и уже понимала, что он пришёл сюда вовсе не за утехами.       Он коротко усмехнулся. — Да, случилось, Марина, — немец сделал ещё один шаг. — Обострились случаи бандитизма, и занимаются этим, между прочим, люди твоего возраста: бывшие одноклассники, соседи, знакомые и, возможно, даже друзья. А ты сидишь здесь, на работе, которую тебе дала Великая Германия, по вечерам бесплатно ешь и пьёшь за счёт немецких офицеров и живёшь значительно спокойнее, чем большинство людей в этом городе. Поэтому сейчас я хочу понять одну простую вещь: ты действительно ничего не слышишь или просто не говоришь?       Марина вдруг улыбнулась, настолько искренне, насколько ее душенька еще могла. Очень потрепанно. — Мои ровесники? — тихо переспросила она. — Те самые ровесники, которые теперь переходят на другую сторону улицы, когда видят меня, и делают вид, что никогда со мной не учились? Соседки, которые раньше приходили ко мне пить чай, теперь плюют мне вслед, а бывшие подруги называют меня предательницей, хотя ни одна из них ни разу не спросила, как я вообще здесь оказалась.       Она снова подняла на него глаза. — Те мальчишки, которые когда-то носили мои книги и дрались друг с другом из-за меня, теперь смотрят на меня так, будто меня нет. Так что, Герр штурмбаннфюрер, если у них и есть какие-то тайны, то делиться ими со мной они бы стали в последнюю очередь.       Рихтер несколько секунд молча смотрел на неё и вынужденно признал, что в её словах была неприятная логика, потому что люди действительно перестают доверять тем, кого считают чужими. Он понимал, что среди бывших друзей и соседей Марина вряд ли услышит что-то полезное, потому что для них она уже давно оказалась по другую сторону невидимой черты. Но Рихтер пришел и не за этим. Ему не нужны были русские.       Её положение давало ей другое преимущество, которое сейчас казалось ему гораздо более ценным. Через этот дом ежедневно проходили немецкие солдаты и офицеры. А каждому мужчине хочется рассказать что-то красивой женщине. Люди вообще имеют странную привычку терять осторожность там, где чувствуют себя расслабленно и уверенно. И если Марина действительно умеет слушать и запоминать, то она могла оказаться полезнее многих официальных осведомителей, которые исправно пишут донесения и при этом почти ничего не замечают. — С этого момента ты будешь помогать мне, Марина, — сказал он тихо, а компромисса в его голосе было столько же, сколько в оторванной чике. — И я не хочу слышать отказа, поэтому перестань считать себя бесполезной, потому что сегодня ночью я окончательно убедился в том, что бесполезных людей вообще не бывает.й.       Марина несколько секунд молчала, а потом медленно покачала головой и даже невольно прижала к груди руку с почти потухшей сигаретой, словно пыталась удержаться за что-то привычное. — Нет… нет, я не могу этого делать, — сказала она тихо и быстро подняла на него взгляд, в котором впервые появилась настоящая тревога. — Я не могу передавать Вам чужие разговоры и чужие секреты, потому что эти люди приходят сюда и говорят лишнее только потому, что уверены, что их никто не слушает и никто не использует их слова против них.       Она нервно сглотнула и поспешила продолжить, словно боялась, что он перебьёт её. — И потом… Вы преувеличиваете мои возможности, потому что я ничего особенного не слышу и ни в чём не разбираюсь, а большинство разговоров вообще оказываются обычной болтовнёй, жалобами на службу или глупыми спорами, — чтобы разрядить обстановку или хоть как-то заставить его ей поверить, она улыбнулась еще шире. — Я не подхожу для такого, Герр штурмбаннфюрер, потому что я не умею играть в эти игры и не хочу однажды сказать что-то не то или не так понять чьи-то слова, — Марина привстала на коленках, проводя рукой по его кителю, спускаясь ниже. — И вообще… я думаю, что Вы просто пришли сюда очень уставшим и злым, а завтра поймёте, что это была плохая идея.       Он с силой схватил ее за руку Марина тихо заскулила от неожиданности и боли и инстинктивно схватилась за его запястье другой рукой, будто был хоть малейший шанс, что она сможет убрать его руку прочь. — Ты будешь мне помогать, Мэри. Ты будешь агентом. Иначе, я не буду больше оказывать милость тебе, и позволю Каверину взять на работу сюда твою младшую сестру.       Она побледнела и тут же начала визжать: — Я умоляю, Герр! Ей же всего ничего! Она ребенок! Ей пятнадцать! — Я — благородный человек, — он отпустил ее. — но только по отношению к тем, кто ценит мое благородство.       Марина не обратила внимание на ноющее запястье, она только лишь вцепилась в край кителя обеими руками, причитая: — Все! Все, что угодно, Герр. — Ты будешь рассказывать мне то, что услышишь, а я сам решу, имеет это значение или нет. Что говорят солдаты, офицеры и даже Мейер. Особенно Мейер.

***

      Рихтер вошёл в дом быстрым шагом, и дверь ещё не успела закрыться за его спиной, а он уже почувствовал в воздухе что-то неправильное, потому что тишина была слишком тяжёлой и слишком вымотанной для обычного дня. Он остановился в прихожей и медленно перевёл взгляд на Клауса, который стоял у окна и всё ещё держал руку на занавеске, и в этой позе было столько напряжения, что её невозможно было принять за случайность. Лицо Клауса оставалось привычно веселым, но челюсть была напряжена, а плечи казались чуть более жёсткими, чем обычно, словно он всё ещё ожидал новой опасности.       Потом Рихтер посмотрел на Лизу, и она стояла слишком прямо и держала руки сцепленными перед собой, а её лицо было таким бледным, будто она обвалялась в пудре. Диана находилась чуть в стороне, и именно её вид заставил его окончательно убедиться, что произошло нечто серьёзное, потому что она стояла и пыталась, не очень удачно, улыбнуться. Её волосы немного растрепались под косынкой, а на щеках не осталось ни капли привычного цвета, и она выглядела уставшей и опустошённой.       Никто не заговорил сразу, и эта пауза показалась ему настолько неестественной, что он почти физически ощутил остатки чужого присутствия в доме. Рихтер поправил перчатки и обвёл их взглядом ещё раз, нахмурился и негромко произнёс первое, что пришло ему в голову: — Что здесь произошло?       Клаус выпрямился ещё сильнее, словно находился не в гостиной, а снова на докладе перед начальством, и заговорил быстро и чётко: — Herr Sturmbannführer, vor etwa vierzig Minuten traf Hagen mit zwei Männern der Gruppe B ein und erklärte, es handele sich um eine routinemäßige Kontrolle im Zusammenhang mit der angespannten Lage in der Stadt. Господин штурмбаннфюрер, около сорока минут назад прибыл Хаген с двумя сотрудниками группы «Б» и заявил, что речь идёт о плановой проверке в связи с напряжённой обстановкой в городе.       Рихтер кивнул. Между прочим, именно он это Клаусу и сказал. — Sie durchsuchten das gesamte Haus, kontrollierten sämtliche Räume, stellten mehrere Fragen und zeigten besonderes Interesse an den oberen Etagen. Они обыскали весь дом, проверили все помещения, задали несколько вопросов и проявили особый интерес к верхнему этажу.       Взгляд Рихтера стал холоднее, и Клаус заметил это, но не сбился: — Herr Kurt versuchte außerdem, Ihr Zimmer zu betreten, und ich erklärte ihm, dass ich dieses Zimmer in Ihrer nicht öffne. Господин Курт также попытался войти в вашу комнату, и я сообщил ему, что не открываю её в ваше отсутствие, — Он на секунду задержал взгляд на Рихтере. Тот должен был почувствовать уверенность, что комната в порядке и ее не нужно перепроверять после Хагена. — Er zeigte sich darüber deutlich unzufrieden, bestand jedoch letztlich nicht darauf und verließ das Haus nach Abschluss der Durchsuchung.Он был явно этим недоволен, однако в итоге настаивать не стал и покинул дом после завершения обыска.       Клаус дернул головой, продолжая: — Persönlich halte ich die Kontrolle für alles andere als routinemäßig. Herr Kurt schien nach etwas Bestimmtem zu suchen oder zumindest einen Vorwand für einen Besuch benötigt zu haben. Лично я считаю эту проверку совсем не рутинной. Господин Курт, по-видимому, искал что-то конкретное или, по меньшей мере, нуждался в предлоге для визита.       Рихтер несколько секунд молча смотрел на них, а потом нахмурился ещё сильнее, потому что лица у обеих сестёр были такими, словно в доме только что произошёл арест. Причем, их. — Я же предупреждал вас, что возможны проверки, — произнёс он по-русски спокойно, но в голосе уже слышалось раздражение. — Почему вы обе выглядите так, будто пережили конец света?       Он перевёл взгляд на Диану, потом на Лизу. — Курт вёл себя непозволительно?       Лиза быстро замотала головой. — Нет.       Диана тоже отрицательно покачала головой. — Нет… ничего такого не было.       Рихтер несколько секунд изучал их лица, словно решая, верит он им или нет, а потом коротко хмыкнул. В этот момент входная дверь снова открылась, и в дом вошёл молодой немецкий офицер связи, его адъютант, обер-лейтенант лет двадцати пяти, с кожаной папкой под мышкой и слегка запылёнными сапогами после дороги.       Увидев Рихтера, он сразу вытянулся, тот сделал короткий жест рукой. — Die Unterlagen. Документы.       Адъютант немедленно подошёл и передал ему папку. Рихтер быстро раскрыл её, пробежался глазами по первым страницам, потом закрыл и, словно уже выбросив произошедшее из головы, спокойно сказал: — Ich hole noch einige Dokumente aus meinem Zimmer und komme gleich herunter. Я возьму ещё несколько документов из своей комнаты и сейчас спущусь.       Не дожидаясь ответа, он повернулся к лестнице и начал подниматься наверх, а у подножия лестницы всё ещё стояли Диана и Лиза, которые почему-то почувствовали себя не намного спокойнее, чем несколько минут назад. Диане вдруг показалось, что пол под ногами слегка качнулся, и она с трудом удержалась от того, чтобы схватиться за спинку ближайшего стула, потому что ещё несколько секунд назад мысль о том, что Рихтер поднимется именно к себе, казалась почти невыносимой. Она машинально подняла глаза на Клауса, и тот едва заметно покачал головой и задержал на ней взгляд, словно одним этим взглядом приказывая ей не произносить ни слова и вообще ничего не предпринимать.       Лиза тоже посмотрела на него и замерла, потому что выражение его лица было таким спокойным и твёрдым, будто никакой причины для паники больше не существовало.       А Рихтер уже поднимался по лестнице размеренным, уверенным шагом, и каждый его шаг почему-то отдавался у Дианы в груди слишком громко.       Диана всё-таки не выдержала и быстро подошла к Клаусу, а потом остановилась почти вплотную и прошептала так тихо, что её голос больше походил на выдох: — Он её сейчас найдёт.       Клаус перевёл на неё взгляд, и лицо его осталось совершенно ппостым, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.       Он слегка наклонился к ней и ответил таким же тихим шёпотом: — Не найдёт, — Диана недоверчиво посмотрела на него. Клаус едва заметно выдохнул и добавил: — Я спрятал Розу под его кроватью.       Она уставилась на него так, словно не была уверена, что расслышала правильно. Клаус же чуть приподнял брови и продолжил уже почти невозмутимо: — Он не станет лезть под собственную кровать, потому что документы у него всегда лежат в письменном столе, а в спальню он поднимается только за ними и спускается обратно.       На мгновение Диана просто молча смотрела на него, а потом поняла, что это настолько нелепо, настолько очевидно и одновременно настолько рискованно, что подобное решение могло прийти в голову только Клаусу.       В этот момент сверху раздался девичий крик, и он был таким неожиданным и таким пронзительным, что в доме словно одновременно остановилось всё: Диана застыла, и её лицо за одну секунду стало совершенно белым, Лиза тихо ахнула и прижала ладонь ко рту, Клаус тоже замер, но только на мгновение, а потом медленно закрыл глаза, словно уже понял, что именно произошло.       Наверху послышался какой-то шум, а затем наступила короткая, почти невыносимая тишина. Щелчок замка.

***

      Рихтер открыл дверь спальни и уже на пороге остановился, потому что что-то было не так, хотя он ещё не понимал, что именно. Это ощущение возникло мгновенно и без причины, как всегда бывает с вещами, которые замечаешь не разумом, а выработанным годами инстинктом. Он медленно втянул воздух и слегка нахмурился, потому что в комнате присутствовал едва уловимый чужой запах. Это были духи Клауса, терпкие, дорогие, с древесными нотами, которые тот постоянно просил привозить ему из Берлина и которыми неизменно пахло, когда он проходил мимо.       Запах был очень слабым, но окна в спальне всегда оставались закрытыми даже в солнечную погоду из соображений безопасности, и поэтому любое изменение воздуха здесь воспринималось почти физически. Рихтер медленно вошёл в комнату и прикрыл за собой дверь, а потом остановился посреди спальни и внимательно огляделся. Кровать стояла на прежнем месте, письменный стол выглядел нетронутым, а книги и папки лежали именно там, где он привык их видеть. Он перевёл взгляд на кресло, потом на комод и снова на стол, словно пытался обнаружить предмет, который сместился хотя бы на несколько сантиметров.       На первый взгляд ничего не изменилось, и всё вокруг казалось привычным и правильным, но неприятное ощущение никуда не исчезало и продолжало царапать сознание. Он медленно прищурился и остался стоять неподвижно, потому что комната выглядела через чур обычной и именно поэтому казалась ему чужой.       Рихтер подошёл к письменному столу, выдвинул нижний ящик и достал нужную папку с документами, а неприятное ощущение при этом всё ещё не исчезало. Затем он направился к шкафу возле кровати и потянулся за небольшой металлической зажигалкой, которую по привычке оставлял наверху. Пальцы только коснулись её, когда она неожиданно выскользнула и упала на пол. Звук получился негромким, но в тишине комнаты прозвучал резко.       Рихтер автоматически наклонился, чтобы поднять её. И тогда он увидел, что под кроватью, в глубокой тени, съёжилась маленькая девочка, которая смотрела на него огромными, полными ужаса глазами.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, а затем ребёнок резко втянул воздух и вскрикнул от испуга.       Рихтер замер, так и не подняв зажигалку, и на его лице впервые за всё это время появилось совершенно неподдельное изумление. Он медленно выпрямился и несколько секунд стоял неподвижно, всё ещё глядя на тёмное пространство под кроватью, словно увиденное не сразу уложилось в голове. Потом он снова опустился на корточки, и теперь его лицо оказалось почти на одном уровне с испуганным ребёнком.       Девочка вжалась ещё сильнее в стену и смотрела на него широко раскрытыми глазами, а руки её были прижаты к груди.       Рихтер несколько секунд молчал, а затем произнёс ровно и спокойно: — Вылезай.       Она не пошевелилась. — Я сказал, вылезай.       Девочка судорожно вдохнула, потом медленно поползла вперёд, цепляясь пальцами за пол, и наконец выбралась из-под кровати. Поднявшись на ноги, она тут же замерла, оказавшись перед ним, и была такой маленькой и напряжённой, что казалось, будто она боится даже дышать. Рихтер тоже поднялся и теперь смотрел на неё сверху вниз, всё ещё не до конца понимая, каким образом в его собственной спальне оказался перепуганный ребёнок.       Сделав несколько шагов назад, он медленно повернул ключ в замке и запер дверь, а потом на несколько секунд застыл, не сводя взгляда с маленькой фигурки перед собой. Это была не она, не Диана привела ребёнка сюда, не Диана спрятала её под его собственной кроватью, и эта мысль возникла в нём почти сразу и стала неожиданно необходимой. Ему отчаянно хотелось в неё поверить, потому что вместе с этой верой оставалось и доверие, которое он так не хотел терять. Это не могла быть Диана, и сейчас он узнает правду, которая подтвердит, что он не ошибся в ней.       Он привык не ошибаться в людях, потому что именно на этой уверенности годами держались его решения, его положение и, порой, чужие жизни. Тео верил Диане с тем упрямством, с каким верят не словам, а собственному суждению, и признать обратное значило бы усомниться не только в ней, но и в себе самом. Поэтому сейчас ему было проще поверить в любое другое объяснение, чем допустить мысль, что именно она сознательно привела этого ребёнка в его дом.       Рихтер медленно опустился на корточки напротив девочки, чтобы не возвышаться над ней, и выражение его лица заметно смягчилось. Он даже улыбнулся, осторожно и почти непривычно для самого себя, потому что ребёнок выглядел так, словно готов был расплакаться от одного его взгляда. — Ну здравствуй, — произнёс он спокойно. — Как тебя зовут?       Девочка ничего не ответила и только смотрела на него огромными испуганными глазами. Тогда Рихтер немного склонил голову набок и терпеливо добавил: — Меня зовут Теодор, — помолчал и, сохраняя ту же мягкую интонацию, сказал: — А теперь давай познакомимся по-настоящему. Как зовут тебя?       Девочка сглотнула и после долгой паузы совсем тихо ответила: — Роза.       Рихтер медленно кивнул, ведь получил очень важную информацию. Роза — мечта Хагена. Его цель. Сон наяву. — Роза, — повторил он спокойно. — Очень красивое имя.       Она ничего не сказала, но перестала вжиматься в стену так сильно и теперь смотрела на него с осторожным любопытством, смешанным со страхом.       Рихтер не менял позы и не пытался приблизиться, а только слегка улыбнулся ещё раз и спросил: — Сколько тебе лет? — Семь. — Семь, — кивнул он. — Значит, ты уже совсем взрослая.       На этих словах уголки её губ едва заметно дрогнули, словно ей хотелось поверить ему. Вероятно, диалог с любым другим немцем напугал ее бы от кончиков пальцев ног до ушей, но Рихтер… Он переменился, словно хамелеон, показывая все природное обаяние, которое у него было. Девочке казалось, что этот человек не способен обидеть. Особенно, если Диана жила с ним.       Он заметил это и заговорил ещё мягче: — Не бойся меня, Роза, потому что я не собираюсь тебя обидеть.       Девочка несколько секунд молчала, а потом уже не так напряжённо подняла на него глаза, и впервые с момента их встречи её дыхание стало немного ровнее.       В этот момент ручка двери едва заметно дёрнулась, словно кто-то снаружи осторожно попытался открыть её и сразу понял, что она заперта. Рихтер медленно поднял глаза на дверь и зло прищурился, потому что прекрасно представлял, кто именно сейчас стоит по ту сторону и ждёт. Потом его лицо стало спокойным, и он снова улыбнулся, будто ничего не произошло.       Тео повернулся к Розе и мягко спросил: — Значит, мои друзья спрятали тебя здесь?       Девочка осторожно кивнула.       Рихтер задумчиво посмотрел на неё ещё секунду, а потом чуть наклонил голову. — Ну и как тебе тут? Не слишком скучно под моей кроватью? — Немножко.       Немец несколько секунд смотрел на неё, а потом задумчиво произнёс: — Знаешь, Роза, если бы кто-нибудь сказал мне сегодня утром, что я вернусь домой и обнаружу под своей кроватью маленькую девочку, то я бы решил, что этот человек совершенно лишился рассудка.       Роза моргнула и уже не так испуганно посмотрела на него. — Правда? — Абсолютная правда, — очень серьёзно подтвердил он. — Обычно под моей кроватью живут только пыль и мои потерянные носки, а сегодня там оказалась ты, и, должна признаться, ты гораздо приятнее.       Девочка неожиданно хихикнула и тут же зажала рот ладонью, словно не имела права смеяться. Рихтер сделал вид, будто ничего не заметил, и продолжил с той же серьёзностью: — Теперь мне придётся пересмотреть правила этого дома, потому что раньше в них не было пункта о детях, которые прячутся под моей кроватью.       Роза уже улыбалась. — А какие у вас правила? — Очень строгие, — ответил он и слегка нахмурился для убедительности. — Например, я требую, чтобы все обитатели моей спальни время от времени выходили из-под кровати и не сидели там целый день.       Она рассмеялась чуть громче. — Это смешное правило. Я там была одна! — Ничего смешного, фройляйн Роза, — возразил он. — Я человек чрезвычайно серьёзный и устанавливаю исключительно серьёзные правила.       Она посмотрела на него ещё несколько секунд и вдруг спросила: — Вы всегда такой?       Он на мгновение задумался. — Нет, — признался Рихтер. — Обычно я намного мрачнее, но, кажется, присутствие семилетней девочки действует на меня совершенно непредсказуемым образом.       Роза снова тихо засмеялась, а потом впервые посмотрела на него без прежнего ужаса, и её лицо вдруг стало просто лицом обычного ребёнка, который встретил незнакомого взрослого и постепенно перестал его бояться.       Рихтер чуть улыбнулся и очень осторожно щёлкнул её кончиком пальца по носу. Роза удивлённо моргнула и машинально потёрла нос ладонью. — Ну что, фройляйн Роза, — спросил он уже совсем мягко, — до этого было лучше, чем под моей кроватью?       Девочка задумалась с той серьёзностью, которая бывает только у детей. — На чердаке было светлее, — наконец сообщила она. — Там было окошко, и я видела все-все. Но там было страшно одной, а потом меня привели сюда и сказали сидеть тихо-тихо.       Улыбка не исчезла с его лица, но взгляд стал внимательнее. — На чердаке? — переспросил он спокойно.       Роза кивнула. — Да. Сначала я была там, а потом меня перевели к Вам в комнату, потому что здесь лучше прятаться.       Она сказала это совершенно доверительно и даже слегка улыбнулась, делилась с ним важной тайной. Рихтер несколько секунд молча смотрел на неё, и выражение его лица стало очень странным, смесь изумления и почти недоверчивого понимания того, что происходило в его собственном доме за последние часы.       Рихтер улыбнулся чуть шире, и в этой улыбке появилось что-то почти довольное. — Значит, у меня очень умные друзья, — сказал он с лёгкой задумчивостью. — Они славно о тебе позаботились, правда?       Он слегка наклонил голову. — И они исполняли мой приказ. Это я ведь велел заботиться о тебе.       Девочка нахмурилась. — Не знаю про приказ… но обо мне заботились. — Точно хорошо? Иначе я их накажу.       Роза снова кивнула и уже гораздо охотнее продолжила: — Диана приносила мне еду и воду, и ещё она сидела со мной и рассказывала истории,       На этих словах Рихтер замер почти незаметно. — Диана? — переспросил он. — Да, — с готовностью ответила Роза. — Она добрая.       Несколько секунд он ничего не говорил. А Роза между тем продолжала, совершенно не чувствуя, что каждое её слово имеет значение. — А Лизу и Клауса я увидела только сегодня, но Лиза такая красивая. — Только сегодня? — уточнил он. — Да. Они пришли утром, — она задумалась и добавила уже совсем по-детски: — Лиза, ну очень, красивая. — Понимаю, — тихо сказал он. — Значит, Диана носила тебе еду, а с моими друзьями ты познакомилась только сегодня.       Роза кивнула, довольная тем, что наконец может с кем-то поговорить, а Рихтер ещё несколько секунд молча смотрел на неё, потому что только что получил ответ, которого совсем не хотел услышать.       Рихтер продолжал смотреть на Розу, но уже почти не видел её, потому что мысли одна за другой складывались в слишком ясную картину. Значит, это всё-таки была Диана, и именно она прятала ребёнка, носила ей еду, сидела рядом с ней и каждый день смотрела ему в глаза, ничего не говоря. Он вдруг почувствовал странную тяжесть в груди, будто что-то внутри медленно и болезненно сжалось. Ему было почти физически больно от одной мысли, что она обманула его не один раз и не в порыве страха, а сознательно, день за днём продолжая хранить эту тайну. Сердце словно болезненно заныло, и это ощущение было настолько непривычным и настолько неприятным, что он даже не сразу смог дать ему название. Он привык к предательству, к чужой лжи и к тому, что люди скрывают от него свои намерения, но почему-то никогда по-настоящему не допускал, что однажды это сделает именно она. Но от них было ожидаемо.       И больше всего его ранило не то, что в его доме скрывали ребёнка, а то, что Диана оказалась способна смотреть на него с прежней мягкой улыбкой и одновременно не доверять ему настолько, чтобы рассказать правду. «Любовь моя, я бы не стала тебе врать.»       Он ведь уже однажды простил её ложь и почти простил её предательство, потому что тогда убеждал себя, что не имел права требовать от неё доверия и что в её жизни был почти никем. Он думал, что причина была в обстоятельствах, в страхе, в их неопределённости, и поэтому терпеливо ждал того момента, когда она сама однажды поверит ему до конца. Но теперь оказалось, что дело было вовсе не в обстоятельствах и не в том, кем он для неё являлся. Оказалось, что она способна лгать ему прямо в глаза и хранить свои тайны даже тогда, когда он открывал перед ней себя. Он вдруг вспомнил её слова о любви, её взгляды и её необычайную нежность, и от этого ему стало ещё больнее, потому что теперь всё это смешалось с мыслью о лжи.       Ему казалось унизительным, что он так легко поверил ей и так отчаянно хотел верить, будто для него она является исключением из всех правил, которые он выстраивал годами. И сердце болезненно сжалось ещё раз, потому что впервые за долгое время он почувствовал не злость и не разочарование, а горькое ощущение того, что он унижен. Да. Внутри него это ощущалось именно как унижение. Не потому, что ребёнка спрятали в его доме, и даже не потому, что его сумели провести. Его задело другое: он поверил, что между ними уже возникло что-то особенное, что она выбрала доверять именно ему, а оказалось, что она продолжала держать его по ту сторону своих самых важных решений. Ему было горько от мысли, что он открывался перед ней больше, чем собирался открываться кому-либо вообще, а она в ответ оставила ему лишь ту часть правды, которую сочла безопасной. И самым болезненным было то, что он вдруг почувствовал себя не обманутым офицером, а человеком, который оказался для неё недостаточно близким, чтобы услышать правду. Для такого гордого и привыкшего всё контролировать человека это ощущалось почти как личное поражение и ранило сильнее, чем сама ложь.       Ей стоило попросить и он бы отдал за нее жизнь. Диана не обманула матерого эсесовца, а только наглухо влюбленного.       Рихтер поднялся на ноги, несколько секунд молча смотрел перед собой, а потом неожиданно протянул руку Розе. — Пойдём, фройляйн Роза, — произнёс он спокойно. — Ты отправляешься в замок для принцесс.       Она моргнула. — Правда?       Он кивнул с совершенно серьёзным видом. — Это мой новый приказ.       Роза просияла так быстро, словно страх последних часов вдруг исчез. — Там есть принцессы? Обманываешь! — Думаю, одну я уже нашёл.       Рихтер осторожно направил её к двери, положив ладонь ей между лопаток, и несколько секунд просто стоял перед закрытой дверью, а потом повернул ключ. Дверь открылась. По ту сторону стояли Диана, Лиза и Клаус: Диана была бледной как полотно и смотрела только на Розу, Лиза застыла так прямо, будто ожидала приговора, а Клаус стоял неподвижно и лишь чуть прищурился.       Рихтер перевёл взгляд на них. Лицо его было абсолютно спокойным, но спокойствие это стало другим: глаза потемнели, скулы обозначились резче, а выражение лица оказалось настолько холодным и жёстким, что он выглядел пугающе. И рядом с ним стояла улыбающаяся Роза, которая держала его за руку и совершенно счастливо сообщила: — Я еду в замок для принцесс.       Рихтер даже не посмотрел на Диану и продолжал смотреть прямо перед собой, а потом произнёс тем голосом, который не допускал неповиновения: — Klaus, bringen Sie das Kind zum Wagen. Клаус, отведи ребёнка в машину.       Клаус на мгновение задержал взгляд на его лице, словно пытаясь понять, что именно происходит у него в голове, но затем коротко кивнул и сделал шаг вперёд. И именно в этот момент Диана словно очнулась и быстро подошла к Розе. — Нет.       Она крепко обняла её, а Роза растерянно прижалась к ней и подняла на взрослых испуганные глаза.       Рихтер медленно перевёл взгляд на Диану, и от этого взгляда у Лизы по спине прошёл холодок, потому что лицо его искрилось от злости.       Он несколько секунд молчал, а потом произнёс по-немецки: — Wenn Sie das Kind nicht sofort loslassen und nicht augenblicklich in mein Zimmer gehen, werde ich Klaus befehlen, Sie von ihr zu trennen. Если ты немедленно не отпустишь ребёнка и не пойдёшь сейчас же в мою комнату, я прикажу Клаусу отнять её.       В коридоре стало так тихо, что было слышно только тяжёлое дыхание Дианы и испуганное сопение Розы, а сам Рихтер стоял неподвижно и выглядел настолько холодным и чужим, что казалось, будто человек, который несколько минут назад улыбался ребёнку и обещал ей замок для принцесс, исчез без следа.       Диана быстро обняла её, словно пыталась удержать последние несколько секунд, которые ещё принадлежали только им. Она прижала девочку к себе крепче и закрыла глаза, потому что чувствовала, как дрожат её собственные руки, и от этого ей становилось ещё тяжелее. — Послушай меня очень внимательно, Роза, потому что сейчас ты поедешь с ними, но это совсем не значит, что я тебя бросаю и что мы больше никогда не увидимся. Мы увидимся и очень скоро, — она слегка отстранилась и взяла лицо девочки в ладони, а её голос уже дрожал, хотя она изо всех сил пыталась говорить спокойно. — Ты должна быть смелой и должна помнить, что всё будет хорошо, слышишь меня?       Роза быстро закивала, а потом неожиданно обняла её за шею и прижалась так сильно, словно тоже боялась отпускать.       Сама Ланская хотела верить в это.       Диана снова прижала её к себе и, с трудом сдерживая слёзы, тихо сказала: — Я люблю тебя.       Рихтер смотрел на них ещё несколько секунд, а затем сказал, как отрезал: — Genug. Довольно.       Это было всего одно слово, но после него сразу стало холоднее, потому что в нём слышался не гнев и даже не раздражение, а решение, которое уже нельзя было изменить. Клаус осторожно взял Розу за руку и быстро увёл её вниз по лестнице, а девочка ещё несколько раз обернулась и посмотрела на Диану, словно пыталась понять, почему всё вдруг изменилось. Лиза осталась стоять коридора комнаты и переводила растерянный взгляд с удаляющегося силуэта Клауса на сестру и Рихтера, потому что происходящее уже перестало укладываться у неё в голове. Диана медленно поднялась на ноги и, не глядя ни на кого, прошла в спальню, чувствуя только глухой шум собственной крови в ушах.       Она едва успела переступить порог, как Рихтер вошёл следом и с такой силой захлопнул дверь, что звук удара прокатился по всему дому. Он дал ей пощечину ладонью наотмашь и резко шагнул к ней, и его самообладание, которое он удерживал всё это время, наконец дало трещину. Диана потеряла равновесие и, не успев даже выставить руку, опустилась на пол рядом с кроватью. Несколько секунд в комнате не было слышно ничего, кроме их тяжёлого дыхания, а Рихтер застыл на месте и смотрел на неё сверху вниз так, словно сам до конца не верил, что только что сорвался. — Испорченная девка. Какая ты дешевка, слова все твои дешевые, и сама дешевка.       Он резко поднял её с пола и схватив за локоть, одним движением бросил в сторону стены. Схватив тут же шею, Рихтер с силой впечатал ее в стену, ударяя. Он стоял совсем близко, и всё его лицо было напряжено, а в потемневшем взгляде смешались гнев, боль и чувство предательства, которое он больше не пытался скрывать. Несколько секунд он ничего не говорил и только тяжело дышал, будто слова давались ему труднее, чем обычно. — Почему?       В комнате снова повисла тишина, потому что за этой фразой чувствовался не только гнев, но и глубокая, почти болезненная обида. Рихтер смотрел ей в лицо и видел, что она не могла выговорить ни слова, потому что её голубые глаза уже слезились, а дыхание стало частым и сбивчивым. И ему было всё равно, от чего именно в них стояли слёзы, от душевной боли или от физической, потому что собственная боль сейчас заглушала всё остальное.       Это были те же самые голубые глаза, прозрачные и светлые, как лёд на зимней реке, которые ещё совсем недавно смотрели на него с такой любовью, что он невольно начинал верить им больше, чем самому себе. Этими же глазами она смотрела на него влюблённо и заставляла думать, что они существуют в отдельном мире. Этими же глазами она говорила ему, что ничего не скрывает. И именно поэтому ему было почти невыносимо смотреть на неё сейчас, потому что он видел перед собой всё тот же взгляд и одновременно чувствовал, будто никогда прежде по-настоящему его не знал.       Он сжал пальцы на её шее чуть сильнее, словно ему было необходимо удержаться хоть за что-то, и несколько секунд просто смотрел на неё, прежде чем заговорить. — Ты предала меня и дело даже не в ребёнке, и не в том, что ты решила кого-то спасти, потому что это я ещё мог бы понять, если бы ты просто пришла ко мне и сказала правду. Ты смотрела мне в глаза каждый день, ты разговаривала со мной, ты говорила, что ничего не скрываешь, ты позволяла мне верить тебе, а сама всё это время носила в себе тайну и не дала мне права даже узнать о ней. Я всё время думал, что между нами, несмотря ни на что, есть хотя бы одна вещь, которая принадлежит только нам, и этой вещью было доверие, но сейчас я понимаю, что оно существовало только с моей стороны. Я прощал тебе ложь раньше, потому что убеждал себя, что тогда я был для тебя чужим человеком и не имел права требовать от тебя откровенности, но теперь выходит, что дело было вовсе не во мне и не в обстоятельствах. Ты просто решила, что я недостоин правды. Ты решила за меня, кто я, на что способен и чего от меня следует ждать, и именно это причиняет мне боль больше всего.       Он резко ударил об стену еще раз её, в его взгляде уже не осталось прежнего холодного самообладания. Рихтер сжимал губы не из злости, а его глаза бегали по ее лицу. — Я хотел быть лучше для тебя. Слышишь? Я хотел быть достоин тебя. Я делал все, на что способен, — Рихтер держал хватку, что Диана уже не могла выдержать, ей пришлось схватиться обеими руками за его руку, за его кожаную перчатку и пытаться оттянуть. У нее ужасно болел затылок. — Почему ты не любишь меня так, как я люблю тебя? Как я любил тебя!       Он смотрел на неё так, будто от её ответа зависело сразу слишком многое, и в его голосе смешались гнев, растерянность. Затем его лицо снова исказилось от злости, как эта мысль пришла ему в голову: — Откуда этот ребенок? — отчеканил немец. — Его привел Воронов? Да? Он тебе его подсунул?       Он был в таком гневе, что ему казалось, будто в комнате стало тесно от собственных мыслей, и он уже почти не различал, что причиняет ему больше боли — её поступок или собственное чувство, что всё происходящее ускользает от него. Уже ускользнуло. Его безумно раздражало ее лицо, лишь уставшее от всего. Ему хотелось, чтобы она плакала, просила простить и переубеждала его. Да, чтобы она хотя бы попыталась.       А Диана смотрела на него затуманенным взглядом, потому что у неё шумело в голове и мысли собирались с трудом. Она попыталась что-то сказать, но слова не вышли, ей не хватало воздуха. Тогда она лишь как смогла покачала головой.       Рихтер неожиданно отпустил ее, дернул на себя, а сам отошел, позволяя ей влететь и больно удариться об его стол. Он отвернулся на мгновение и провёл рукой по лицу, словно пытался взять себя в руки. Она ухватилась за стол, пытаясь удержаться от ногах, пока у самой стоял гул в ушах. Диана судорожно вдыхала воздух. — Я никогда не буду способен изменить тебя. Это твоя лживая натура, — произнёс он. — С тобой изначально что-то не так. Я тебя видеть не хочу, ясно? Теперь ты никто. Ты не стоишь для меня ничего. Я не буду продолжать этот цирк, стараясь заслужить одобрение той, кто заслуживает, чтобы с ней обращались, как со скотом.       Рихтер остановился у неё за спиной и в подтверждение своей злости крепко схватил ее за обратную сторону шеи, а потом произнёс: — Я не хочу тебя больше видеть, — Диана замерла и впервые хныкнула. Он не мог быть серьезен. Он тяжело выдохнул и добавил, уже почти не глядя на неё: — Если ты снова сделаешь что-то подобное, я казню тебя.       Это было слишком похоже на правду.