Красивый. Плохой. Злой.

      Запах Дианы все еще преследовал Рихтера, осев на воротнике его серой шинели. Казалось, он впитался в саму кожу, пробиваясь сквозь едкий аромат табака и тяжелого одеколона.       Теодор поднимался по парадной лестнице, и каждый его шаг по мрамору отдавался сухим, властным эхом. Он выглядел безупречно: идеально подогнанный мундир штурмбаннфюрера СД, китель без единой морщинки, и фуражка с высокой тульей, чья мертвая голова на кокарде хищно блестела в свете тусклых ламп. Его вид внушал не просто уважение, а инстинктивный, парализующий страх.       На втором этаже, у дверей приемной, Ева — его бессменная секретарша, вскочила со своего места. Её пальцы нервно перебирали края серой юбки. — Herr Sturmbannführer, Verzeihung… Господин штурмбаннфюрер, прошу прощения… — начала она, понизив голос до шепота. — Herr von Hagen wartet in Ihrem Büro. Er bestand darauf. Господин фон Хаген ждет в вашем кабинете. Он настоял.       Рихтер замер, и его лицо превратилось в ледяную маску. Глаза сузились, а челюсти сомкнулись так плотно, что на скулах заиграли желваки. Его взбесила одна только мысль, что кто-то, а особенности он, посмели зайти в его кабинет без позволения и сидеть там без него, словно так и полагалось.       Для Рихтера Курт фон Хаген был пережитком того самого деревенского фанатизма, который Теодор презирал всей душой. Хаген видел в войне только расовую чистоту, доведенную до абсурда заместо реальной обстановки на поле боя. После катастрофического провала под Москвой, когда фронт трещал по швам, а армия захлебывалась в собственной крови, фон Хаген продолжал с азартом ищейки охотиться за призраками. Рихтер считал это скудоумием.       На кой черт нужна была Айзнатгруппа Б здесь и сейчас, когда не могли победить советов?       Он толкнул тяжелую дубовую дверь. Хаген сидел у окна, слишком по-хозяйски расположившись в кресле. — Theodor, Ihre Kanzлеistinnen sind zu langsam geworden, — Хаген брезгливо искривил тонкие губы. — Anfang der Woche kam ein Signal von ihnen: eine Adresse am Stadtrand, Zeugenaussagen von Nachbarn. Ein Mädchen, etwa sieben Jahre alt, Jüdin. Typisches Aussehen, seit dem Herbst im Keller versteckt. Теодор, ваши канцеляристкичале недели от них поступил сигнал: адрес на окраине, свидетельства соседей. Девочка, около семи лет, еврейка. Типичная внешность, скрывали в подвале с осени.       Он сделал паузу, глядя в серое небо за стеклом. — Meine Leute haben das Haus eine Stunde nach der Meldung Ihrer Mädels auf den Kopf gestellt. Und was? Nichts. Warme Asche im Ofen, Essensreste für zwei, aber kein Kind. Die Nachbarn schwören, sie am Morgen gesehen zu haben. Das bedeutet, Theodor, dass ihnen jemand etwas ins Ohr geflüstert hat. Sie haben eine Ratte im SD, oder… — Курт сделал тяжелый, давящий акцент на последних словах, — …oder Ihre Mitarbeiter glauben, dass die Rettung einer jüdischen Einheit nicht das ist, wofür man die Zeit des Reiches verschwenden sollte. Мои люди вывернули дом наизнанку через час после того, как ваши девушки передали бумагу. И что же? Пусто. Теплая зола в печи, остатки еды на троих, но ребенка нет. Соседи клянутся, что видели её утром. Это значит, Теодор, что кто-то шепнул им на ухо. У вас в СД завелась крыса или… или ваши сотрудники считают, что уничтожение одной еврейской единицы — это не то, на что стоит тратить время Рейха.       Рихтер не спеша подошел к столу, даже не взглянув на гостя. Он медленно снял перчатку, палец за пальцем, и положил её на полированную поверхность. Его голос был тихим, но в нем вибрировала сталь. — Haben Sie sich gut in meinem Sessel eingelebt, Kurt? Вы хорошо устроились в моем кресле, Курт? — Рихтер поднял глаза, и в них не было ни капли тепла. — Wenn Sie glauben, dass meine Behörde ein Anhängsel Ihrer Hinrichtungskommandos ist, dann irren Sie sich gewaltig. Was die «jüdische Einheit» betrifft… Während Sie im Schlamm nach Kindern suchen, sichere ich den strategischen Rücken der Heeresgruppe Mitte. Wenn die Kleine verschwunden ist, liegt das vielleicht nicht an meinen Sekretärinnen, sondern an der Unfähigkeit Ihrer Leute, einen simplen Hinterhalt zu legen, ohne den Lärm eines Panzerregiments zu machen. Если вы думаете, что мое ведомство — это придаток ваших расстрельных команд, то вы глубоко ошибаетесь. Что касается «еврейской единицы»… Пока вы ищете детей в грязи, я обеспечиваю стратегический тыл группы армий «Центр». Если девчонка исчезла, возможно, дело не в моих секретаршах, а в неспособности ваших людей устроить простую засаду, не создавая шума танкового полка.       Он оперся руками о стол, нависая над Хагеном. — Gehen Sie, Kurt. Und klopfen Sie das nächste Mal, bevor Sie eintreten. Ich bin nicht Ihr Unteroffizier. Уходите, Курт. И в следующий раз стучите, прежде чем войти. Я вам не унтер-офицер.

***

— Неси вещи фройляйн Ланской аккуратно, попробуй что-то задеть, — Рихтер скинул с себя фуражку. — Ни на что негодное животное.       Венгр засеменил вверх по лестнице, держа аккуратно ее чемоданы.       С ее рук соскользнули кожаные перчатки с особой усталостью. На ней было тёмно-синее приталенное платье с чётко подчеркнутой талией и ровной, строгой линией плеч. Юбка мягко опускалась до середины икры, средней пышности. Сверху — лёгкое пальто, небрежно оставленное на спинке кресла. Гладкая укладка убирала чёрные волосы в бок, открывая лицо, слишком юное для такого безупречного образа. Семнадцать лет читались в тонких чертах, в мягкой линии губ, в спокойной, ещё не до конца взрослой неподвижности взгляда. И всё же на этих губах лежала тёмно-красная помада, как след чужой взрослости. — Не переживай, там нет ничего ценного.       Он кинул на нее холодный взгляд, сцепив руки за спиной сильнее. Только когда венгр спустился обратно, а затем поспешно вышел через дверь, Рихтер сделал шаг ближе к ней. — Не любезничай с ним.       Диана тяжело выдохнула, ощущая как его твердая грудь, наполненная злостью, упирается ей в плечо. — Я общаюсь с ним, как с человеком и только, — сказала она, повернув голову вбок, к нему. — Тебе тоже следовало бы возыметь привычку относится уважительно ко всем. — Он мужчина.       Она коротко рассмеялась и поспешила вверх по лестнице, интуитивно туда, где должна была быть спальня. — Неужели теперь ты ревнуешь меня к шоферам? — саркастично протянула девушка.       Тяжелые шаги армейский ботинок о деревянной пол были эдаким аккомпанементам к суетливому постукиванию ее каблучков. Она зашла в ту комнату, где лежал ее чемодан. Диана упала на диван, не заботясь особо о том, как помнется ее платье. Ланская принялась снимать со своих ног эти ужасные туфли. Если бы она знала, что им придется провести достаточно времени в машине, она бы никогда не надела их. Они приехали в Талашкино ближе к вечеру, когда сырой весенний воздух уже темнел и становился холоднее. Усадьба внутри встретила их тишиной, тяжёлой и почти забытой: высокие потолки, тусклый свет и старые стены, в которых ещё держался след прежней жизни. Всё здесь казалось остановившимся временем, будто дом просто ждал, пока в него снова войдут люди.       Как он сказал, он хотел пространства для них двоих — вдалеке от ее вездесущей семьи. — Я не ревную. Я уберегаю тебя от испорченной репутации в тех реалиях, где мужчины истосковались по женщинам.       С каждым шагом, что делал Рихтер, его образ рушился. Тень жестокости на лице, равнодушие в глазах, пугающая острота его черт — все это растворялось, стоило ему быть ближе к ней. — Ужасная помада, — тихо сказал он.       Она встала и с высоко поднятым носом обошла его, с той грацией, что кошка лавирует меж ног человека. Диана встала напротив зеркала туалетного стола, и тут же он вырос за ней, словно тень. — Чем? — Тем, что хочу их искусать. — Контролируйте свои желания.       Он резко развернул ее к себе, собирая своей большой ладонью ее волосы в охапку и прижимая их к ее затылку. Рихтер мог почувствовать запах пудры и ее духов, свежего персика и чего-то пряного, почти что перца… — Рядом с вами, фройляйн, это кажется невозможным, — сказал он ей в губы, слегка склонив голову вниз.       Она не нашла, что ответить ему. Казалось, что у нее отнялось все тело, и оно больше не принадлежало ей. Диана не могла заставить себя оттолкнуть его или же наоборот поддаться ему на встречу.       Рихтер чувствовал ее оцепенение и каждый раз оно его забавляло. Неужели всегда в ней будет эта борьба? Именно поэтому, на самом деле, он привез ее сюда. Он хотел, чтобы в этой глуши она разобралась с тем, что происходит в ее голове и приняла последствия своего выбора. Тео верил в то, что она любила его, но знал, что Диана также любила свою Родину и справедливость, которые он не мог ей дать, потому был тем самым, кто отнял у нее это, причем с большим боем. — Смени одежду и отдохни с дороги, — его рука соскользнула с ее затылка, остановившись на талии. — Я накажу накрыть на стол.       Она подчинилась его приказу.       Диана переоделась в легкое платье, которое предназначалось то ли для сна, то ли для дома. Оно было молочное, с рукавами колокольчиками, прямым вырезом, посередине которого был небольшой бантик, и юбкой чуть выше колена. А отдыхать с дороги она не стала, слыша нескончаемые шаги внизу. Наверняка, он ходил по кругу, как тигр в клетке, ожидая ее, поэтому поспешила к нему. И они расположились в гостиной Теремка, где был камин. В его изразцах ещё угадывались яркие узоры, а огонь, потрескивая, наполнял комнату мягким золотистым светом. За окнами уже сгущались апрельские сумерки, а внутри было тепло и пахло сухими дровами, старым деревом и воском. Прямо перед ним на полу накрыли ужин, а рядом был расстелено меховое покрывало. Фарфоровые тарелки, серебряные приборы и простая, но сытная еда, горячий суп, запечённое мясо, чёрный хлеб, отварной картофель и графин с красным вином. Война словно оставалась за стенами старого дома, уступая место почти забытому ощущению спокойного вечера у огня. — Ну? — тихо спросил он. — Как тебе Талашкино? — Красиво, — произнесла она шёпотом. — Слишком красиво. Это варварски.       Рихтер приподнял бровь. — Что именно? — То, что где-то люди умирают от голода и холода… - Диана ненадолго отвела взгляд, скользнув им по высоким окнам, старой мебели и тяжёлым шторам. - а я здесь, в тёплой гостиной и с едой, которую сготовила кухарка. Иногда мне кажется, что даже этот дом стыдится того, что в нём до сих пор горит свет. — Тогда слушай мой приказ. Забудь об этом. Пока ты здесь, ты будешь отдыхать, наслаждаться тишиной и не станешь портить ни себе, ни мне этот вечер. Это ясно?       Диана медленно подняла на него взгляд. — Как скажете, господин штурмбаннфюрер. Только вот одна проблема… Я никогда не подчинялась приказам.       Он издал звук похожий на рычание, что она рассмеялась, и поддался вперед, прикусывая ее за щеку. Упрямая девчонка.       С ней Тео мог быть любым. Жестоким эсесовцем, любящим парнем, игривым мальчишкой и законченным эгоистом. И она знала как выманить каждого из этих парней в нем, как оперировать словами, поступками. Сегодня Диане хотелось сделать его счастливым, умиротворенным и довольным. В последнее время, он много не спал и вечно пропадал на своей службе, возвращаясь только телесной оболочкой, пока его разум был занят чем-то далеким, что не давало ему покоя. Она не могла сказать что это было, но когда Тео ощущал напряжение, Ланская, словно губка, впитывало это чувство, словно токсин.       Она лежала на животе, вытянув ноги, пока он сидел рядом — одну ногу сложив по турецки, а другую просто согнув. Тео держал фужер с вином, когда начал: — Знаешь… у нас тоже есть такие местач Не такие, как Талашкино, конечно, другие. Старые усадьбы, охотничьи дома в горах, поместья, окружённые лесом. Туда приезжаешь, и кажется, будто мир становится меньше. Только ты и те, кто с тобой рядом, - Она слушала его и смотрела, затаив дыхание. Он умел рассказывать так, чтобы их перенесло в гущу событий, дабы они испытали это на себе. — Когда я был мальчишкой, отец иногда увозил нас в Баварию. Просыпаешься утром, открываешь окно, а там туман лежит между соснами, слышно только колокольчики на шеях коров да шум ручья. Я должно быть родился стариком, раз предпочитал это городской жизни. Иногда мне кажется, что человек рождается именно для таких вечеров. Чтобы сидеть у огня, пить хорошее вино, разговаривать с теми, кого выбрал сам… а не для того, чтобы всю жизнь исполнять чужую волю. Но, видимо, история предпочитает другие планы. И всё же… пока мы здесь, я позволю себе сделать вид, что существует только этот дом, эта сносная еда и Диана рядом.       Она подперла рукой подбородок, заглядывая в его глаза, где и обитал тот баварский туман, про который он говорил. — А я вообще ненавижу это все. Лучше уж город, Тео! Ездящие машины, шум за окном квартиры, вечно спешащие люди… В одном доме может быть сотни историй разных людей, - ей не хотелось, чтобы Рихтер думал о службе. Не сегодня. - Там есть место для твоей души, там ты можешь лететь, а не ползать, как червь. — И тут наша разница в двенадцать лет сказалась. — Эй ты, — она улыбнулась. — мой старик.       Он ничего не сказал, только осторожно коснулся кончиками пальцев её щеки, будто проверяя, настоящая ли она. Его ладонь была тёплой, шероховатой, и на мгновение задержалась у её лица. В отблесках камина красная помада казалась темнее, почти винной, а гладко уложенные чёрные волосы отливали мягким блеском. Её лицо оставалось удивительно юным, тонкие черты, светлая кожа, взгляд семнадцатилетней девушки, которому не подходили ни этот вечер, ни эта война, ни село под Смоленском.       Теодор не отводил глаз. Казалось, он пытался запомнить каждую черту её лица, не нарушая тишину ни единым словом.       И Диана не отвела взгляда. Его ладонь всё ещё покоилась на её щеке, а огонь в камине тихо потрескивал за их спинами. — Теодор… — произнесла она так спокойно, словно спрашивала о погоде. — Расскажи мне о судьбе еврейских жителей.       Его лицо словно заледенело. — Почему ты спрашиваешь?       Диана пожала плечами. — Просто… я почти ничего не вижу сама. Из дома — в машину, из машины — на работу. Ты не позволяешь мне просто выйти и пройтись по улице. Я не знаю, что происходит за пределами тех мест, куда ты меня привозишь, она выдержала короткую паузу. — Поэтому я спрашиваю тебя. Ты единственный, кто не соврет мне, понимаешь? Ты не скажешь то, что я хочу услышать или то, что мне можно услышать.       Рихтер молчал, внимательно глядя на неё, словно пытаясь понять, что именно стоит за этим вопросом: любопытство, тревога или желание услышать правду. Огонь в камине отражался в его ледяных глазам. Ему хотелось думать, что Диана обрела доверие к нему в политических вопросах, а не продолжает видеть кровожадного немца с его жестокой инквизицией. Для которого не существует никаких человеческих чувств или морали… Хотя последнее было частично правдой.       Он перевёл взгляд на огонь. — На оккупированных территориях и в лагерях люди лишаются почти всех прав. Семьи разлучают. Детей отделяют от родителей. Многие погибают от голода, болезней, тяжёлого труда или казней. Есть свидетельства, что над узниками проводятся медицинские эксперименты без их согласия. К примеру, в «Садках» человеку давали слишком много информации, что у него случился нейронный взрыв. Также в лагерях детей используют для исследований. В больнице у детей берут кровь, всю, чтобы спасти немецких раненных. Существуют лагеря, созданные не только для содержания людей. Некоторые построены специально для массовых убийств. Там используют газовые камеры. Большинство тех, кого туда отправляют, уже не возвращаются. Это реальность войны. И именно поэтому я никогда не позволяю тебе одной ходить по городу. Ты видишь лишь малую часть происходящего. Возможно, так даже лучше. — А ты? — тихо спросила она. — Ты… делал такое, Тео?       Теодор выдержал её взгляд. — Нет.       Ответ прозвучал без колебаний. — Я никогда не марал руки подобным. Моё место не у расстрельного рва и не в лагере. Я занимаюсь планированием, разведкой, переговорами, организацией операций. Я — штурмбаннфюрер. Моё оружие — мой интеллект.       Рихтер опустошил фужер с вином. — Фанатизм — удел тех, кто пытается заменить им отсутствие способностей. Людей, которые не смогли реализоваться ни в политике, ни на поле боя. Они упиваются жестокостью, потому что больше им нечем доказать свою значимость. У меня нет времени на подобные… увлечения, - лишь теперь он снова посмотрел на Диану. — Не путай исполнение службы с наслаждением насилием. Это разные вещи.       В комнате вновь стало тихо. Огонь в камине продолжал потрескивать, а Диана не могла отделаться от мысли, что эта ледяная рассудочность пугает её не меньше, чем вспышки ярости. — Получается, ты не веришь в превосходство арийской нации?       Тео фыркнул. — Нет, конечно. Я верю в свое собственное. Моя нация, как и все другие, не стояла рядом с моими талантами, данными. — Высокомерный павлин.       Мгновение они молчали, смотря в огонь. Ее голова была у него на плече, а сама она боялась задать тот вопрос, ответ на который не хотела услышать: — А вот если бы ты нашел еврейского ребенка, ты бы спас его?       Пожалуйста, скажи что да. Скажи, что спас бы. Скажи, что иногда человек может оказаться выше порядка, выше страха и выше своей формы. Будь тем, в кого я всё ещё хочу верить. Будь лучше, чем всё, что происходит вокруг. Будь тем человеком, которого я вижу, когда смотрю на тебя. Хотя бы сейчас, хотя. бы для одного ребёнка. — Я бы передал его в нужную инстанцию.       Он даже не задумался, а ответил, как по шаблону, ссылаясь на свод правил. — Даже если бы знал, что его ждет? — Я — офицер. Нельзя выбирать то, какие приказы нужно исполнять, а какие нет.       Диана опустила глаза.       Она медленно отвернулась к камину, стараясь скрыть, как дрогнуло её лицо. Перед глазами всплыла Роза. Если бы Рихтер только знал… Он бы наказал ее, в первую очередь. Теодор бы отправил девочку на верную смерть только ради того, чтобы проучить ее. Теперь это казалось ей все больше и больше реальным. Ей нужно было научиться жить с тем фактом, что мужчина, которого она любит человек только с ней. Как можно было научиться жить с этим? С тем, что мир никогда не увидит того, что видит она, и что для мира она будет соратницей животного в погонах, а не чуткого интеллектуала, который живет чем-то высшим, чем все это мирское. — Фройляйн.       Она повернулась к нему.       Он смотрел пристально, не мигая. — С чего вдруг такой интерес? Или… — его голос стал тише, но жёстче, — ты что-то скрываешь от меня?       На мгновение её сердце словно остановилось и она почувствовала, как холод пробежал по спине. — Нет. — Посмотри на меня.       Она медленно подняла взгляд, встречаясь с парой его глаз. — Ответь.       Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и потом Диана едва улыбнулась, спокойно и устало. — Тео… я выросла в Смоленске. Я видела, как исчезают люди, которых я знала, и как пустеют их дома. Ты сейчас рассказал мне вещи, которые любой человек не сможет спокойно выслушать. Разве этого недостаточно, чтобы расстроиться?       Она покачала головой. — Я ничего не скрываю. Просто… иногда мне хочется верить, что даже война не способна окончательно уничтожить человеческое.       Теодор ещё несколько секунд изучал её лицо, словно пытался уловить малейшую фальшь.       Но не нашёл.       Он медленно отвёл взгляд. — Хорошо. — Любовь моя, я бы не стала тебе врать.       В его груди что-то лопнуло, а из этого «что-то» вытекло ужасно теплое, приятное чувство, которое заполнило его.       Теперь Тео был готов поверить даже в том, что Земля — плоская.

***

      Утро было неожиданно тёплым, каким весна обманывает людей, заставляя поверить, что жизнь прекрасна. Диана проснулась одна и ее рука машинально скользнула по второй половине кровати. Правда, там пусто, простыня уже остыла и Рихтера не было. Она быстро накинула платье и спустилась вниз. На столе уже был нарезан сыр, заварен чай и в вазочке стояли конфеты. Ланская не удержалась и взяла одну шоколадную, быстро разворачивая и тут же запихивая в рот. С конфетой во рту, Диана улыбнулась, увидев записку от Рихтера.

«Уехал позвонить.

Когда вернусь, поедем в Храм. Будь готова.

Ешь свои любимые конфеты.

Твой, Тео»

      Она хотела было полюбоваться на его записку, как влюбленная идиотка, как ее вырвал из транса хлесткий немецкий говор. Через открытую дверь террасы Диана увидела, как во дворе румын, тот который реже появлялся в свите штурмбаннфюррера, резко разговаривал с женщиной. Та стояла, опустив голову, прижимая к себе край платка. Слов почти не было слышно, только жёсткий тон. И вдруг удар. Женщина пошатнулась и упала в сторону, едва удержавшись на ногах. Она была чьей-то матерью, а теперь лежала на земле у ног молодого зверя, пришедшего с целью захватить и подчинить. И ведь он тоже сын одной матери.       Диана замерла на мгновение, а затем ринулась наружу. — Stop! — её голос прозвучал резко, по-немецки, уверенно.       Румын обернулся.       Она быстро подошла, встала между ними и наклонилась к женщине, помогая ей подняться. Диана отряхнула её платье, задержала за локоть, чтобы та не упала снова. — Вы в порядке? — тихо спросила Диана, уже мягче.       Женщина кивнула, не поднимая глаз. — Sie steht im Dienst. So ist die Ordnung der Dinge. Sie muss die Arbeit verrichten! Она в услужении. Таков порядок. Она должна выполнять работу!       Диана медленно выпрямилась и посмотрела на него, сжимая губы от злости. — Dies erfordert keine Gewalt. Это не требует насилия.       Он нахмурился. — Das geht Sie nichts an, Fräulein. Это не твоё дело, фройляйн. — Solange es sich direkt vor meinen Augen abspielt, geht es mich etwas an. Пока это происходит у меня перед глазами — это моё дело, — она чуть наклонила голову, удерживая его взгляд. — Wenn ihr gesagt wurde, dass sie arbeiten soll, wird sie arbeiten. Aber wenn du noch einmal Hand an sie legst, wirst du dich nicht vor mir verantworten müssen. Если ей сказано работать, она будет работать. Но если ты ещё раз поднимешь на неё руку, то отвечать ты будешь не передо мной.       Пауза повисла тяжёлая и неприятная.       Женщина рядом с ней всё ещё дрожала, а Диана не отпускала её локоть, будто это было единственное, что сейчас не давало сцене окончательно распасться на страх.       Это было ясно — Рихтер бы не заступился за обычную женщину. Но он заступился бы за Диану. Он бы убил за Диану. Ей совершенно претила эта мысль, что он способен на больные поступки, чувствуя, что ей причинили вред… Но сейчас это было отличным оружием, чтобы стереть это высокомерное выражение лица с этой сволочи.       Поэтому она была вольна сказать: — Пойдёмте.       В доме было тихо и тепло. Она усадила её за стол у кухни, быстро достала хлеб, ещё тёплый, и поставила перед ней. Женщина сначала смотрела настороженно, почти не веря, а потом резко, почти жадно схватила кусок и начала есть, словно боялась, что его отнимут.       Диана не вмешивалась, а только налила воды и поставила рядом.       Люди жили так, пока он держал ее в тепличных условиях и снабжал только самым лучшим. Рихтер действительно привез ее сюда, устроил им отпуск, пока женщина неизвестно сколько не видела свежего хлеба и наверняка даже забыла каков его вкус. — Мне нельзя здесь быть… у меня будут проблемы, — тихо сказала она, не поднимая глаз и вытирая рот рукавом.       Диана чуть наклонилась к ней. — Проблемы у вас уже были, — спокойно ответила она. — Сейчас у вас есть несколько минут, чтобы прийти в себя.       Женщина замолчала, потом медленно встала, прижимая к себе остатки хлеба. — Спасибо, но мне нужно уходить.       Диана молча кивнула и, не говоря лишнего, собрала ещё немного еды в платок и протянула ей. — Возьмите.       Та колебалась секунду, потом взяла и быстро пошла к двери. — Вам тоже будет плохо, если узнают, что вы помогли мне.       Диана не отвела взгляда. — Мне будет плохо, если я буду знать, что не разделила этот хлеб с вами.       Дверь закрылась бесшумно.

***

      Закрытое, светлое, с простым приталенным силуэтом, платье. Ткань была плотной, но мягкой, без лишнего декора: длинные рукава, скромный вырез, юбка до середины икры. Всё в нём выглядело сдержанно. Сверху тонкое пальто спокойного оттенка — серо-бежевого, с аккуратной линией плеч. Оно держало фигуру ровно, делая её ещё более собранной. Волосы собраны гладко, тщательно, без единого выбившегося локона. И светлый платок, молочный, с ненавязчивым кружевом по краю. Когда Диана спускалась по лестнице, снизу доносились обрывки его речи. У двери он стоял с каким-то солдатом. Тот, заметив Диану, коротко выпрямился, при этом опуская взгляд. — Фройляйн, — вежливо поприветствовал тот.       Диана едва кивнула в ответ. Рихтер не обернулся сразу, закончил фразу, и только потом отпустил солдата: — Свободен.       Оставшись наедине, Рихтер перевёл взгляд на Диану. На мгновение его лицо смягчилось, ровно настолько, насколько он позволял себе вне служебного пространства. — Ты выглядишь великолепно, — сказал он спокойно.       В его голосе не было показной любезности, скорее констатация,       Она подошла ближе.       Рихтер не двинулся, только внимательно наблюдал за ней, как будто заранее понимая её следующий шаг.       Диана поднялась на носочки и легко коснулась губами его щеки. На секунду она задержалась рядом, затем отступила на полшага. Его взгляд остался на ней чуть дольше обычного, но выражение лица не изменилось. — Пойдём, — негромко сказал он после паузы.

***

      Они приехали в храм в Талашкино под мягким утренним светом, который ложился на старые деревья и светлые стены усадебных построек. Воздух был чистым, почти прозрачным, с лёгким запахом влажной земли и молодой листвы. Храм стоял спокойно и немного отстранённо, как будто наблюдал за всем вокруг уже много лет. Его простые формы не спорили с окружающим пейзажем, а наоборот. будто растворялись в нём. Когда они вышли из машины, Диана на мгновение замедлилась, оглядываясь. В этом месте всё казалось медленно, даже ее мысли. В то время как Рихтер шёл рядом, уверенно и спокойно. И всё же даже он говорил тише, чем обычно, словно сам храм требовал иной интонации. — Боже, сколько лет я не был в Храмах. — Я тоже.       Внутри всё было наполнено мягким светом, который стекал с высоких окон и ложился на стены спокойными, рассеянными полосами. Белые поверхности не ослепляли, а будто дышали. Орнаменты и детали не кричали о себе, а словно были вплетены в саму структуру здания, как воспоминания, которые не хотят исчезать. Внутри всё было наполнено мягким светом, который стекал с высоких окон и ложился на стены спокойными, рассеянными полосами. Белые поверхности не ослепляли, а будто дышали. Орнаменты и детали не кричали о себе, а словно были вплетены в саму структуру здания, как воспоминания, которые не хотят исчезать. Диана медленно подняла взгляд вверх. Купол не давил, а раскрывался над ней, как небо, удержанное внутри камня. Ей показалось, что пространство здесь не заканчивается сразу, а уходит выше, дальше, чем может увидеть глаз.       Ланская чуть замедлила шаг, когда взглядом заметила фигуру у алтарной части. — Тут есть батюшка?       Рихтер, стоявший рядом, спокойно кивнул. — Да. — Я хочу покаяться. — В чём именно? — спросил он, без давления, но с привычной точностью.       Диана не сразу ответила. Её взгляд скользнул по иконам, по мягкому свету, по спокойному присутствию храма, будто она искала там форму для того, что внутри не складывалось в слова. — Просто… — она чуть опустила голос, — мне нужно сказать это здесь, оставить то, что меня тревожит.       Рихтер не стал спорить, лишь слегка кивнул в сторону священника. — Тогда иди. Я пройду в другой зал и буду ждать снаружи после.       И в этом коротком ответе не было ни оценки, ни одобрения — только факт, как будто он снова отступал в сторону, оставляя ей пространство для того, что она сама решила сделать. — Иди.       Диана медленно прошла вперёд, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в тишине храма чуть громче, чем должен. Свет из окон ложился на её платок и лицо мягкими полосами, делая черты ещё более спокойными, почти отстранёнными. Она остановилась на расстоянии нескольких шагов от священника.       Батюшка заметил её сразу, но не заговорил первым.       Диана сделала вдох. — Я бы хотела покаяться, — тихо сказала она. — Господь принимает каждого, кто приходит с искренним сердцем, — ответил он мягко. — Говорите.       Диана опустила взгляд, сцепив пальцы.       Она замолчала на несколько секунд, будто сама испугалась того, к чему сейчас подходит. Её пальцы медленно разжались, потом снова сжались, уже слабее. — Я хочу покаяться… — тихо произнесла она, — в том, что позволила одному проникнуть в мою жизнь. И в сердце. Я не планировала этого и уж точно не хотела. Я просто… оказалась рядом. И не заметила, как это стало чем-то большим, чем должно было быть. И теперь я не понимаю, где заканчивается страх перед ним… и где начинается то, что я сама выбрала.       В храме стояла глубокая тишина.       Священник не прервал её, лишь смотрел, давая ей выбор говорить дальше или замолчать. — И хочу помолиться за его душу. Но может ли, батюшка, она быть спасена, если человек перестает видеть зло там, где оно есть? Если он не чурается самого страшного, что ничего там, внутри него, не откликается на этот ужас вокруг него. Есть ли смысл мне молиться, батюшка? Я не осуждаю, не думайте. Я боюсь потерять в нем то последнее, что позволяет мне называть его человеком.       Она шумно выдохнула. — Могу ли я пасть вместе с ним? Я стала замечать, батюшка, что я оправдываю его. Злюсь и обижаю других, потому что его не могу. Я не узнаю себя. Во мне больше его, чем своего, батюшка. — Ты боишься не того, что похожа на него, а того, что видишь это и ничего не можешь поделать. — Разве это не одно и то же?       Он мягко покачал головой. — Нет. Потерять себя — это перестать задавать такие вопросы. Злость — это не то, что делает человека другим. Важно, что он с этим делает дальше. — А если я уже переступила границу?       Священник посмотрел на неё внимательнее. — Тогда ты бы не пришла сюда и не говорила бы со мной. — Но мне кажется, что внутри меня становится меньше человечности. Я себе вовсе не принадлежу. Как я смею… наслаждаться тем, что я делю с ним — этим чувством рядом с ним. Я определенно превращаюсь в такого же монстра, еще и в предателя Отечества, когда я забываюсь, сдаюсь перед ним. Но поверьте, батюшка, каждый раз, когда я трезвею от этого опьяняющего чувства — я ненавижу себя с каждый разом все больше. — Человечность не исчезает сразу, — спокойно сказал он. — Её можно закрыть, иногда даже спрятать глубоко. Но если она есть, она не умирает. Она ждёт. — А если я не смогу её вернуть?       Священник ответил мягко: — Тогда ты будешь продолжать искать. И это уже будет значить, что ты не потеряна. Не смотря на все, помни, что никто не был рожден абсолютным злом. Все мы творения Божьи. Не запрещай себе питать любовь к тому, кто как и ты, является рабом Отца Небесного. Просто молись, девочка, за спасение душ ваших и отпуск всех грехов ваших, вольных и невольных.

***

— Ты молчишь с самого храма, — спокойно заметил он. — Это не похоже на тебя.       Диана чуть задержалась у порога, потом прошла дальше и остановилась рядом с окном. И вправду.       Ей казалось, что она выплакала все что можно было там, когда взяла после разговора с батюшкой решила помолиться у иконы Богородицы. Теперь не было ничего, кроме покаяния и готовности. Страх томился в потемках подобия души, но теперь не было раздирающего незнания, которое не позволяло ей дышать. Диана приняла все то, что делала, как данное, и там пообещала себе бороться до последнего - за их души, столько, насколько хватит ее сил. — Просто думаю, — тихо ответила она.       Он сел в кресло, не отводя от неё взгляда. Ему стало казаться, что батюшка позволил себе лишнего. Осудил ее за выбор, за то, что она делает, как выбирает жить. Рихтер прекрасно знал, как люди могут быть жестоки к тем, кто гуляет с немцами - в них кидали камни, бросали оскорбления в спину и считали из персонами нон-грата. Конечно, не его Диану. Однако, находились те, кто не следил за тем, что говорят, именно с такими он проводил время в подвалах гестапо. — О чём?       Диана на секунду замялась. — О том, что там… — она чуть повернула голову в сторону, будто всё ещё видела купол и свет. — Всё иначе. В Храме, ну знаешь. — Это и есть религия. Пространство, где ты должна услышать себя, и где единственный с кем ты ведешь диалог — это Бог.       Диана посмотрела на него внимательнее. — А ты слышишь там что-то?       Он на секунду задумался. — Ответы на свои вопросы, — Тео рассмеялся, как ленивый лев, лежащий в теньке, и от скуки играющийся со своим перекусом, ланью. — Ты, наверняка, считала меня безбожником, но нет. Я верю в Бога, но я не могу позволить подчиняться трактовкам и словам тех, кто надели на себя церковные одежды.       Ланская нахмурилась. — Как понять ты слышишь ответы? — она фыркнула, стремительно проходя вглубь гостиной и садясь напротив него. — Жанной Дарк себя вообразил? Иисусом Христом? Мессией? Нашивку снять не забудь, Тео.       Тео хмыкнул. — Наивное дитя. Ответы на вопросы… это не значит, что я вижу, как ко мне спускается седовласый старик с небес и отвечает на них. Что-то откликается в моей груди, может быть совесть или разум, но мне хочется думать, что Он, — он смотрел на нее прямо, прикрыв рот рукой и пальцами. — Каждый раз перед тем как уснуть я обращаюсь к Нему. Я не торгуюсь и не раскаиваюсь, а просто исповедуюсь. Я говорю все то, что испытывал, делал, чувствовал только Ему. И мне бы хотелось верить, что он меня слышит. Когда я заканчиваю, я чувствую спокойствие и тишину, тогда я засыпаю. Я так делал с малых лет. — Иногда я хотела бы знать, что творится у тебя в голове. — Если ты туда заглянешь, тебе может не понравится то, что ты увидишь, — он поддался вперед и взял ее руки в свои. — Просто не всё, что внутри человека, предназначено для того, чтобы быть произнесённым вслух. Даже перед тем, кому доверяешь.       Он развернул её ладони к себе и еще на секунду задержал их в своих — тёплых, уверенных, спокойных. И только коснулся губами её рук, смотря ей прямо в глаза. Рихтер не спешил, словно смакуя сокровенность этого момента. Затем он прижался к ее рукам своим лбом. Если Рихтер бы помнил, как молиться, он бы помолился ей. Немец опустил их руки вниз и только тогда разжал пальцы, выпуская ее. Рихтер чуть отстранился, как будто возвращая разговор в более привычное русло, и спокойно сказал: — Нам стоит посмотреть музей Талашкиной.       Диана моргнула, будто переключаясь с их тишины обратно в реальность. — Сейчас? — Да, — коротко ответил он. — Пока есть время.       Он уже поднялся, беря перчатки, и жестом мягко обозначил движение вперёд — Диана улыбнулась уголком губ.       Они вошли в небольшую комнату, которая служила музеем при Теремке, камерную, с мягким светом из узкого окна. Здесь не было ощущения парадности, скорее, бережно сохранённого прошлого, которое не пытаются оживить, а просто хранят таким, какое оно есть. Вдоль стен стояли витрины и стеллажи с предметами: аккуратно разложенные эскизы, ткани с узорами, вышивки, керамика с характерными орнаментами. Всё выглядело не как экспозиция, а как чьи-то очень личные вещи, собранные в одно пространство. — Мы будто вломились в чей-то дом и подглядываем за чьей-то былой жизнью.       Диана чуть наклонилась ближе к стеклу.       Рихтер встал рядом, скрестив руки за спиной, и посмотрел туда, куда она указывала. — Это и есть идея, — спокойно ответил он. — Здесь пытались соединить искусство и повседневную жизнь. Не отделять одно от другого.       Диана перевела взгляд на него. — У тебя странно хорошо получается объяснять все подряд.       Он чуть усмехнулся. — Я много читаю.       Она улыбнулась краем губ и снова посмотрела на экспонаты. — Я знаю.       Рихтер остановился у одной из витрин чуть дольше, чем обычно. Его взгляд зацепился за ложку. Ложка была небольшой и изящной, из слегка потемневшего металла с мягким блеском и тонким растительным узором из листьев и завитков на ручке. Она казалась не обычным столовым прибором, а маленьким произведением искусства, которое хочется рассматривать, а не использовать каждый день. Он без особой церемонии приподнял ее, будто это было чем-то совершенно естественным, но не жестом нарушения, а жестом привычки действовать напрямую.       Диана резко повернулась к нему. — Рихтер, ты что творишь!       В её голосе прозвучало возмущение, смешанное с удивлением. Она быстро подошла ближе, понизив голос, но явно раздражённо: — Это музей. Ты не можешь просто так брать вещи.       Рихтер посмотрел на неё спокойно, не меняясь в лице. — Я не повреждаю его. — Дело не в этом, — она качнула головой. — Это не твоя вещь.       Он чуть повертел предмет в руке, внимательно рассматривая детали. — Тогда зачем он здесь, если его нельзя рассматривать ближе?       Диана на секунду замерла, явно пытаясь подобрать ответ. — Потому что это… экспозиция, которая может повредиться от твоей немецкой безалаберности! — Значит, я экспонирую ее немного иначе, — ровно ответил он. — Ты невозможный.       Рихтер ещё раз посмотрел на небольшую ложку в руке, такую тонкую, с аккуратным орнаментом, явно не случайную, а частью коллекции. — Я возьму её, — спокойно сказал он. — Что? Нет! Даже не смей, варвар ты эдакий!       В её голосе сразу появилось возмущение, Диана понизила тон, но звучала уже жёстче: — Ты не можешь «взять» это. Это музей. Это тебе не барахолка.       Рихтер перевел взгляд на неё без спешки, всё ещё спокойно держа ложку. — Это просто предмет, — ровно ответил он. — Он не используется здесь. Его хранят, чтобы люди поглазели. Тут есть еще на что им глазеть, по ложку не затоскуют. — Его хранят, а не раздают офицерам, — резко сказала Диана. — Поставь обратно.       Тео чуть наклонил голову, словно взвешивая её реакцию и возможные последствия, а не саму ситуацию. — Ты слишком эмоционально реагируешь. — А ты ведёшь себя так, будто тебе всё можно, — отрезала она.       На секунду повисла пауза.       Рихтер медленно выдохнул и всё же вернул ложку на место, причем так же аккуратно, как взял. Диана не сразу расслабилась, всё ещё следя за его руками. — Спасибо, — с характерным вздохом сказала она. — Ты умеешь быть очень убедительной, когда хочешь.       Она уже почти прошла мимо следующей витрины, когда взгляд зацепился за книгу. Старый том, в плотной обложке, с характерным оформлением талашкинского круга, не просто печатное издание, а почти предмет искусства сам по себе. На обложке были мягкие, но сложные орнаменты, типичная для этого круга эстетика: соединение простоты и декоративной точности. — Подожди… — выдохнула она, чуть наклоняясь ближе к стеклу. Глаза её сразу стали внимательнее, живее. — Посмотри на это оформление. Они даже книгу сделали как произведение искусства, не просто текст.       Она обернулась к Рихтеру, и в её лице впервые за всё время музея появилось настоящее, открытое восхищение без напряжения, без осторожности. Диана всё ещё стояла у витрины, не отрывая взгляда от книги, и вдруг с лёгкой, почти детской интонацией сказала: — Я сейчас тоже захочу её забрать. — Могу организовать. — Я шучу, Теодор.       Он на секунду задержал на ней взгляд и закатил глаза с таким видом, будто всё происходящее было одновременно ожидаемым и неизбежным. — Конечно, — сухо сказал он. — Как всегда.       Диана чуть прищурилась. — Что? — Ничего, — спокойно ответил он, уже снова глядя на экспонаты. Но в уголке его губ всё же мелькнула тень сдержанной иронии, как будто он давно смирился с тем, что рядом с ней даже музей превращается в переговоры о границах дозволенного. Рихтер чуть отстранился от витрины и спокойно сказал, будто между делом: — Я голоден.       Он посмотрел на Диану, затем кивнул в сторону выхода. — Пойдём. Ты уже всё здесь увидела. — Тут невозможно «всё увидеть». — Захочешь — зайдём ещё раз. Мы буквально живём рядом.       Он развернулся первым, мягко направляя её к выходу движением плеча, без давления, но достаточно уверенно, чтобы это звучало как решение. Диана пошла рядом. — Ты слишком легко относишься к музеям, — пробормотала она. — А ты слишком тяжело, — спокойно ответил он.       Тео подтолкнул ее вперед, позволяя идти первой.       Она чуть фыркнула, но ничего не сказала.       Когда они уже отошли от витрин и повернулись к коридору, Рихтер на секунду задержался позади. Его рука спокойно скользнула к экспозиции, он взял небольшую ложку так же, как раньше, внимательно её посмотрел и убрал внутрь перчатки с абсолютной естественностью, будто это был просто ещё один предмет, который перешёл из одного места в другое. — Фройляйн, что ты будешь есть? — он спокойно, как будто ничего не произошло.

***

      Они вернулись в Теремок и сели за стол без спешки, как будто весь день постепенно перешёл в более тихую, домашнюю фазу.       Диана держала чашку, время от времени поглядывая на Рихтера. — Клаус и Лиза… — начала она с лёгкой улыбкой. — Ты бы видел его. Он почти не выходит из её комнаты. Он так её любит. Это… правда красиво. Обычно чужая любовь вызывает отторжение, но их не.       Рихтер на секунду поднял взгляд от еды, потом медленно выдохнул, почти незаметно, но с явным внутренним скепсисом. — Он забывает, что у него есть служба, — спокойно заметил он.       Диана чуть прищурилась. — Это называется любовь.       Рихтер откинулся чуть назад, глядя на неё с тем самым выражением, где усталость смешивалась с иронией. — Это называется потеря дисциплины, — ровно ответил он. — И наглость.       Диана фыркнула. — Ты всегда всё так… холоден! Не думала, что есть человек холоднее меня и моей матери. Но вы, Герр Рихтер, выше всех ожиданий. И все ясно, Вы бы не выбрали меня вместо службы, даже не задумались бы.       Он не сразу ответил, затем добавил: — Я просто оцениваю трезво. Благодаря моему интеллекту и холодности, я как раз и способен сочетать всё, что считаю важным. У меня нет необходимости выбирать между вещами так, как ты это себе представляешь.       Диана чуть нахмурилась. — И что это значит?       Рихтер посмотрел на неё прямо, без давления, но очень уверенно. — Это значит, что я не прилипаю. И тебе это тоже не нужно.       Диана моргнула. — Мне? — Да, — спокойно ответил он. — Пространство необходимо. И тебе — тоже. Постоянно быть вместе… не делает связь сильнее. Иногда наоборот.       Тео перевёл взгляд на чашку, затем снова на неё. — Ты должна уметь оставаться собой, даже когда меня нет рядом.       Диана посмотрела на него с тем самым выражением, которое у неё появлялось, когда она решалась сказать лишнее. — Я уже забыла, как это — когда тебя нет рядом, — пролепетала она. — Ты настоящий прилипала.       Рихтер на секунду замер и потом медленно отложил прибор. — Что ты сказала?       Диана приподняла брови. Она обожала выводить его и видеть то, как он искренне оскорбляется, будто он не штурмбаннфюррер СС, а маленький ребенок. — Я сказала: ты… — Я услышал, — перебил он спокойно. Тео слегка наклонился вперёд, — «Прилипала»? — повторил он так, будто пробовал слово, которым его ведь точно нельзя описать, на вкус. — Это была шутка, — Ланская развела руками.       Рихтер чуть прищурился. — Плохая шутка, — затем откинулся назад, уже снова контролируя выражение лица, но раздражение было заметно. — Я не прилипаю к людям, Диана. Я выбираю, где мне присутствовать и для тех, кто со мной, это милость с моей стороны. Запомни разницу.       Диана не выдержала и тихо рассмеялась, сначала сдержанно, потом свободнее, закрыв рот ладонью. А затем она боролась с истерикой: — Ты сейчас… правда обиделся? — выдохнула она, всё ещё улыбаясь.       Рихтер нахмурился сильнее. — Я не обиделся, — ровно сказал он. — Ты обиделся! — протянула она с весельем и хлопнула в ладоши, будто словила его. — Нет. — Да. — Это некорректная формулировка, — произнёс он уже чуть быстрее, чем обычно — Я просто поправил тебя.       Диана тихо фыркнула. — Ты сейчас оправдываешься.       Рихтер на секунду замолчал.       И это молчание выдало больше, чем слова. Он слегка откинулся назад, скрестив руки, будто возвращая себе контроль.       Почему эта семнадцатилетняя русская девчонка всегда умудрялась вывести его? — Я не оправдываюсь, — сказал он уже тише и ровнее. — Мне просто не понравилось и я…       Диана улыбнулась ещё шире. — Это и есть обиделся.       Рихтер посмотрел на неё долгим взглядом, потом коротко выдохнул через нос, незаметно. — У тебя очень странное чувство победы, — сухо сказал он.       И всё же уголок его губ предательски дрогнул.       После этой лёгкой перепалки разговор постепенно потерял остроту и стал мягче. Диана всё ещё улыбалась, а он все был хмур, точнее пытался им быть. Ланская подлила им обоим чая, пока он накладывал ей сыра и колбасы на тарелку, настолько Рихтеру хотелось перебороть ее худобу. — Ты иногда слишком серьёзно воспринимаешь слова, — тихо сказала она, отодвигая чашку.       Рихтер посмотрел на неё с нескрытым оскорблением и протянул: — А ты иногда говоришь быстрее, чем думаешь. — Это комплимент? Спасибо. — Это наблюдение. — Ты странный, — тихо сказала она уже совсем иначе, без насмешки. — Ты тоже, — так же спокойно ответил он. И на этот раз в его голосе не было холода, ни провокации, ни насмешки.       Диана закатила глаза.       С ним она ощущала себя белой вороной, которая обрела близнеца. Он понимал ее стоило ей только открыть рот, а чувствовал стоило ей только сделать вздох. Рихтер стал лучшим другом, не переставая быть противников ее морали. И стал тем, к которому Диана питала чувства, хотя иногда мечтала бы не встретить его вовсе. — Знаешь… иногда мне кажется, что я сопровождаю тебя здесь как офицерская жена. Так возможно и было бы, она позволила себе слабость и эту фантазию. — Я бы ждала тебя после службы. Торопилась бы со своей работы, какой-нибудьнизко оплачиваемой, которую ты бы, конечно, постоянно высмеивал. Но я бы делала её не ради денег, а ради себя. И водил бы меня каждую неделю в новое место… Новая выставка, новая опера, постановка … И мы бы жили как будто в каком-то нормальном мире.       Рихтер долго не отвечал, погрузившись в то, что она сказала и рационализируя. Было бы все так? Вероятно.       Его взгляд стал спокойнее и намного глубже. — Ты хорошо это придумала. Я прихожу домой, — начал он, — и рассказываю тебе свой день, в ответ: ты слушаешь, иногда перебиваешь, иногда же критикуешь. Рядом бы был Клаус, ведь он бы неизбежно появлялся в самые неподходящие моменты. И Лиза тоже. И это бы меня раздражало. И тебя.       Диана тихо фыркнула. — Меня? — Да, — ровно ответил Рихтер. — Ты бы делала вид, что это очень утомительно не расставаться с ними, но всё равно продолжала бы их кормить, Тео чуть откинулся назад. — А я бы говорил, что это нарушение субординации… И всё равно они бы приходили.       Диана слушала, уже не скрывая улыбки.       Рихтера голос стал мягче: — Ты бы выгуливала свою несносную собаку, — на секунду посмотрел в сторону, как будто представил это. — Я бы шёл рядом и делал вид, что это комок шерсти не имеет отношения к нам.       Диана тихо рассмеялась. — Еще как имеет!       Он чуть прищурился. — Не перебивай.       И снова продолжил, уже тише: — А потом… у нас были бы дети. И ты бы рассказывала им сказки у камина, пока я не смог бы удержаться от комментариев.       Он посмотрел на неё — Но сам бы был первым слушателем твоих выдуманных историй. — Ты… слишком далеко это представил, — тихо сказала она, чувствуя, как в горле стоял ком.       Не могла Ланская слушать это, зная, что никогда такого не будет. Никогда она не сможет жить нормальную жизнь с любимым мужчиной, чтобы не сходить с ума от того, какую лепту он вносит в игру против ее Родины. Пальцы слегка сжались на краю чашки, но не от напряжения, от того, что ей было сложно удержать это состояние спокойность. — Я просто знаю, как это могло бы выглядеть, — сказал он наконец.       Диана рассеяно улыбнулась. — Ты умеешь говорить такие вещи так, будто они возможны.       Его лицо осталось спокойным, но взгляд стал внимательнее, как будто он не сразу принял не сами слова, а их вес для нее. — Так и будет, — сказал он наконец ровно. — Я не вижу причин, почему нет.       Диана резко подняла на него глаза. — Нет, — сказала она. — Нет, ты ведь понимаешь.       Она сжала пальцы, голос стал напряжённее, почти сдерживая слёзы, которые злились вместе с ней. — Такого финала не будет. Если ты победишь… тебя устроят как надо. У тебя будет какая-то идеальная арийка, дети, которые продолжат чистую кровь цвета розы, светлые глаза как Берлинское небо и сохранят золотой генофонд, — девушка резко выдохнула. — А если… если победят не твои… — голос дрогнул сильнее, но она не остановилась, — тебя либо заставят бежать, либо расстреляют, а меня отправят в лагерь.       Рихтер медленно опустил взгляд на стол. И впервые за разговор не ответил сразу, не потому что не знал, что сказать, а потому что понял, что это уже не спор о будущем, а страх, который она пытается не признать своим собственным.       Диана посмотрела на него и вдруг улыбнулась еще шире. — Это не важно, — тихо сказала она. — Может, мне просто повезёт и я не доживу до этого момента.       Его лицо медленно изменилось, сначала исчезла мягкость, которая держалась после их разговора. Потом — спокойствие, оставив привычную его лицу жесткость.       Рихтер чуть наклонился вперёд, голос стал ниже: — Никогда, — прозвучало как удар хлыстом. Он не повышал тон, но в комнате как будто стало меньше воздуха. — Ты не смеешь заикаться об этом в моем присутствие       Рихтер ещё смотрел на неё, как будто пытался убедиться, что она действительно поняла и затем, увидев как Диана прикрыла глаза, он смягчился.       Он ничего больше не добавил, просто откинулся назад, убрав напряжение из плеч, и на мгновение закрыл эту тему внутри себя так же резко, как она появилась. — Иди сюда, — тихо сказал он уже другим тоном.

***

      Диана долго не выходила из ванной. Остывшая вода стекала по коже, но не снимала напряжение до конца, мысли оставались с ней, цеплялись одна за другую, не давая просто закончить день.       Роза. Спрятанная, маленькая точка тревоги, которую нельзя было отпустить, потому что она была слишком реальной. Она безумно боялась того, что будет с ней, если Рихтер узнает. Нужно было сказать ему в самый первый день… Тогда бы он помог. Но тогда она доверяла ему достаточно.       Если бы она рассказала сейчас, то все равно что открыла ящик Пандоры. Диана обманывала его с месяц как. Он бы не простил ей этого просто так. Еще одного предательства и лжи.       Диана опустила ладонь на край ванны и закрыла глаза. Эта ситуация застряла в ее горле, как запретный плод в горле у Адама, не позволяя дышать без отдающий в голову боли.       Дверь открылась без стука.       Рихтер вошёл и на секунду остановился, увидев ее — Диана рефлекторно подтянула колени к себе, прикрываясь, из привычного стыда своей наготы перед ним. Тео обежал ее взглядом, затем смотря исключительно в глаза: — Я думал, ты уже закончила, — сказал он.       Потом бесцеремонно сел на край ванны, пока Диана молчала — Ты слишком долго здесь сидишь, — добавил он тише. — Мне не нравится, что ты переживаешь.       Рихтер чуть провёл рукой по ее волосам, как будто в попытке привести ее мысли в порядок, и спокойно посмотрел на неё. — Я не хочу об этом говорить.       Он кивнул, не споря. — Хорошо.       Но он всё равно остался рядом. — Хватит отмокать, — произнёс он своим командирским тоном. — Ты замёрзнешь.       Рихтер поднялся, взял полотенце с крючка и развернул его. — Вставай.       Диана на секунду колебалась, но послушалась, вставая и позволяя воде стекать по ее точеному молодому телу.       А он не испытывал желания, когда видел ее обнаженной, скорее острое желание накормить. Ему не нравились выпирающие кости и чрезвычайная бледность, она кричала о том, что ей плохо. И так было почти каждый день с момента, как они сблизились по его воле. Однако, ему удавалось часто помогать ей обрести психологическую стабильность, хоть и временную. Он будто подавал трость слепому, который спустя время зло откидывал ее в сторону, ненавидя себя, и потом страдал вне возможности нащупать ее.       Рихтер аккуратно сразу укутал ее полотенцем, отрезая холод и лишние мысли одновременно, и подняв, вытащил из ванны. Она инстинктивно прижалась к нему и его сердце на секунду замерло. Диана уткнулась ему ближе, как ребёнок, не пытаясь ничего объяснять. А Рихтер молча понёс её в спальню.       Он посадил её на край кровати, спокойно, как будто это было продолжением обычного вечера. Потом открыл шкаф, достал для неё одежду и положил рядом, не торопя, не говорят ни слова.       Диана смотрела на него какое-то время молча, слишком внимательно.       Он почувствовал это, но не обернулся сразу. — Что ты делаешь?       Она чуть наклонила голову, будто сама удивилась тому, что сейчас скажет. — Ты красивый.       Рихтер наконец повернулся.       И он смутился. Такое слышать от нее было признаком того, что она не в себе.       Диана тут же рассмеялась смущённо, и закрыла лицо руками, будто сама себя поймала на этой же мысли. — Я только сейчас это поняла, — сказала она сквозь пальцы. — Это странно.       Диша опустила руки и посмотрела на него снова, уже серьёзнее, но всё ещё с тёплой улыбкой.       Она всегда знала, что Рихтер — типичный красивый мужчина редкой внешности. Подходила к этому факту сухо, констатировала, что у него правильное лицо, отличное тело, по необыкновенному платиновые волосы и глубокие серые глаза. И аристократичный нос, который напоминал ее собственный. Но никогда не позволяла себе думать об этом. И когда Ланская уж полюбила его, то точно не за внешность.       Сейчас Диана находила его силуэтом невероятно мужественным и главное совсем не грубым. В нем присутствовала эта аристократичная плавность, что и в Клаусе, только в сочетание с дерзкой брутальностью. У него была широкая спина, за которой она знала, что могла спрятаться. Его волосы… противоположность ее собственных, которые так ему подходили. Темные брови и серые глаза, владельцы души ее. Жесткие, колючие, но любимые.       Рихтер стоял спокойно, но в его взгляде мелькнуло лёгкое недоумение. — Ты говоришь это так, будто раньше я выглядел иначе, — заметил он.       Диана тихо фыркнула. — Нет… просто раньше я не замечала.       Он подошёл ближе и остановился рядом с кроватью. Потом чуть наклонился, чтобы оказаться на одном уровне с ней. — Одеваться помогать же не надо?       Диана моргнула, глядя на него сверху вниз, всё ещё немного расслабленная, тёплая после его рук. Она задержала взгляд, будто обдумывая ответ слишком долго для такого простого вопроса. — Может… одежда и не понадобится, — тихо сказала она. Диана чуть склонила голову, всё ещё смотря на него. — Тебе тоже.       В комнате на секунду стало очень тихо, но не напряжённо, а будто воздух просто остановился между ними, не понимая, шутка это или нет, и куда ему дальше двигаться.       Рихтер медленно приподнял брови, лицо осталось полностью спокойным.       Он чуть наклонил голову. — Может, ты стала любительницей особых препаратов? — ровно спросил он. — Морфия? — Ты сейчас серьёзно? — выдохнула она сквозь смех.       Рихтер не ответил, а просто смотрел на неё и в этом молчание его выражение почти не изменилось, но взгляд стал другим. Не аналитическим, не холодным, не служебным, а Тео просто увидел её. Мокрые ещё после ванной волосы, расслабленные плечи, живое лицо, эту неожиданную лёгкость, которая делала её одновременно уязвимой и уверенной.       И на секунду мысль была очень простой, почти непрошеной: она красивая. Любая. Пострадай даже ее внешность, Диана душой красивая.       Он чуть отвёл взгляд, как будто возвращая себе привычную собранность. — Ты странно реагируешь сегодня, — сказал он уже ровнее, но без прежней жёсткости. Но в комнате осталось это незаметное смещение, которое стало слишком частым, когда даже он на мгновение перестал анализировать. — Поцелуй меня, — тихо сказала она.       И он поцеловал.       Рихтер навис над сидящей Дианой, мягко сминая ее губы своими. Целуя ее, он чувствовал себя маленьким мальчик с его небольшими радостями. Будто ему представилась возможность съесть ложечку варенья перед ужином ровно в семь — даже в детстве он умел наслаждаться моментом, смаковать и растягивать, чувствуя каждую ноту прелестной ягодки.       Не отрываясь толком от любимой, он ступил коленом на кровать, параллельно обхватывая своими руками ее чертовски узкую талию. Теодор приподнял ее, сажая ее к изголовью их роскошной двуспальной кровати.       Казалось, теперь он понимал всех влюбленных идиотов, которые бросали свои титулы и амбиции во имя дам в этих бульварных романов. Они существовали для своей любви, ее одной, прямо, как Рихтер сейчас. — Тео… — слетело с ее губ.       Каждый раз его било током, будоражащим все тело. Раньше, когда она произносила «Герр Рихтер», «Рихтер», «Теодор»… а теперь это нежное, влюбленное и томленное «Тео». И он был ее Тео.       Он посмотрел на нее, оторвавшись. Диана смотрела снизу вверх темно-синими глазами, которые потемнели от трепещущего ее возбуждения. Она хотела его.       Ее руки скользнули к полотенцу. Диана смотрела на него — ее Тео. Не Рихтера, а Тео. И ему она была готова отдаться. Он выглядел не мужчиной, а мальчиком сейчас, с удивленным лицом, сбитым дыханием и выпадающими прядями из идеальной укладки.       Она сняла с себя полотенце, чувствуя, как ее тело обратилось в свистящий чайник, в которым бурлит и грозит вылиться кипяток. Диана сидела перед ним на кровати, вытянув свои полусогнутые ноги, прижатые друг другу в коленях, и расставив руки по бокам. Казалось, не будет держаться за матрас, ее унесет диким ветром, настолько она была оторвана от земли.       Ровно также себя чувствовал и он.       Его руки коснулись ремня, Тео быстро разобрался с ним и выкинул в сторону, как ненужную безделушку. Затем также оперативно расстегнул ширинку. И с ухмылкой, словно бросая вишенку на торт, он снял с себя свою белую «алкоголичку», показывая ей свой идеальный вверх тела — массивное, атлетичное, сухое. — Влюбилась? — прыснул он.       Диана повернула голову в сторону, пряча улыбку, а потом, копируя его ухмылку, сказала: — Ты только никому не говори, но давно.       Тео опустил голову, смеясь. Его руки легли на ее талию, пододвигая ее ближе, сокращая все расстояние. Он стоял коленями на кровати, приближая ее, сидящую к себе, немец однозначно указал на то, что хотел.       Они говорили глазами — его серыми, уверенными и спокойными; и ее небесными — влюбленными, желающими и испуганными.       Боишься? Боюсь. Не бойся, я не сделаю тебе больно. Обещай. Обещаю.       Блондин ободряюще коснулся ее волос, заправляя за ухо. Такая упрямая русская, которая готова перетерпеть хоть пытки ради идеи, такая трусливая в любви. Это была одна из причин, по которой он ее любил.       Диана коснулась неуверенно его ширинки и просто раздвигала ее, уже расстегнутую, будто решаясь. Она стеснялась поднять на него свой взгляд, побежденная страхом, сделать что-то не так или от ее обнаженно-униженного вида.       Приспустив его брюки, она разом припустила его нижнее белье, высвободив его эрекцию. Их соитие всегда происходило так, что она толком не видела его мужское достоинство, и этот неприличный в Союзе орган, испугал ее. Своим размером и этим возбужденным состоянием — набухший, твердый и покрытый венами. Взяв его за бедра, она коснулась своим ртом его конца, и не удержалась от поднятия взгляда на него.       Тео шумно выдохнул, держа голову поднятой, и только через прикрытые глаза он увидел ее.       Я делаю это правильно?       Его рука легла на заднюю сторону ее шеи, медленно направляя ее. Сейчас ее и так большие глаза превратились в огромные блюдца, когда только половина его длины вошла в ее уста. — Не бойся, — шумно выдохнул он. — Моя девочка, ты моя девочка.       Диана ускорилась, чувствуя темп, который он ускорял и сделала она это интуитивно, считывая одно лишь движение его руки у себя на шее.       Его плоть быстро проникала в ее рот снова и снова, почти сразу достигая стенку ее горла и с характерным звуком ударяясь об нее. Расслабив горло, Диана сделала движение вперед, позволяя ему войти еще больше. Она не узнавала себя. Почему ей так хотелось угодить этому мужчине? Почему она испытывала такое наслаждение, видя его испытывающим удовольствие от ее касаний, любви с ней?       Ланской казалось, что она задохнулась, когда его член скользнул в ее горло. Диана подняла на него взгляд, полный слез, но она не останавливалась, хаотично двигая головой. Одинокая слеза спустилась по ее щеке. — Ruhiger-ruhiger. Тише-тише, — его рука скользнула по ее шее, пока сам он поддался назад, давая ей подышать. Рихтер взял ее за шею крепко, но не сдавливая. — Sie machen Ihre Sache gut. Gut gemacht. Ты делаешь хорошо. Умница.       Он положил ее на спину, не отпуская, и еще раз заполнил ее рот. Ее волосы хаотично рассыпались по белой простыне, а сама она смотрела в его лицо — такое сосредоточенное и собранное, почему-то даже сейчас. Как быстро Герр Рихтер возвращался в него. Ее брови были изогнуты домиком, когда его горячая плоть вошла в нее, заставляя уголки рта болезненно тянуться. Тео сделал несколько медленных движений, сдавливая ее шею, что ее веки сомкнулись, и затем его плоть выплюнула жидкость сие удовольствия на полные губы, стекая по подбородку.       Она инстинктивно облизала свои губы, а затем посмотрела на него с испугом. Это так делается?       Он глухо рассмеялся. И будто совсем не устав, Рихтер уже встал с кровати, беря в руку небольшое полотенце. — Да, проглоти, — Диана проглотила. Тео навис над, кладя полотенце рядом. Он собрал пальцем свое семя с ее груди. Пальцем Рихтер коснулся ее губ, и его встретил кончик ее языка. — Du bist so ein unartiges Mädchen. Какая ты у меня дрянная девчонка!       Она рассмеялась, пытаясь его скинуть с себя. Мужчина так хорошо устроился, лежа на ней, положив подбородок на ложбинку меж ее грудей. — Замолчи! — Nein! — он укусил ее за ключицу.       Диана выползла из-под него ближе к изголовью кровати, приподнимаясь, и прижимаясь спиной к нему. Она пихнула его в плечи, заставляя привставать. — Тогда я тебя заставлю замолчать, понял?       Он наигранно удивился. — Фройляйн, засунешь мне свой чулок в рот? — Фу! Тебе такое нравится? — она двинулась вбок и надавила руками на плечи, указывая прилечь. Теперь он, полусидя, касался изголовья. — Странные у тебя… — Du musst mir nichts in den Mund stecken — außer deine süßen Lippen. В рот мне ничего совать не надо, кроме твоих сладких губок, он щелкнул по ее губам.       Диана присела на его идеальный торс, который был словно камень. Она провела пальцами по кубикам… — Как они у тебя появились? — Я когда-то тренировался, — просто ответил тот. — Я тоже хочу тренироваться. — Чтобы тренироваться, нужно много кушать. Если ты будешь много кушать, то я обещаю тебе, что ты будешь тренироваться.       Теодор взял ее руки и притянул к своим губам, смотря ей в глаза.       Она ощутила его плоть снова. Он не мог ей насытиться, и Диана не могла обвинить его в этом. Она тоже не могла. Он был воздухом, которым Ланская дышала. Девушка хотела его не меньше. — Как ты это называешь… ficken фройляйн?       Диана издевательски стала двигать бедрами, задевая его плоть, упирающуюся в ее зад. — Приличные фройляйн не говорят такие слова. — А что они говорят? — она наклонила голову вбок, смотря на его лицо. Он шумно выдохнул. — Geschlechtsverkehr — половой акт. Miteinander schlafen — спать друг с другом. Den Beischlaf vollziehen — совершать соитие. Sich paaren — спариваться, — Тео устало откинул голову, он схватил ее за ягодицы, пытаясь выдержать эту ее детскую пытку. — Ты так хорошо знаешь немецкий, но не знаешь это? Фройляйн должна знать.       Диана согнулась и коснулась его губ, чувствуя как его пальцы впились сильнее в ее нежную кожу. — Фройляйн не обучалась такому в школе.       Он прошептал ей в губы: — Liebe machen. Liebe machen. Заниматься любовью… Говори так, фройляйн.       Тео уже почти поцеловал ее, как она резко отстранилась, упираясь руками в изголовье. — А ficken? Что это?       Он закатил глаза. — Тереть. Двигать взад-вперед. — Фу, — Ланская шутливо дала ему «пощечину. — Ты оскорблял меня, пользуясь моим незнанием!       Рихтер приподнялся, поднимая ее саму за ягодицы и медленно спуская на свой ствол. — Мне можно так говорить, — ее вытянутые руки сильнее впились в изголовье, когда он сказал ей это прямо в губы. — ведь я буду действительно ficken тебя, моя принцесса.       Она протяжно простонала, чувствуя его член впервые полностью. В этой позе, под этим углом, ей казалось, что он разорвет ее в клочья. Диана почти прокричала, когда он сделал движение тазом, прокатывая ее на себе. — Тео!       Тео откинулся на подушку, сильно сжимая ее бедра и издевательски медленно двигая их, вальяжно. Наверняка, он оставит синяки после себя, но Рихтер не переживал — это было бы клеймом. Подтверждением того, как сильно он любит ее, как сильно она ему нужна и как сильно он не хочет ее отпускать. — Тео! Тео… Пожалуйста…              Ему вдруг отчаянно захотелось подтверждения. Хотелось, чтобы её чувство было не случайностью и не мимолётным увлечением, а чем-то настоящим, настолько очевидным, чтобы его невозможно было поставить под сомнение. И, наверное, впервые ему было важно, чтобы это видели и другие тоже. Чтобы она кричала об этом, чтобы это знали все. Каждое «люблю», «да», «пожалуйста» обращали его все прочнее в раба ее веры, пока сердце пронзали стрелы Амура. — Что-то? Громче. — Пожалуйста! Пожал-ста! Пожал-ста! — простонала она.       Он хлопнул ее по ягодице, затем сжимая ее в своей ладони. А потом ослабил хватку. Диана резко была вынуждена двигаться сама — это было больно, но безумно приятно. Она чувствовала словно зуд в причинном месте, который устранить можно было одним способом. Это уже давно перестало быть просто чувством. Оно было похоже на зависимость, от которой не хотелось избавляться. Ей постоянно хотелось искать его взгляд, слышать его голос, чувствовать его присутствие рядом. Когда он был далеко, внутри появлялась странная пустота, а когда оказывался рядом, мир становился понятнее и спокойнее. .       Диана хаотично двигалась на нем, игнорируя дискомфорт. — Еще, еще, — она всхлипнула и ударила по кровати.       Он был готов поклоняться ей такой.       Ее грудь тряслась в такт с ее движениями на нем, что Рихтер не удержался от того, чтобы не схватить ее. Не грубо, и не сильно — а просто оттягивая одну из розовых пик, что она пискнула. — Тео… Тео! Тео! Тео!       Ей казалось, что она в бреду. В какой-то лихорадке, где ей хотелось найти его, найти спокойствие с ним. Лихорадка, от которой не было лекарства. Всё происходящее было неправильно, страшно, невозможно и именно поэтому тянуло к нему ещё сильнее. Ей хотелось найти его, почувствовать рядом, коснуться, убедиться, что он существует и что рядом с ним можно хотя бы на мгновение перестать думать. Только чувствовать, жить, лететь.       Это было похоже на страсть, которая приходит не постепенно, а обрушивается внезапно, лишая человека привычной ясности. Она уже не понимала, где заканчивается её страх и начинается это мучительное, почти болезненное желание быть рядом. Хотелось видеть его лицо, слышать его голос, ловить каждый взгляд, даже самый короткий. Желание любить его.       И он будто отозвался. Рихтер двигался ей на встречу, встречая ее своей возбужденностью. Они неслись на встречу телам друг друга, врезаясь, становясь одним целом.       Рихтер рыкнул и с силой посадил ее на себе, достигая пика. Она закричала, падая ему на грудь. — Вот это… и есть ficken