Красивый. Плохой. Злой.

      В подвале стоял вязкий, тяжелый воздух: смесь сырости, старого камня и густого, сладковатого запаха крови. Лампа под потолком потрескивала, давая жёлтый, неровный свет. Тени от решёток вытягивались по стенам, как чёрные полосы.       Тело лежало на бетонном полу неподвижно, неестественно тихо. Лиза уже произнесла своё короткое, профессиональное: — Мёртв.       Сухо.       Она сняла перчатки, устало бросила инструмент в металлический лоток, со звоном, который прозвучал слишком громко в этом помещении. Звук отразился от каменных стен, будто кто-то ответил эхом. — Он умер до массивной кровопотери, — произнесла она ровно. — Сердце не выдержало.       Немец поднял на неё взгляд. — Вы уверены? — Я ставлю диагнозы не вслепую.       Рихтер стоял в стороне, у стола с бумагами. Его форма была безупречна: ворот застёгнут, ремень ровный, сапоги блестят. Лицо спокойное, будто речь шла о хозяйственном отчёте. Он медленно стянул кожаные перчатки, аккуратно сложил их и, хотя его руки были чистыми, вынул из кармана светлый платок.       Он протёр пальцы. Потом ещё раз.       Тщательно. Неторопливо.       Будто смывал не кровь, которая осталась на его перчатках, а сам факт прикосновения.       Лиза заметила это и отвела взгляд. — Вы понадобитесь завтра, — сказал он ровно, не поднимая глаз от своих рук. — Примерно в это же время.       Она резко обернулась. — Я вам уже сказала, — голос сорвался на истеричное раздражение, — я не обязана…       Он поднял на неё взгляд, в котором не было агрессии или угрозы, но твердость, которая заставила Лизу замереть. Она напомнила оленя, увидевшего охотников перед собой: ее глаза, большие как блюдца, сканировали лицо господина Штурмбаннфюррера.Что он собирался сделать или сказать — она не знала. Ни в чем нельзя было быть уверенной, когда дело касалось Рихтера. — Вы нужны, — повторил он спокойно. — И вы это понимаете. — Я не хочу этим заниматься, — выдохнула обессилено она, опуская свой взгляд. Это был не сколько жест, смотивированный страхом и пресмыканием, сколько нежелание смотреть в его глаза и понимать. — Это не лечение. Это… — она запнулась, подбирая слово, — это не то, чему меня учили.       На секунду в подвале стало совсем тихо, лампа будто перестала трещать.       Рихтер сложил платок и откинул его на стол позади себя, где с маниакальной осторожностью были разложены окровавленные инструменты для допроса. Лизе становилось плохо каждый раз, когда она ударялась о них своим взглядом.       Подошёл ближе, но остановился на расстоянии, ровно настолько, чтобы не вторгаться в ее простианство. — Вас учили спасать жизни, — произнёс он сдержанно. — И вы их спасаете.       Он не повышал голос и от этого становилось лишь дурнее. — Спасаю? — Лиза сдавленно усмехнулась, будто выпуская последний воздух из легких. — Чтобы вы могли…       Она не договорила.       А он слегка наклонил голову.       Это заставило ее осечься. — Мир сейчас устроен так, фройляйн Ланская, что каждый делает своё. Вы лечите — я отвечаю за порядок.       Слово «порядок» прозвучало особенно остро.       Она слишком много раз появлялась здесь, намного больше, чем раньше. После Нового Года Рихтер словно сорвался с цепи, у него было больше энергии и азарта к своей охоте, которая превращалась после в часовые допросы не без присутствия Лизы где-то рядом. Он был любезен: не заставлял ее сидеть в углу все время, смотреть, слышать. Рихтер приказывал позвать ее сверху, когда пульс было сложно нащупать или он замедлялся.       Но все равно Лизе приходилось видеть следствие эффективной работы штурмбанфюррера. — Я не хочу быть частью этого, — сказала она тише, обращаясь будто не к нему, а к кому-то, кто мог слышать ее сверху и как по волшебству изменить все это, бесмысленное и лишенное в жизни, в нечто безболезненное. — Не хочу.       Рихтер некоторое время смотрел на неё. Его лицо оставалось привычно беспристрастным, только серые глаза внимательно бегали по лицу Лизы, словно по строкам книги. Может, он действительно читал то, что было на душе у девицы — она бы тому не удивилась. — Иногда, — произнёс он наконец, — человек не выбирает, частью чего он становится.       Он не мог упустить того, как в Лизином милом личике зародилась эта ярая ненависть к этому месту, роли отведенной ей и работе. И все шло не совсем так, как полагал Герр: Лиза смогла преодолеть этап, когда она винила только себя, и теперь ее гнев пал на него. В карих глазах, которые напоминали мокрые глаза голодного щенка, была обида на него. Лиза выходила из-под его контроля. Сейчас она все больше походила на свою младшую сестру, чем когда либо за все время пребывание немца, которому хотелось рассмеяться прямо на месте — фройляйн понадобилось больше полугода оккупации и беспрекословного повиновения, чтобы заиметь зародыш характера. — Знаешь, Елизавета, — Рихтер выдохнул и обежал своим взглядом, так показательно, труп. — Возможно, я неправ. Может, у нас есть всегда привилегия выбора частью чего становиться. К примеру, Диана все-таки не покорилась судьбе и смогла стать частью партизанского отряда.       Лиза замерла, оглушенная пространственным звоном в ушах.       Нет, он не мог… Если бы он знал… — Ты ведь знала, да? — Рихтер мягко улыбнулся, но в этой улыбке не было ни намека на тепло. — По лицу вижу, что знала. — Что?.. Этого не может быть. Диша никогда… — О, — Рихтер чуть склонил голову, и в этом жесте было столько снисхождения, сколько бывает у взрослого к неумело врущему дитя. — Она была в их рядах, и ее прибывание там было недолгим, но эффективным, должен признать. Именно поэтому я приставил к ней Клауса, чтобы он следил за тем, чтобы она не загнала себя в петлю раньше нужного.       Лиза в ужасе посмотрела на свои руки, перепачканные кровью человека, которого Теодор только что закончил ломать. Перед глазами всё поплыло: на этом стуле могла сидеть Диана. Это могла быть кровь Дианы. Здесь могла быть худющая Диана в рванном платье, с отрезанной грудью, без ногтей и зубов… Ланской стало дурно: запах крови и уже остывшего человека начал бить ей в нос так, словно она снова почувствовала его впервые. Ей хотелось расцарапать себе горло и вернуть наружу свой завтрак, вчерашний ужин, да, даже внутренности, пока этот запах не покинет ее легкие.       Он тяжело вздохнул и в этом вздохе слышалась такая фальшивая, почти божественная скорбь, что Лизе захотелось закричать. — Иногда мне кажется, что я слишком грешен перед своей семьей за то, что трачу столько милости на вашу. Но Господь, видимо, решил, что мне нужно быть терпимым, когда речь идет о близких, — Он на секунду задержал взгляд на её дрожащих плечах, и его губы тронула едва заметная, ледяная усмешка. — Ты сегодня какая-то… излишне нервная, Лиза. Это портит твое личико, но ты постарайся не забывать, насколько я милосерден. Будет очень жаль, если мне придется вспомнить, что я — прежде всего офицер, а уже потом твой благодетель. Помни об этом, когда в следующий раз решишь показать мне свой характер.       Теодор даже поджал губы мол, ему это было неприятно самому говорить, но так нужно было; когда увидел то, что Лиза тряслась, как лист на ветру.       Рихтер медленно опустился на корточки рядом с Лизой. Это не было жестом равенства, скорее, так энтомолог наклоняется к редкому насекомому. Его безупречный китель контрастировал с кровавым фартуком медсестры. — Посмотри на меня, Лиза, — негромко произнес он. Лиза медленно подняла взгляд. Её зрачки были расширены, а в голове пульсировала только одна мысль: Диана. Её маленькая, упрямая Диана могла оказаться на этом стуле. — Вы… вы не сделаете этого с ней, — выдохнула Лиза, и её голос надломился. — Вы же обещали. Вы говорили, что мы под защитой. Я делаю всё… я здесь, я лечу их, я помогаю вам!       Она почти умоляла.              Рихтер чуть заметно улыбнулся, одними углами губ. Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, убрал выбившуюся прядь с её лба. Жест был пугающе ласковым, но Лиза вздрогнула, словно к ней прикоснулось лезвие. — Конечно, дорогая. Ты очень помогаешь. Без твоих стараний этот господин на стуле не протянул бы и часа, а мне нужно было гораздо больше времени. Ты даришь мне это время, Лиза. Это и есть твоё милосердие, — он сделал паузу, любуясь тем, как ужас проступает на её лице. — Но вот в чем вопрос…       Он склонил голову набок, разглядывая её с искренним любопытством. — Интересно, будет ли Диана благодарна, когда узнает, какую именно помощь вы мне оказываете.       Лиза замерла.       Он будто размышлял вслух. — Она ведь такая принципиальная. Такая… чистая в своих убеждениях.       Лиза почувствовала, как к горлу подступает паника, сменяющая страх.       Она осознала, что сказано до никогда не было угрозой всерьез: если он знал, и если у них с Дианой все относительно неплохо со стороны… значит, он простил ее. Значит, он любит ее. Он не бросит ее в подвалы гестапо. Не тогда, когда она его.       Но с удовольствием расскажет ей о том, что её сестра далеко не такая, какой привыкла казаться. — Она не должна знать. — Почему?       Ответа не было.       Потому что Диана бы возненавидела её. Потому что сестра видела мир чёрно-белым, а Лиза уже жила в сером. Она не принадлежала ничему, что имело бы объяснение.       Он мягко кивнул, будто понял всё без слов. — Я никому не рассказываю лишнего, — произнёс он спокойно. — Я защищаю вашу семью. Даже от самой себя.       Это прозвучало почти заботливо.       Он поднялся, поправил китель, вновь стал выше, холоднее. — Просто помните, Лиза, — сказал он, уже отходя, — милосердие — вещь редкая. И я не люблю, когда его принимают как должное.       Он не угрожал.       Но она прекрасно поняла.       Он поправил манжету и посмотрел на часы, словно разговор о разрушении её души был просто короткой паузой в его плотном графике. — Иди домой, Лиза. Умойся. И постарайся улыбаться сестре за ужином.       Это звучало как издёвка.       Лиза осталась в подвале одна.       Шаги Рихтера стихли где-то наверху, дверь закрылась мягко, почти вежливо. И именно эта вежливость сейчас давила сильнее всего.       Она медленно опустилась на стул у стола, не чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань платья. Пальцы всё ещё были в мелкой дрожи, той самой, которая появляется не от страха, а от осознания.       Лиза ведь всегда старалась видеть в нём другое.       Знала про ужасы концлагеря и гетто, и благодарила Господа, молясь маленькой иконе сына его у себя в спальне, о том, что Рихтер не был таким. И Лиза цеплялась за это. Ей было легче верить, что в нём просто слишком много войны; что форма есть оболочка, что если снять китель, останется мужчина, который способен на добро, что убивать в подвалах комендатуры он был вынужден, чтобы установить власть своей страны, от которой зависела его жизнь.       Но сегодня…       Сегодня он сел рядом с ней на корточки, как человек, который точно знает, на какие струны нажать.       Он не угрожал.       Он просто напомнил, что её сестра жива потому, что он так решил.       Он напомнил, что её руки — часть его системы.       Он напомнил, что её «раздражение» — привилегия, выданная им же.       Для него это была логика.       Работа.       Порядок.       И вдруг впервые допустила мысль, от которой раньше отмахивалась. Он не разделяет себя на доброго и злого, ведь он один и тот же.       В нём нет трещины.       В нём нет внутреннего конфликта.       И именно это делает его неисправимым.       Если бы он мучился… если бы злился, срывался, терял контроль, можно было бы надеяться, что в нём идёт борьба. Что добро и зло внутри него спорят.       Но он спокоен.       Он убеждён.       Он считает себя рациональным.       Лиза почувствовала, как внутри что-то медленно оседает. Не страх. Не ненависть. Разочарование. Она так хотела верить, что он — сложный, что он жертва обстоятельств, что если закончится война, он станет другим. Хорошим для Дианы, для них, ведь он почти часть семьи. А сейчас впервые подумала: нет. Война не исказила его. Она просто дала ему место, где быть собой. И от этой мысли стало по-настоящему мерзко.       Лиза закрыла глаза.       Ей было страшно не только за себя.       Ей стало страшно за Диану.       Потому что Диана ведь надеется, что может его изменить. Или хотя бы выстоять рядом. А Лиза впервые осознала: рядом с таким человеком не выстаивают. К нему либо привыкают… либо ломаются.       И самое горькое, она сама уже привыкла, как Клаус.

***

Днем ранее       Воздух в кабинете комендатуры был, как выдержанный коньяк, и насквозь пропитан ароматом дорогих сигарет «Reemtsma». Солнце, по-февральски яркое и холодное, резало глаза, отражаясь от начищенных до зеркального блеска пряжек на мундирах. Клаус сидел в низком кожаном кресле, утопая в его мягкости, и с ленивым любопытством наблюдал за Рихтером.       Он чувствовал от друга несвойственное ему чувство триумфа. Это было не о сухой радости офицера, которая была бы более органичной; это было хищное удовольствие мужчины, который наконец-то получил то, чего так давно желал. — Значит, в область, — Клаус покрутил в пальцах тяжелую серебряную зажигалку, слушая, как Теодор диктует распоряжение о его командировке. — Инспекция гарнизонов, проверка складов… Или что? Скука смертная, Теодор. Неужели наша Диана отныне есть объект второго ранга?       Клаус хитро прищурился, глядя на друга поверх огонька сигареты. Ему нравилось подначивать Рихтера, особенно когда тот пребывал в таком редком, почти пугающем благодушии. — Признайся, — Клаус пустил колечко дыма в сторону массивного дубового стола. — Еще месяц назад ты выставлял три кольца оцепления вокруг её спальни, когда переступал порог дома. Твоя дикарка была для тебя стратегической целью номер один Восточного фронта, поважнее самой Москвы. А теперь ты отправляешь своего самого верного пса, меня, стеречь амбары с гнилой картошкой в северном секторе?       Рихтер медленно повернулся от окна.       Солнечный блик скользнул по его высокому лбу и замер в светлых, пронзительных глазах. На его губах играла та самая полуулыбка, которая заставляла машинисток в штабе краснеть, а пленных седеть. — Видишь ли, Клаус, — голос Рихтера звучал как виолончель, глубоко и резонирующе. Он перешел на русский, что делал в последнее время так часто. Акцента почти не было. — Стратегия меняется, когда крепость выбрасывает белый флаг. Иногда и Москва сдается, просто открывает ворота и выносит ключи на бархатной подушке. Прямо в руки победителю.       Клаус многозначительно поднял брови, его лицо изобразило высшую степень комического изумления. Он откинулся на спинку кресла, и кожаная обивка сочувственно скрипнула под его весом. — Ключи на подушке? — Клаус хмыкнул, едва сдерживая смешок. — Поздравляю, Ваше Величество. Но смотри, наш «Восточный фронт», он такой, коварный.       Рихтер лишь снисходительно хмыкнул, не принимая иронию всерьез. Он подошел к огромной настенной карте, где линии фронта извивались, как змеи в банке. Его палец уверенно лег на район Ржевского выступа. — Берлин требует ясности после того, как нас откинули от Москвы, — произнес Теодор, и его голос снова обрел ту сухую, интеллектуальную мощь, за которую его ценили дома. — Когда линия фронта снова приблизится к Москве, мы должны быть готовы. Берлин хочет, чтобы когда наша армия была здесь, мы не получили двойного удара.       Он обернулся к Клаусу, и его взгляд на секунду стал колючим. — А чтобы армия дышала спокойно, в тылу должен быть идеальный порядок. А у нас тут, под самым боком, до сих пор крысиное логово. Воронов. Мы ведь так его и не поймали. Целый чертов город скрывает этого деревенщину.       Клаус страдальчески поморщился, потирая висок. Это имя действовало на него как наждачная бумага по стеклу. — Воронов… — проворчал он, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Не тот ли это лесной Ромео, что в свое время нашу Диану в партизанство сманил?       Рихтер брезгливо дернул углом рта, словно учуял неприятный запах. Его лицо на мгновение утратило свое триумфальное сияние, сменившись выражением холодного, кастового презрения. — Он, — отчеканил Рихтер. — Но теперь, когда она осознала свою истинную ценность под моим крылом, эта страница вырвана и сожжена. Мне нет дела до этой никчемной ошибки прошлого моей фройляйн, но есть дело до него, когда он заноза в заднице моей армии.       Блондин дернул носом вверх на мгновение.       Клаус посмотрел на Теодора и подавил вздох. Он видел, что за этим все равно скрывается нечто личное. Рихтер ненавидел Воронова не за взорванные мосты, а за то, что тот когда-то держал за руку женщину, которая теперь, по всем правилам войны и любви, принадлежала только ему.       Трофей его войны, его Ланская. — Ну, раз ключи у тебя, а Воронов — мусор, — Клаус тяжело поднялся с кресла, поправляя портупею и натягивая фуражку. — Постараюсь за выходные. Только если деревня меня не сманит своими изысками.       Рихтер лишь шутливо погрозил ему пальцем, возвращаясь к своему превосходному расположению духа.       Когда Клаус уже взялся за тяжелую бронзовую ручку двери, Рихтер окликнул его: — Постой.       Голос Теодора не был командирским, но в нем прозвучала та редкая нота, которая заставила Клауса замереть и обернуться.       Рихтер подошел медленно, сокращая дистанцию до той черты, за которой       заканчивается устав и начинается нечто, чему у них обоих не было названия.       В жизни Клауса Рихтер был единственной константой. Они были антиподами, которые шли параллельно, но совершенно в разных направлениях. Один карабкался вверх, отталкиваясь от всего и кого можно, пока второй старался лежать на воде так, чтобы она не позволила ему утонуть. Однако, это был именно Рихтер, кто был всегда рядом с ним, не смотря на свой дрянной характер и тотальную беспринципность.       Они не говорили «спасибо». Они просто курили одну сигарету на двоих, глядя на догорающие деревни. Каждый раз.       Рихтер остановился в шаге от него и, вопреки своему обычному педантизму, протянул руку, поправляя чуть сбившийся воротник шинели Клауса. Жест был отеческим, наставительным, но пальцы Теодора на мгновение задержались на сукне дольше, чем обычно — В северном секторе дороги — сплошной лед, — негромко произнес Рихтер, глядя не на друга, а куда-то в район его петлиц. — Не гони водителя. И не вздумай предпринимать решения на горячую голову. Ты мне нужен в Смоленске целым, а не в виде героического некролога в берлинской газете.       Клаус хмыкнул, чувствуя, как внутри потеплело от этой скрытой, колючей заботы. — О, Теодор, — он театрально закатил глаза. — Ты так волнуешься, будто я твоя первая любовь, а не старый боров, переживший польские кампании. Не бойся, я буду осторожен, как девственница на первом балу. Не буду доверять сомнительным мужчинам, звавшим погулять в лес.       Рихтер едва заметно дернул щекой, его версия улыбки. Он вытащил из кармана кителя плоскую серебряную флягу и, не глядя, сунул её в карман шинели Клауса. — Там французский коньяк. Не выпей все сразу, — сухо добавил он. — А ты, пригляди там за Лизой… одним глазом, — Клаус вдруг замялся, его веселый голос дал трещину, едва ли заметную. — Она очень мне дорога, понимаешь?       Рихтер посмотрел на него своим прозрачным взглядом, в котором на долю секунды отразилось понимание. Лиза — Твоя девица интеллектом обделена, — отрезал Рихтер, возвращаясь за стол. — Она не знает, что идет война, и, к сожалению, это её главная проблема. Но я пригляжу. — Вернуть я с процентами, — Клаус подмигнул, лихо козырнул и исчез за дверью, оставив после себя лишь легкий запах табачного дыма и холодный сквозняк.       Рихтер остался один. Он сел в кресло, глядя на закрытую дверь, и его рука непроизвольно потянулась к воображаемому воротнику на своем собственном мундире, который был снят и покоился на спинке стула в углу.       Он ненавидел проявлять слабость, но в этом проклятом Смоленске 1942 года, Клаус был единственным человеком, который знал Рихтера. Так ему казалось.

***

— Этот фарфор — одно из немногих сокровищ, которые пережили революцию, Теодор, — произнесла Алина, изящно наклоняя тонкий носик чайника. Её голос был ровным, светским, лишенным и тени того липкого страха, что душил её дочерей почти что посменно. — Мейсен. Мой дед привез его из Дрездена.       Рихтер, сидевший напротив, выглядел в этой обстановке пугающе органично. Он снял китель, оставшись в кипенно-белой рубашке, которая подчеркивала его породистую бледность. Он держал чашку за тонкую ручку так осторожно, но умело, это было для него обыденностью. — У вашего деда был отменный вкус, Алина, — отозвался он, чуть прищурившись на свет свечи. — В Дрездене умеют ценить форму. Но, признаться, чистота линий этого сервиза восхищает меня даже больше, чем его происхождение. В нем есть… традиционная работа.       Они беседовали как старые знакомые в берлинском салоне: обсуждали обжиг, тонкость росписи и историю европейских мануфактур. Это был диалог двух аристократов, которые нашли друг друга в эпицентре ада и решили сделать вид, что ада не существует по правилам высшего общества, не пренебрегая этикетом.       Мама и Рихтер были безумно похожи, теперь могла заметить Лиза. Алина не уступала Рихтеру ни в беспринципности, ни в беспристрастности, и ни в манипулятивности. Она носила на лице ледяную маску, за которой и эмоций то давно не осталось, как и теплоты дышу, ведь все спрятанное под ней давно превратилось в лед тоже. Если Рихтер строил своих солдат и наслаждался завоеванием новых разумов, Алина строила их и их разумы. Она давным давно превратила дом, особенно теперь эту столовую, не без помощи немца, в театр, где каждый был обязан играть отведенную постановщиком ему роль. И сама наслаждалась этим.       Лиза сидела по правую руку от Алины, бледная, как полотно. Её пальцы судорожно сжимали салфетку под столом. Она всё еще чувствовала запах из подвала, и вид красного брусничного варенья в хрустальной вазочке вызывал у неё тошноту. Диана, сидевшая напротив сестры и не сводившая глаз с Рихтера, еще больше заставляла Лизу хотеть вывернуться на изнанку. — Ну, и толку от этого фарфора? Меня не впечатляет то, куда наливают чаи, когда было бы полезнее влить хоть что-то себе в голову.       Алина Ланская едва заметно вздрогнула. Её взгляд, холодный и острыс, метнулся к дочери. — Диана, — осекла она её тихим, но стальным тоном. — Не перебивай Герра, это невежливо. Занимайся своим чаем.       В воздухе повисло тяжелое напряжение, но Рихтер лишь негромко рассмеялся. Это был мягкий, искренний смех, который заставил Диану вспыхнуть от странного удовольствия. — Я прошу Вас, Фрау, не лишайте меня удовольствия, — Рихтер перевел взгляд на Диану, и в глубине его зрачков блеснуло то самое озорство, от которого у Лизы по спине пробежал холод. — Ваша дочь обладает редким даром, она не боится сказать, что у нее на уме, даже если это идет в разрез с политикой партии.       Диана чуть прикусила щеку изнутри, стараясь скрыть довольствие. — Да, не согласна.       Рихтер слегка наклонил голову, его серые глаза внимательно следили за каждым движением Дианы. Он позволил себе тихую улыбку, такой мягкой, деликатной, что согревала атмосферу, и ответил, показательно вежливо: — Конечно, фройляйн, вы имеете право на собственное мнение. Даже если оно совершенно противоположно моему…       И тут он, не торопясь, сделал паузу, словно дав ей выиграть спор, но взгляд оставался тем же, взрослым, уверенным, в нём ощущалось то интимное чувство, которое он прячет под маской сдержанности: признание её силы за столом и уязвимости перед ним одновременно.              Диана, несмотря на внутреннее сопротивление, почувствовала, как от этого взгляда кровь приливает к щекам. Она пыталась отвлечься на слова, но не могла между ними висела невидимая связь, слишком близкая, слишком личная, чтобы быть только словесной баталией. — Но Вы знаете, просто позвольте мне, фройляйн, — он заранее знал о том, как стянутся, словно тучи, ее темные брови друг к дружке, как только она решит, что он хочет ее переубедить. — Я расскажу вам о том, как разнообразие сервизов раньше было языком высшего общества. К примеру, хозяйка держала подле себя несколько чашек с разными цветочными узорами. Такой, кстати, есть у Мейссена. И разливая чай, делала небольшую манипуляцию, и давала ту, что с незабудками, дабы высказать свою симпатию. А если желтую розу, то так она говорила об охлаждение чувств или же ревности.       Кажется, сестренке действительно было интересно слушать немца, ведь она не отрывала от него своего взгляда, который кричал о восхищение, как бы она не старалась это спрятать. Это появилось у Дианы давно, как бы она это не отрицала, блеск признания его возвышенности и образованности. — Были сервизы с моментами сражений, это был бы скандал и абсолютное унижение, если бы правителю подали посуду с его поражением. В то время, как принести сервиз со своим гербом почти расценивалось, как предложение о союзе, а принятие его, согласие на союз, соответственно, — голос Рихтера был таким бархатным, что проникал в голову, особенно Дише. Он мягко улыбался, видя сосредоточенный голубой взгляд, но его глаза скользили по всем сидящим за столом ради приличия. — Хозяйку судили не только по ее внешнему виду и ее жилищу, но и по умению сервировать стол. Избыток золота кричал о вульгарности, в то время как сервиз для завтрака не мог быть тяжело украшенным и ярким, а пастельным с цветами или минималистическими узорами, почти прозрачным. А к вечеру, особенно выходного дня, подавался самый роскошный сервиз, как кульминация вечера.       Он замолчал, делая небольшой глоток чая, пока его глаза были бесстыдно направлены на Ди. — Однако, — Диана дернула носом вверх. — Ваше правительство не ценит легкомысленные французские рокайли, а признают функциональность, как первостепенное качество предмета, потому у всех офицеров в доме белоснежные наборы с минималистическими государственными символами, не так ли? Разве вы не за распространение «нового» Мейсенна — с германскими цветами, белоснежно чистого и лишенного ненужного?       Рихтер посмотрел на нее показательно пораженно, позволяя своим бровям взлететь вверх, но ничего он не поделал с мягкостью, которая была слишком заметной, ибо чуждой, в офицерских глазах. — Неужели вы соглашаетесь с политикой моей партии? — Я просто не соглашаюсь с вами.       Рихтер рассмеялся. — Да, иногда вы можете быть правы. Но только иногда…       Он чуть дольше, задержал взгляд на трепещущих ресницах Дианы, затем снова повернулся к Алине, как ни в чем не бывало. — Так вы говорили, вторая часть сервиза осталась в Москве? Какая досадная потеря для семьи…       Лиза смотрела в свою чашку и видела в отражении чая не своё лицо, а пустые глаза мертвеца из подвала. Она теперь понимала, что раньше чувствовала Диана, что эта идиллия — самая страшная пытка Рихтера. Он не просто захватил их дом, он заставил их играть в семью, пока под их ногами разверзалась пропасть. Как же получилось так? Ее Диана ведь поняла все уродство его натуры, стоило переступить ему их дом — намного раньше, чем Лиза. Как же теперь она все-таки сдалась? Как же в этом своем малодушие Рихтер смог обольстить такую, как ее сестру?       Теперь Лиза чувствовала: Рихтер делал Диане больно, а затем зашивал раны нанесенные собственноручно. Свою мерзкую фашистскую тактику он применял и к ее сестренке, только не банально в физическом плане, пытал ее и подлечивал, чтобы протянула подольше. А Диана… наверное, не выдержала. Наверное, она сдалась и приняла его насильную пропаганду семьи.       Голубые глазки сестренки скользили по немецкому профилю мужчины, пока тот говорил с их матерью. Едва ли она могла скрыть то, как он заставлял ее душонку нервно трепетать. Но было ли то настоящим? Лиза очень сомневалась. Для нее это все походило на иллюзорный замок из песка, который Рихтер строил, утопая в нем сам.       И она тоже была виновата. Лиза подталкивала Диану к нему… А Рихтер потому и «покорил» Лизу, зная, что она единственная с кем Диана может поговорить. Потому, как только Диана уже была с ним, Лиза и необходимость сохранять ее обожание не были для Рихтера нужны.       Перед глазами всплыли картинки, которые уже никогда не развидеть. Если бы Диана только знала, что скрывается за его безупречным кителем… Таня на площади была не о чем.       Лиза знала, как он загоняет иглы под ногти старикам; как спокойно, прикуривая сигарету, наблюдает, когда человека подвешивают на дыбу, пока суставы не начинают выходить с сухим треском. Она слышала шипение раскаленного железа на живой плоти и видела, как Рихтер морщится от запаха паленого мяса, но не от жалости, а просто потому, что это портит воздух. Она знала о ванне с ледяной водой, где людей держали часами, пока их кожа не становилась синей, а сердце не начинало давать сбои, и всё это ради одного имени, одного адреса.       Лиза не могла сделать Рихтера монстром, не признав, что сама стала его верной прислужницей. И этот страх — потерять любовь сестры, увидеть в глазах Дианы такое же презрение, с которым та раньше смотрела на немца — связывал Лизу крепче, чем любые приказы гестапо.       Клаус, где же ты? Ты мне сейчас так нужен…

***

      Конец февраля в этих лесах всегда был паршивым: колючий ветер сбивал дыхание, а снег под сапогами превращался в грязное месиво. За спиной Клауса догорала деревня. Пламя лизало черное небо, и треск сухих бревен был единственным звуком, нарушавшим мертвую тишину округи. Клаус стоял на окраине, привалившись к обледенелому дереву и курил, пряча огонек сигареты.       Он знал, что ни один ребенок сегодня не сгорел. Вчера, когда его отряд , пацаны, знавшие только бла вкус насилия, зачищал крайние избы, Клаус успел перехватить одну из женщин. На своем ломаном, корявом, но уже вполне понятном русском он прошипел ей уводить малых в лес. Она смотрела на него, как на восставшего из ада, но, судя по пустым колыбелям, которые они нашли сегодня утром, она его услышала.       К нему подошел Ганс, его заместитель. Он был старше, опытнее, но к Клаусу относился с тем подчеркнутым уважением, которое заслуживают только те, кто не боится лезть в самое дерьмо вместе с солдатами. Рихтер такого уважения не заслуживал.        Ганс поправил ремень автомата и встал рядом, глядя на огонь. — Все по плану, господин Гауптштурмфюрер — негромко произнес Ганс. — С деревней покончено, но доклады из штаба тревожные.       Клаус медленно выпустил дым. — Что они говорят? — Партизанская активность в этом секторе выросла на тридцать процентов по сравнению с прошлым месяцем, — Ганс начал отчитываться детально, почти по-деловому, как будто они были не в горящем аду, а в кабинете. — Теперь они атакуют не только эшелоны со снабжением, но и мелкие патрули. В соседнем районе вчера перехватили двух наших связных. Никто не выжил.       Клаус молчал, глядя, как рушится крыша крайнего дома, выбрасывая в небо сноп искр. — Люди становятся смелее, — добавил Ганс уже менее официально. — Каждая сожженная изба, кажется, дает им только больше поводов для борьбы. Если так пойдет и дальше, весной лес станет для нас смертельной ловушкой.       Клаус затянулся в последний раз и бросил окурок в черную лужу под ногами. Ему было тошно. Тошно от запаха паленой шерсти и дерева, тошно от этой бесконечной статистики смертей. Он думал о Лизе. — Мы делаем, что можем, Ганс, — холодно ответил Клаус. — То, что приказывают.       Он думал о том, что эта земля обладает странным свойством: она не принимает их. Сколько бы они ни сжигали, сколько бы ни втаптывали в грязь, лес за их спинами продолжал дышать, шептаться, выжидать.       Клаус чувствовал себя песчинкой в механизме, который медленно перемалывает сам себя. - Ты провел допросы? - он будто вышел из транса, его стеклянный взгляд сфокусировался в одно мгновение. - Мне нужно знать о Воронове.       Ганс подошел ближе, его сапоги чавкали по жиже, состоящей из пепла и подтаявшего льда. Он вытянулся, соблюдая ту долю субординации, которая была продиктована не только уставом, но и искренним признанием авторитета Клауса. — Конечно, как вы и приказывали, — начал Ганс, понизив голос, хотя вокруг были только свои. — Наши осведомители в секторе Б-4 сообщают о движении. Есть зацепки по местонахождению Андрея Воронова. Его видели у старой мельницы, в трех километрах к северо-востоку. Говорят, он координирует там последние атаки на пути снабжения. — Знаете, Ганс, этот человек — тот подарок, который Рихтер хотел еще на Рождество. И мы сейчас уже чертовски опаздываем. И пока Воронов остается в лесу, Рихтер не успокоится. И мы тоже. - Значит, мы сожжем этот лес, пока ему негде будет прятаться.

***

Утро выдалось холодным, с тем самым серым, липким светом, который не обещает тепла. Лиза убирала со стола остатки завтрака. Фарфор тихо звякал, и этот звук отдавался в её голове тупой болью. Рихтер и Диана уехали полчаса назад, Теодор лично вызвался сопровождать её. Он превратил это в пьесу: безупречный офицер, опекающий юную учительницу.       Лиза чувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги за Клауса. То, что Рихтер оставил Диану без тени в лице Клауса, говорило лишь об одном: там, в области, творится что-то запредельное.       С лестницы послышались размеренные, сухие шаги. Спустилась Алина. Она была в пальто, в шляпке с вуалью, с безупречной осанкой, Снежная Королева, собравшаяся на службу в городскую библиотеку. Лиза посмотрела на мать с горькой усмешкой. Кому сейчас нужны были книги? В городе, где все привыкли к голоду. — Елизавета, проследи, чтобы к ужину серебряное блюдо было вычищено, — холодным, будничным тоном произнесла Алина, поправляя перчатки. — И не забудь заказать дрова у старосты. В доме становится зябко.       Лиза замерла с грязной тарелкой в руках. Это спокойствие матери, эта её невозмутимая игра в нормальную жизнь вдруг показались ей верхом безумия. — Дрова, мама? Серьёзно? — Лиза выпрямилась, глядя матери прямо в лицо. — Тебя только это беспокоит? То, что в доме холодно? Тебе не кажется, что у нас тут... — она запнулась, подбирая слова, — ...слишком тесно стало? Особенно когда Герр Рихтер и Диана остаются наедине.       Алина замерла на секунду, её взгляд стал прозрачным, а она даже не повернула головы. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, Лиза. Постарайся не заниматься сплетнями, это не к лицу девушке твоего круга.       В Лизе что-то лопнуло. Вся та мерзость, которую она видела в подвале, весь тот страх за Клауса и осознание того, каким двуликим является Рихтер, выплеснулось наружу. — Ребенок?! — Лиза почти выплюнула это слово, сделав шаг к матери. — Мама, хватит играть в благородство! Ты что, ослепла? Или тебе так удобно не видеть, как этот «покровитель» смотрит на твою младшую дочь? Ты думаешь, он провожает её в школу из вежливости? Он должен был уехать на час раньше! Но ждал ее… Из вежливости! Ха!       Алина наконец повернулась, её лицо было белым, как мел, но маска не дрогнула. — Довольно, Елизавета.       Голос натянулся. — Нет, не довольно! — Лиза сорвалась на истеричный крик. — Между ними давно нет ничего приличного, мама. Между ними то, от чего нормальных людей тошнит. Он спит с ней. Тебе не мерзко? Тебе не хочется вымыть руки после контакта с ним? Мне мерзко, что я тебе поддакивала и позволила сестренке оказаться под…       Алина ударила её и звук пощечины повис в тишине кухни. Лиза отшатнулась, прижав руку к лицу, но не отвела взгляда, полный горечи предательства. — Никогда, — прошипела Алина, и в её глазах на мгновение промелькнул такой первобытный страх, что Лиза поняла: мать всё знает. — Никогда больше не смей произносить это вслух. Ты поняла меня?       Алина поправила шляпку, её руки едва заметно дрожали, но голос снова стал стальным. — Я ухожу в библиотеку. Займись делом.       Стук ее каблучков об пол был быстрее обычного, она вышла, оставив Лизу одну среди грязной посуды. Лиза стояла и чувствовала, как на щеке разгорается пожар.       Внутри было пусто. Алина быстро нашла управу на ее тревожные мысли, одним движением она убила их. И что-то внутри Лизы. Там… там что-то сломалось, Ланская сама это чувствовала, правда не знала где именно и не ощущала боли. Скорее отсутствие чего-то, что было раньше на месте.       Она бы и осталась так стоять, с пустым взглядом ее янтарных глаз, если бы не звук в прихожей. Ноги пошли сами. Кто еще? Мама? Рихтер?       В прихожей стоял Клаус. Он выглядел как выходец из преисподней: шинель была забрызгана грязью и сажей, лицо осунулось, глаза покраснели от бессонницы. От него за метр несло гарью и тем самым запахом смерти, который Лиза теперь узнавала безошибочно.       Он увидел её, и его лицо на мгновение дрогнуло, теряя свою глупую солдатскую маску. — Лиза... — прохрипел он. Его голос был сорван.       Она не выдержала. Лиза бросилась к нему, врезаясь в его жесткую, вонючую шинель, и уткнулась лицом в холодное сукно, глотая слезы и запах пожарищ.       Лиза не дала ему сказать ни слова. Она видела, как он открыл рот, чтобы что-то произнести, возможно, оправдание, но она прижала пальцы к его губам. - Ничего не говори. Ничего не нужно говорить, - пролепетала она своим тонким голоском.       Она потащила его в ванную, комнату, которая в этом доме еще сохраняла остатки цивилизации. Блондинка суетилась, почти лихорадочно: разожгла колонку, наполнила огромную медную лохань горячей водой. Пар мгновенно заполнил тесное пространство, оседая каплями на зеркале и кафеле. Она помогла ему снять эту проклятую шинель, которая, казалось, весила тонну, расстегнула пуговицы кителя. Когда Клаус наконец остался без своей брони, Лиза увидела, какой он на самом деле — изможденный, с темными кругами под глазами и гематомами на его торсе.       Ланскея усадила его в воду и взяла кусок мыла, пенящегося так обильно, что оно на мгновение скрыло грязь. И она начала болтать. — А Диана вчера нашла в саду подснежники, представляешь? Совсем крошечные, едва проклюнулись из-под этой серой каши, которую мы называем снегом, — Лиза терла его спину мочалкой, стараясь не смотреть на свежие кровоподтеки от лямок снаряжения. — Она принесла их в дом, а мама рассердилась, сказала, что в такую погоду цветы должны бороться за жизнь в земле, а не вянуть в вазе. Если уж суждено завянуть, то пусть хотя бы в тепле.       Клаус закрыл глаза, его голова откинулась на край ванны. Он дышал тяжело, но постепенно его плечи начали расслабляться. Вода вокруг него становилась серой, почти черной от сажи, но Лиза продолжала поливать его из ковшика, смывая слой за слоем ту ночь, которую он провел в лесу.       Она взяла ковшик и начала медленно поливать его волосы, вымывая из них запах гари. Клаус молчал, он жадно впитывал её голос, её приземленные рассказы о соседях, о цветах, о дурацком желудевом кофе. Для него это была единственная реальность, в которой он не был тем, кем он был. — Лиза... — выдохнул он, когда её рука коснулась его щеки. — Ш-ш-ш, — она нежно провела ладонью по его скуле, смывая развод сажи. — Не перебивай. Я еще не рассказала тебе, что Дымок вчера стащил кусок колбасы прямо из-под носа у твоего друга.       Она видела, как на его губах появилась слабая, едва заметная тень улыбки. Это была победа. Она вырвала его у войны на эти несколько минут. Был только Клаус, запах мыла и тепло её голоса, которое она отдавала ему без остатка, лишь бы он не открыл глаза и не заговорил о том, что он пережил. Это было эгоистично, но по другому Лиза не могла, она бы сошла с ума.       Пар заполнил ванную комнату так плотно, что зеркала превратились в мутные белые полотна. Клаус вдруг подался вперед, перехватил Лизу за талию и с неожиданной, почти мальчишеской силой затянул её к себе. Лиза вскрикнула, когда подол её платья намок, тяжелея на бедрах, и она оказалась прижатой к его мокрой, горячей груди прямо в одежде. — Клаус! Платье... — выдохнула она, но он не слушал.       Он уткнулся лицом в её шею, вдыхая запах её кожи, который не смогли перебить ни хлорка, ни мыло. Его плечи больше не были каменными. Здесь, в этой лохани, он вдруг стал тем самым парнем. Клаус отстранился на мгновение, его мокрые волосы облепили лоб, а в глазах, вопреки усталости, заплясали искорки. — К черту платье, Лиззи, — он улыбнулся, и эта улыбка была такой светлой, что у неё защемило сердце.       Но радость его была недолгой. Клаус замер, всматриваясь в её лицо. Он провел большим пальцем по её щеке. — Что с тобой? Лиза, что случилось, пока меня не был тут?       Лиза сглотнула. Весь тот груз, что она таскала в себе, всё это хлынуло наружу. Она прижалась лбом к его мокрому плечу и заговорила быстро, глотая слезы. — Я ошибалась в нем, Клаус. Я думала, Рихтер… он твой друг, он наш друг, почти семья… А он... он чудовище. Я лечу людей в подвале только для того, чтобы он делал это дольше. Какой глупой я была! Как я могла верить, что он пытается договориться с ними. А мама... мама бьет меня по лицу, стоит мне открыть рот! Я хочу рассказать Дише всё! Хочу закричать ей, кто он такой на самом деле, чтобы она бежала от него, пока не поздно...       Клаус резко перехватил её за плечи. Его пальцы впились в ткань платья, останавливая её истерику. — Нет. Вообще не думай об этом, Лиза. Слышишь? Если ты скажешь ей хоть слово, Рихтер окончательно уйдет с цепи. Ты не понимаешь, с кем мы имеем дело. Он не просто любить Диана, он болеет.       Клаус вытер воду с лица и посмотрел на Лизу с нежностью. Бедная его девочка, его нежная Лиза. Он не знал девушки, чья натура была тоньше.       Он понизил голос и сказал то, что не должен был. Но он не был Рихтером, который скрывал от Дианы каждый вздох, который был неправильным. — Знаешь, почему он так одержим этот партизаны? Да, это важно, но для Рихтера это личное. Там был тот, кто когда-то втянуть Диана к партизаны. Это он убедил её предать Тео несколько месяц назад. Рихтер считает, что он украл у него её на момент. Месяц шел, даже Диана простил, но чтобы простить Диана, он должен был сделать другой виноватый в своей голова.       Лиза застыла, её сердце пропустило удар. Вода в ванне остывала, но ей стало жарко от этой правды. — Он... он хочет поймать Андрея? — прошептала она. — Он хочет притащить голову этот Андрей наш рука к ногам Дианы, чтобы она навсегда поняла: никто не защитит её, кроме него. И никто не смеет забирать то, что его. Он выжжет полстрана, лишь бы стереть память об ее предательства. - Никто не сделает ей больно, кроме него.       Лиза в шоке смотрела на Клауса. Она и представить не могла масштаб этой бездны. Оказывается, вся эта война в их области, эти сожженные деревни, эти облавы и пытки, были лишь кровавой декорацией к одной-единственной одержимости Рихтера. Весь мир должен был сгореть только ради того, чтобы одна девочка больше никогда не смотрела в сторону леса. — Ты не права, мой Лиза. Сделать больно может каждый, но он есть любить ее больше, чем я могу сказать на русский.       Клаус чуть отстранился, его пальцы, всё еще влажные и пахнущие мылом, осторожно приподняли подбородок Лизы. Он всматривался в её глаза с той пронзительной серьезностью, которая была ему не присуща. — Лиза, эй, — его голос стал опасно тихим. — Почему ты вдруг так сказать? Как ты понять, что Рихтер не такой?       Он не верил, что на Лизу произвело такое впечатление резкое осознание намерений Тео в использование ее медицинских навыков.       Лиза судорожно вздохнула, чувствуя, как мокрая ткань платья липнет к телу, холодя кожу. — Он посадил меня рядом с собой, Клаус, прямо возле тела... Он был таким добрым и сказал, что Господь наделил его милосердием по отношению к нашей семье, — она всхлипнула, и слова посыпались из неё ломаными кусками с хаотичными всхлипами между. — Он намекнул, что Диана не будет в восторге, если узнает, что я делаю, что я его помошница. Он шантажирует меня ей, Клаус. Он заставляет меня чувствовать себя такой же грязной, как он сам.       Лицо Клауса окаменело. На его скулах заиграли желваки, верный признак того, что внутри него закипает та редкая ярость. Ему не нравилось, когда Рихтер переходил границы. Одно делом служить под началом этого блестящего безумца и быть его верным другом в окопах, и совсем другое, когда этот безумец начинает точить свои когти о единственного человека, который что-то значил. — Этот сукин сын... — прорычал Клаус сквозь зубы. Он притянул Лизу к себе, обнимая её так крепко, что она почувствовала биение его сердца сквозь мокрую рубашку. — Послушай меня. Я поговорю с Тео. Прямо сегодня. Он переиграться в бога. Я напоминаю ему, что больше он тебе не угрожает, слышишь?       Лиза закрыла глаза. Она знала, что если кто и мог остановить Теодора, то только он. Она прижалась щекой к его мокрому плечу, чувствуя, как страх медленно, по капле, вытекает из неё. Пока её щека чувствовала тепло плеча Клауса, пока его руки сжимали её, она знала одно: он не даст ей упасть. Он станет её стеной, её личным убежищем от милосердия и безумия этой войны.       Клаус вдруг шлепнул ладонью по воде, подняв целый фонтан брызг, которые полетели Лизе прямо в лицо. — Эй! — вскрикнула она, отплевываясь и смеясь сквозь остатки слез. — Хватит киснуть, Лиззи! — он задорно подмигнул ей, снова становясь тем самым бесшабашным парнем, каким был до войны. — Посмотри на себя, ты похож мокрый курица.       Он начал брызгаться, как дворовой пес, заставляя её смеяться в голос, Лиза, смеясь и путаясь в тяжелом, намокшем подоле платья, выскочила из ванной. Вода ручьями стекала с неё на паркет, оставляя за собой дорожку из блестящих капель, но ей было плевать. — Ну всё, Клаус! — крикнула она через плечо, задыхаясь от смеха и озорства. — Если поймаешь, раздевать будешь сам, я к этому мокрому тряпью больше не прикоснусь!       Она рванула по коридору в сторону своей спальни, босая, чувствуя холод дерева под ногами. За её спиной послышался мощный всплеск, глухой удар босых ног о пол и тяжелое дыхание. — Считай, что ты свой ручка подписать себе приговор, Лиззи! — гаркнул Клаус.       Его голос, еще недавно хриплый от гари, теперь звенел такой мальчишеской силой, что, казалось, стены дома Ланских вздрогнули.       Он вылетел из ванной в чем мать родила, не заботясь о приличиях или о том, что Алина может вернуться раньше времени. Его ноги в два прыжка сократили дистанци, когда Лиза почти успела добежать до двери, её рука уже коснулась дверной ручки, когда сильные, горячие руки обхватили её за талию. — Попалась! — Клаус сгреб её в охапку, приподнимая над полом. Он открыл спиной дверь и они повалились на кровать, которая жалобно скрипнула под их весом. Лиза барахталась под ним, мокрая, пахнущая мылом, пытаясь отбиться от его щекочущих пальцев. — Ты проиграла, — выдохнул он ей в самые губы, нависая сверху.       Он начал медленно, почти торжественно расстегивать пуговицы на её спине, и его пальцы, загрубевшие от оружия, сейчас были невероятно чуткими. Каждое движение было наполнено такой нежностью и жаждой, что у Лизы перехватило дыхание. Она смотрела на него снизу вверх, но нет. Клаус знал, что ей, его любви, нужно было другое, да, и ему тоже - не обладать ею, а просто вернуть ей ощущение безопасности, которое у неё отобрали, потому резко встал и потянул ее на ноги. Он бережно, почти по-отцовски, стянул с неё тяжелое, промокшее платье, которое с влажным шлепком упало на ковер.       Он достал из шкафа её самую уютную сорочку и помогал ей одеться, как маленькому ребенку, путаясь в ткани и смеясь над тем, как она не попадает руками в рукава. Лиза, почувствовав это безграничное тепло, окончательно расслабилась. Она забралась с ногами на кровать и начала болтать о всякой чепухе: о том, что у них сверху как-то странно скрипит половица, о том, что она мечтала о домашнем приведение в детстве и как любила земляничное мороженое.       За это время, он оделся сам и из своего портфеля достал небольшую коробку с шоколадными конфетами. Клаус сидел у изголовия ее кровати и смотрел, как она одну за одной закидывает конфеты из помятой жестяной коробочки, трофей, который он берег специально для неё.       Они ели их вместе, пачкая пальцы в шоколаде. Лиза смаковала каждую крошку, жмурясь от удовольствия. — Знаешь, — пробормотала она с набитым ртом, — если бы мир состоял только из шоколада и тебя, я бы, наверное, согласилась жить вечно.       

***

      Ужин без хозяйки прошел скомканно: Алина, сославшись на мигрень, так и не спустилась, оставив Лизу и Клауса вдвоем за огромным столом. Лиза почти не ела, пока Клаус не принимался травить свои солдатские байки, заставляя её слабо улыбаться. В конце концов, она уснула прямо в кресле в гостиной, привалившись к его плечу, доверчиво и хрупко. Тогда он отнес ее в спальню, аккуратно укладывая, словно фарфоровую куклу.       Клаус сидел неподвижно, боясь потревожить её сон, пока не услышал внизу знакомый звук: проворот ключа и негромкий, вкрадчивый шепот.       Обычно их распорядок был отточен до автоматизма: Клаус привозил Диану днем, Рихтер являлся к ужину, а после они вдвоем уходили к Рихтеру или в сад. Там, среди ночных теней, Клаус рассказывал ему все насущее, а Рихтер картинно закатывал глаза, потягивая коньяк. Это было их странное, замешанное на крови и старой памяти братство. И только глубокой ночью, когда дом затихал, Рихтер поднимался наверх. Он так искусно создавал видимость того, что спит у себя, что Алина с Лизой могли лишь строить догадки.       Но не сегодня.       Клаус осторожно встал с кровати и выскользнул из спальни, но не пошел к Рихтеру. Он направился прямо к двери Дианы.       Дверь приоткрылась не сразу. На пороге стоял Теодор. Он был без кителя, в одной рубашке с расстегнутым воротом. Его брови были недовольно сдвинуты к переносице, а во взгляде читалось раздражение. Своим массивным силуэтом он почти полностью закрывал дверной проем, словно не хотел, чтобы даже друг видел его любовное гнездышко. — Клаус? — голос Рихтера был тихим, чтобы Диана, наверняка, не слышала. — Тебе не кажется, что для доклада сейчас несколько неподходящий час?       Через плечо майора он видел комнату, залитую мягким светом единственной лампы. На кровати, привалившись к подушкам, сидела Диана. Она выглядела удивленной и слегка испуганной, судорожно натягивая простыню повыше, хотя на ней была плотная сорочка. Обстановка кричала о неоспоримых фактах: на спинке кресла небрежно висел китель Рихтера, а на тумбочке, рядом с недопитым стаканом воды, покоились его тяжелые часы и серебрянные запонки. — Мне плевать на леса, Тео, — так же тихо ответил Клаус, делая шаг вперед, вынуждая Рихтера либо сделать шаг назад, либо закрыть дверь перед его носом. — Нам нужно поговорить. И не о Воронове, а о том, почему Лиза сегодня весь вечер проплакала из-за твоих дружеских намеков.       Рихтер чуть прищурился, его лицо перекосило стоило услышать эту фамилию вблизь рядом с Дианой. Он бросил короткий взгляд назад, на нее, которая во все глаза смотрела на мужчин, а затем снова на Клауса. — Ты забываешься, — процедил Теодор. — Выйди. — Нет, — Клаус уперся ладонью в косяк, не давая закрыть дверь. — Мы поговорим. Или Диана узнает, чем именно занимается её сестра. Как думаешь, ей понравится эта сказка на ночь? Думаю, я смогу ее убедить, что Лизой ты воспользовался, как и ею когда-то.       Воздух в коридоре стал густым от напряжения, готового вот-вот взорваться. - Жди внизу, - вполголоса сказал он.       Рихтер не заставил себя ждать долго. Клаус стоял в полумраке коридора, привалившись плечом к холодной стене, и слышал, как за дверью приглушенно рокочет голос Теодора. — Лежи, принцесса. Это просто служебные дела, — Рихтер произнес это с такой невыносимой, приторной лаской, от которой у Клауса сводило челюсти. — Почему он пришел так поздно? — голос Дианы был встревоженным. — С Лизой что-то случилось? — С Лизой всё в порядке. Просто мой верный пес Клаус слишком буквально воспринял понятие «ночной дозор». Отдыхай. - Тео! - Отдыхай, - повторил он в этот раз с нажимом и через минуту дверь открылась.       Рихтер вышел, застегнутый на все пуговицы, безупречный, поправил манжеты и коротким, властным кивком указал Клаусу на лестницу.       Они вышли на заднее крыльцо. Ночной сад встретил их колючим мартовским ветром. Воздух был сырым, пахнущим прелой землей и скорым дождем. Рихтер молча достал портсигар, щелкнул зажигалкой, и кончик его дорогой сигареты ярко вспыхнул в темноте, осветив его аристократический профиль. — Куришь? — Тео протянул портсигар, его голос был сухим и бесстрастным. — Нет, — Клаус качнул головой, сложив руки на груди. — Тошнит от дыма.       Клаус выглядел на фоне Рихтера чужаком: его домашняя рубашка под тонкой курткой казалась слишком простой, а лицо — слишком человечным. Он был измотан, но в его осанке чувствовалась та мягкая, опасная решимость, которая бывает у псов, защищающих своего хозяина. — Тео, давай без предисловий, — Клаус посмотрел на друга в упор. — Оставь Лизу в покое. Не используй её как рычаг давления на меня или как пешку в своих играх с Дианой. Она не должна бояться, в особенности тебя.       Рихтер медленно выпустил струю дыма. Он посмотрел на Клауса с легким, почти искренним сожалением, как смотрят на ребенка, который верит в сказки. — Пешка? — Рихтер коротко и колко усмехнулся. — Ты всегда был слишком сентиментален, Клаус. Это твоя ахиллесова пята. Ты так отчаянно пытаешься выстроить вокруг этой блондиночки забор из розового сатина, что не замечаешь очевидного.       Он сделал еще одну затяжку, глядя куда-то в глубину темного сада. — Ты защищаешь её честь? Мой друг, ты ведь понимаешь, что спасать там нечего. Лиза — славная девочка, полезная в хозяйстве, но давай будем честны: до того, как ты объявил её своей святыней, она не отличалась строгими нравами. В городе говорят, через её постель прошло достаточно освободителей, чтобы составить целый взвод. Она просто маленькая приспособленка, Клаус. Такая же, как все они. Она спит с тобой, потому что ты её страховка на круто высоте.       Клаус почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он сделал шаг вперед, и его кулаки непроизвольно сжались. Рихтер даже не шелохнулся, лишь лениво стряхнул пепел на мокрую ступеньку. — Не смей, Тео, — прошипел Клаус. — Если ты еще раз позволишь себе намекнуть ей на её «прошлое» или пригрозить благополучием Дианы... — То что? — Рихтер перебил его, повернув голову и его лицо оскалилось. Теодор не сдвинулся ни на сантиметр, дерзко смотря в лицо своего подчиненного. — Пристрелишь меня? Из-за девчонки, которая завтра же найдет тебе замену, если меня не станет? Ты рискуешь нашей дружбой и делом ради шлюшки, Клаус. Подумай об этом, когда остынешь.       Клаус знал, что Теодор говорит так специально. Лжет намеренно, чтобы отравить его привязанность, чтобы сделать его таким же одиноким и циничным, как он сам. Рихтеру было невыносимо видеть, что в этом доме у кого-то есть тихая гавань, построенная не на страхе и запугивание, а на нежности и любви.       Рихтер, заметив, что Клаус молчит слишком долго и слишком опасно, медленно выдохнул облако дыма и театрально вздохнул. Он слегка склонил голову, словно признавая тактическое поражение. — Ладно, Клаус. Остынь, — голос Теодора стал мягче, приобретая знакомые доверительные нотки. — Возможно, я был излишне резок. Твои чувства к этой девочке делают тебя... уязвимым, и это меня беспокоит. Но я признаю, я был неправ насчет её прошлого. Путь это останется на совести сплетников.       Он затушил сигарету о перила и повернулся к другу всем корпусом. — Но пойми и ты: Лиза — часть системы. Она встроена в этот механизм, и она должна делать то, что делает. Мы на войне, а не на детском дне рождения. Однако... я обещаю быть аккуратнее. Я учту её, как ты выразился там? Чувствительную психику? Больше никаких угроз. Идет?       Рихтер подошел ближе и положил тяжелую ладонь на плечо Клауса, слегка сжав его. Это был жест старого братства, клеймо принадлежности к одной касте. Клаус чувствовал вес этой руки, как вес железного ошейника. Он не шевельнулся, не сбросил ладонь, но его взгляд оставался прикованным к темной стене леса за забором. Ты лжешь, Тео. Ты просто меняешь тактику.       Он нутром чувствовал фальшь в этом примирении. Рихтер никогда не отступал, он просто затаивался. Ему хотелось сорвать руку Рихтера со своего плеча, зайти в дом, подхватить Лизу на руки и бежать. Куда угодно, в снега, в Сибирь, в само пекло, лишь бы подальше от этого изысканного яда. Но он знал, что бежать некуда. Он был связан присягой, кителем и этой самой ладонью на плече. — Идет, Тео, — наконец глухо произнес Клаус, не глядя на него. — Я ценю твое понимание. «Я убью тебя, если ты её тронешь», — добавил он про себя, и эта мысль была такой отчетливой, что он почти удивился, почему Рихтер её не услышал. - Я не знал, что все настолько серьезно, мой друг, - Рихтер откинулся на забор, делая затяжку. - Она делает тебя слабым.       Клаус сглотнул, не в страхе, а в пассивной агрессии. Его челюсти были так сильно сжаты, что скрепили с характерным звуком. - Любовь излечает. Она не делает тебя опасным. Точно не любовь это делает.       Тео бросил на него короткий, ледяной взгляд, принимая камень в свой огород.       Рихтер сделал последнюю, глубокую затяжку. Огонек сигареты на мгновение высветил его лицо, хищное, породистое, с тонкими крыльями носа и вечно поджатыми губами. Клаус смотрел на него сбоку, и в голове билась одна мысль: перед ним стоял человек, который никогда не знал сомнений.       В Рихтере всё было выверено до миллиметра, даже то, как он держал сигарету двумя пальцами, чуть отставив мизинец, выдавало в нем берлинского аристократа, чьи предки веками вершили судьбы, не пачкая манжет. Клаус всегда поражался способности Теодора: даже после целого дня в штабе или часов, проведенных в пыльном подвале, Рихтер выглядел так, будто только что вышел от лучшего портного на Курфюрстендамм. Он был воплощением эстетики порядка, за которой скрывалась ледяная, расчетливая пустота.       Внезапно взгляд Рихтера метнулся вверх, к окну второго этажа. Там, в проеме, на секунду мелькнула светлая макушка Дианы, но стоило Теодору поднять голову, как она тут же исчезла в тени комнаты.       Рихтер не рассердился. Напротив, уголок его губ дрогнул в едва заметной, почти снисходительной ухмылке. Он щелчком отправил окурок в сырую траву. — Подслушивает, — негромко произнес на русском Рихтер. Его голос звучал ровно, без напускного пафоса, с той сухой четкостью, которая была присуща высшим кругам Германии. — Любопытство всегда было её минусом. Впрочем, мне это даже нравится.       Он повернулся к Клаусу. — Ты считаешь меня одержимым, Клаус. Но ты путаешь одержимость с ответственностью. Диана, это хаос, который я привел в систему. Она была сломана задолго до моего прихода, и я единственный, кто смог собрать эти осколки во что-то жизнеспособное, - Рихтер поправил перчатку, разглаживая кожу на запястье. — Она боится меня, и это правильно. Страх есть самый честный фундамент для верности в наше время. Но она также знает, что без меня её мир рухнет за один вечер. Я дал ей смысл, Клаус.       Рихтер развернулся и пошел к двери, чеканя шаг по деревянным ступеням. - Пошли в дом, Клаус. Вдруг твоей девице станет страшно в темной комнате одной.        Клаус остался стоять в тени сада, чувствуя, как внутри него растет холод. Он понимал, что для Рихтера Диана была высшим достижением его воли, а Лиза всего лишь досадной помехой в этом грандиозном плане воспитания идеальной верности.